Сказали — идти в отделение. Сказали, Сашу туда привезут.

Встала, пошла. Побежала даже. Была у нее перед Татьяной Николаевной фора, но маленькая и ненадежная. Военный госпиталь — сложный механизм, как игровой автомат в казино. Черт пойми, что там у него внутри крутится, на табло ведь только конечный результат всяких шестерёночных случайностей показывают.

Сегодня она с собой не взяла ни фаты, ни шампика. Из невестинских атрибутов только паспорт. Сегодня все прочее казалось уже клоунадой. Надо было просто вопрос закрыть. Потом отпразднуют, если будет что.

Пробралась в отделение, встретила дежурного врача. Он смотрел на нее странно, видимо, уже был в курсе ситуации. Она у него спросила, как там Саша, не слышно ли чего. Он сказал, сепсис и внутричерепное. Ульяна села у Сашиной палаты гуглить, что за сепсис, чему это мешает. ИИ-шка припугнула ее, что дело серьезное, и Ульяна за это закрыла ее, чтобы не сглазила.

Решила перекурить эту информацию. Встала на лестничной клетке у лифта, чтобы Сашу не пропустить, где все курили, достала сиги: дынька больше не спасала ни хера.

В коридоре у лифта лежал на каталке какой-то еще обритый парень, ждал, куда его распределят, смотрел косо. Из Сашиной палаты вышли его соседи, Серый с пиратской повязкой на один глаз и Леший без руки. Заметили Ульяну, поздоровались через губу, кривенько улыбнулись.

— О, невестыч. А твоего нету тут. Дашь сижку?

— В курсе, — она выбила им по сигарете из пачки. — Я его тут подожду.

— Тебе, может, долго придется ждать. Вон пацана на его место притаранили.

— Если что, я Игорь, — сказал лежачий. — Мне б тоже затяжечку.

Леший с Серым его головой закатили на клетку, чтобы у ординаторской не дымить.

— С Сашей нормально все, — заявила Ульяна. — Это не на его место.

— Ну, дай бог, — пожал плечами Леший, культя смешно дернулась.

— Так ты ж беременная, нет? — вспомнил Серый. — Че ты куришь-то?

— Приходится, — объяснила ему она. — Не мы такие, жизнь такая.

— А че свадьба? — не отставал Серый.

— Ну вот привезут и будет свадьба, — Ульяна затянулась. — Свидетелем будешь?

— Свидетелем? Вон, может, Леший лучше подойдет?

— Я лично не против, — прохрипел Леший.

— А ты че тут, Игорек? — гундосо спросил Серый у лежачего, придерживая для него сигарету. — Какие расклады? Откуда к нам?

— Да какие. Из Волчанска приехал. Из учебки сразу закинули.

— Знакомая хуйня. А че за часть?

— Семьдесят вторая мотострелковая.

— Мясо, короче.

— Мясо и есть. Там чисто пиздец, укры окопались, в каждом доме сидят, в каждом подвале сидят, и эфпивишки все пасут. Без шансов. Нас построили, говорят: не идти в штурма сегодня будет сто ка. Ну, штук. Но лучше сто, чем двести. И ржут.

— Нормальный прайс, кстати, — оценил Леший. — Человеческий.

— А у нас все зеленые, я в том числе. Бабок жалко стало, ну и... Рискнули там.

— Ни хуя не соображает никто, — кивнул Серый. — А бабки только когда выдали, они ж еще карман греют. Не понимает народ, что там без шансов. Ну и?

— Ну и это... Короче, первая группа зашла на бэзэшку, вся легла сразу. Там один кто-то пиздит по радио, типа, триста я, триста, забирайте. Командир просто рацию выключил. Смотрит на нас, говорит, теперь сто пятьдесят уже.

— Так инфляция же, хули, — пошутил Леший.

— А я родикам все слил, чтобы в части не обули. Ну он тыкнул в меня, давай, поехали. Короч, нет бабок. Ну или идти, или они там обнуляли уже, кто мельтешил. Это мы на лету вкурили. Ну пошел, че. Ну и нас там чпыньк, чпыньк. Слышу — жужжит. Ну все, думаю, пизда рулю. Они если цель берут, уже ведут. Успел до подвала какого-то, прыгнул, а они следом мне лимонку, и вот хорошо, она чуть рано ебнула, не успела закатиться. Так что один только осколок прилетел, и в позвоночник, как потом сказали. А тогда очухался, ноги чужие. А я на рации. Ну, думаю, я вас заебу, хуй вы от меня так отмахнетесь, как от того чмошника. Мандел, мандел им, короче, двое суток, наконец ночью на третьи вытащили меня. Отходили ребята с позиций, и кому-то там стало не по хуй, достали. А так из сорока человек, которых строили там, пятеро, что ли, отползли, остальным пиздарики.

— Дак это нормально, зеленых в штурма, так-то, — шмыгнул носом Серый. — Мы то ж самое делали. А хуль, самим, что ли, лезть? Они пока тепленькие приехали, вот их вперед и надо. А то потом расчухают, че куда, проблем не оберешься. Начнут выебываться, а нам разгребай. Старшой орет. Или эти, или вы, загоняйте как хотите. Хотите, идите обнуляйте этих, хотите, сами вместо них.

— Ну а че им там, им цифры надо показывать, — опять вздернул свою культяшку Леший. — Они стрелочки рисуют. Или результаты давай, или активность хотя бы. У них же там отчеты, вся хуйня. Тоже можно понять.

— Цифра, бля, — своим гнусавым, как у детской дудочки, голосом сказал Серый. — Им отчеты, а нам пахота.

— А че, — несмело спросил Игорь с каталки, — и обнулять приходилось?

— Ну там если такая тема, — продудел Серый, — что или их, или тебя. Сам-то как думаешь?

— Я хер знает.

— Ну ты ж видишь, что я тут, — захихикал Серый.

Хыкнули. Помолчали. На Ульяну им было по боку, что рядом стоит слушает. Привыкли уже к ней, что ли.

— А че, тут хорошая хирургия-то? — перевел стрелку Игорь.

— Да не ссы, починят. Как новенький будешь, обратно еще отправят.

— Я не хочу обратно, — сказал Игорь. — Я лучше лежачим, на хуй, останусь.

— А я выпишусь и поеду, — сморкнулся Серый.

— Куда тебя с одной гляделкой-то возьмут? — прохрипел Леший.

— Туда же. К своим, откуда приехал. Там все схвачено. Отношение хорошее. И потом, какая хуй разница, глаз же правый. Как раз жмуриться не надо.

Он засмеялся опять.

— Да ну в жопу, — не согласился Леший. — Я бы вот все, что осталось по бабкам, им зарядил, только чтоб на ноль обратно не попасть. На хуя?

— Да бля... — отмахнулся от него Серый, играя бровью над зрячим глазом. — Да потому что.

— Ну поясни.

— Ну а хуль тут делать-то? Тут нету ни хуя и делать не хуй.

Леший склонил голову набок: ну. Хозяин барин.

Залетел дежурный, наорал на них за то, что Игорька угнали. Затолкали его обратно. Пошли обратно в палату валяться. А Саши все не было и не было.

* * *

День был опять жаркий и тягучий. Вентилятор ездил по кругу, и раскрытая на столе книга трепетала страницами каждый раз, когда он к ней оборачивался. Надо было думать Максиму о завтра, а вместо этого он думал о вчера. Пытался в себе разобраться: как так получилось, что это не он Ульяну пережал, а она его? Почему сбежал?

Из страха за Кирилла, вот почему.

Если бы Ульяна ему угрожала, Максиму, он бы не просто остался, он бы еще и выдернул этот гребаный телевизор из розетки вообще к херам. Сам-то он готов был в теории и к аресту, много раз уже представлял себе, как это с ним однажды произойдет, если вдруг ему прилетит за его принципиальность. Максим и на митинги ходил: и в десятом году, и в двенадцатом, и в четырнадцатом; и когда война началась, они вместе с Мариной тоже на улицу выходили — и каждый раз он был морально готов к задержаниям: брал документы с собой, воду, все по «медузовским» инструкциям. Но все же специально нарываться на аресты он не нарывался, инстинкт самосохранения срабатывал, и если на митингах видел, как ОМОН где-то крутил людей, он себя толпе туда нести не позволял.

Но Максим себя революционером и не считал, он себя считал человеком с гражданской позицией. Это он не ради страны делал: страна-то была все равно обречена, и все эти народные сходы и либеральные выходки ее скатывание в пропасть могли разве что чуть-чуть задержать. Это Максим делал ради себя, просто чтобы знать, что в роковой час в стороне не остался. Чтоб перед внуками потом отчитаться. Для очистки совести, если уж совсем честно. А что, плохо это? Нет уж, лучше так, чем на диване отсиживаться. Ну это ладно, это он. «Не могу молчать» и все такое. А вот Кирюху хотелось бы очень от этого всего оградить, уберечь. Тем более, что в прежние годы и риски были меньше, и надежды наивней. Тогда можно было и побороться, ну или хотя бы сымитировать. А сейчас уже совсем глухое время настало, незачем шеей рисковать. Воспитывал его свободным человеком без страха — и вот, пожалуйста, довоспитывался.

А тут еще это, вчерашнее.

Вроде бы инцидент разрешился; в том, что Ульяна не станет на них стучать теперь, когда он позволил ей как будто бы в этом их споре одержать верх, Максим не сомневался. Ну, нужна человеку символическая победа — пожалуйста, нам не жалко, мы же понимаем, что до конца бьются только те, кому нужно непременно что-то доказать, бьются люди кем-то когда-то униженные — вот им великодушие проявлять в голову не придет, потому что каждое сражение у них — отголосок того самого первого их боя, проигранного. А Максим, в целом, прожил, не только по стечению обстоятельств, но и благодаря собственному моральному компасу (и инстинкту самосохранения, если уж на то пошло, тоже) жизнь без унижений, ну, скажем — без серьезных унижений, — так что и в этом вчерашнем нелепом противостоянии мог вполне себе позволить проявить к Ульяне снисхождение. Получалось, что называется, win-win: ситуация оставалась под контролем, Кирюха был выведен за контур. И, самое главное, разговор о миллионе рублей, который надо было отдать теперь взяткой не врачам — за регистрацию брака, а Ульяне — за молчание, закончился. Выходило так, что Максим, Ульяне как будто бы уступив, на самом деле ее в этой нетривиальной партии переиграл.

Максим дотянулся до кнопки ротации на вентиляторе и отжал ее, и наконец эта хреновина прекратила крутиться невротически туда-сюда, а стала дуть Максиму в лицо. Книга, которую черт уже знает куда перемотало, перестала трепыхаться. Максим откинулся в директорское кресло и улыбнулся себе.

И тут позвонила Марина.

— Максим... — сказала она почему-то шепотом. — Нам надо поговорить.

— Мы уже разговариваем, — спокойно ответил ей он, а внутри что-то замерло.

— Только не начинай орать, хорошо?

— Хорошо. Я вчера проорался уже.

— Я хочу, чтобы ты поехал и снял эти деньги. Для Ульяны.

Максим, хоть Марина этого и не видела, закатил глаза. Опять двадцать пять? Он прокашлялся.

— Зачем? Она что, вернулась к этой теме сегодня?

— Нет. Это я сегодня вернулась к этой теме.

— Марин... Мы же вроде бы нормально разошлись вчера, каждый остался при своем, нет? Она усвоила, что ей от нас ничего не светит. Все, инцидент исчерпан.

Она помолчала. Потом в трубке пикнуло.

— Можешь переключиться на видеозвонок? — попросила Марина.

— Хорошо, давай. Пожалуйста.

На экране возникло Маринино лицо — обездвиженное, как у паралитика. Она переключила камеру — и Максим понял, что она сейчас находится в комнате у Ульяны.

— Так-с. Очень интересно, — прокомментировал он.

— Я зашла... Пыль протереть. И... Вот у нее тут тетрадка на столе. И в тетрадке...

Она навела дрожащую камеру на клетчатые страницы, на которым рукописные буквы на квадратики распадались, видимо, телефон не очень ловил.

— Мне не видно так ничего, Марин. Связь дерьмовая. Что там?

— Я тебе могу прочесть, — сказала она, прерываясь. — Тут вот что. В управление ФСБ по городу Москве, заявление. От Царевой Ульяны Константиновны, дальше паспортные данные ее, она в них запуталась и зачеркнула.

— И что? — спросил Максим, хотя уже всю требуху у него внутри схватило.

— И еще тут вырвано несколько страниц.

Вентилятор жужжал ужасно громко, назойливо, но разогнать воздух у него больше не получалось.

— И что? — как кретин повторил он.

— Я хочу, чтобы ты сейчас поехал и снял деньги. А я ей напишу, что мы согласны ей помочь.

Максим молчал.

— Ты меня слышишь, Максим? — Марина переключилась на фронтальную камеру.

— Я слышу.

— И что ты молчишь тогда?

— Я не буду этого делать.

Под рубашкой потекли по телу из подмышек прохладные ручейки, защекотали. Максим утер лоб. Хотелось заорать. Хотелось спрятаться. Да куда ты спрячешься-то, болван? В домик? Никуда ты не спрячешься.

— Ну значит, я сама поеду снимать деньги. У меня есть на счету.

— Я против. Она нас ломает! Ты понимаешь?

— А мне неважно, против ты или за, Максим. Ты тут вообще ни при чем. Ты и твой эгоизм. Мы не о тебе тут говорим, а о Кирилле.

— Мы о нас обо всех говорим, Марина, — напомнил ей Максим.

— Оставь свои рассуждения на другой раз. Если ты не хочешь мне помочь, просто не мешай, ладно? Просто не встревай. Я вот тебе позвонила, чтобы предупредить тебя просто. Я все равно решила уже все и все сделаю, как считаю нужным.

Это вот ее парализованное лицо. Сколько она эту записку перечитывала, прежде чем ему позвонить, интересно? Наверное, уже всю комнату успела вверх дном перевернуть... Этот ее голос безжизненный.

На короткий миг — вот как разряд статического электричества проскальзывает — Максим ощутил Маринину правоту, но как только разряд — за миллисекунду — погас, он сразу эту не мысль даже, а царапинку на душе взял и заполировал бесследно.

— Марина... Ты понимаешь, что ты собираешься сделать сейчас, да? Ты хочешь ей помочь получить деньги за убийство.

— Замолчи просто, ладно? Просто заткнись. Я тебя прошу. Он не убийца, он жертва. Он такая же жертва, как мы все. Убийцы ты сам знаешь, где сидят. Наверху. Все, Максим. Увидимся вечером. Спасибо тебе большое за помощь.

Экран погас. Максим отложил телефон, но еще смотрел на него, никак не мог оторвать взгляд, пока в дверь не постучали. Максим чуть не подскочил в своем директорском кресле — так громко ему было. Кто так стучит, с какой стати?

— Максим Павлович?

— Женский, просительный. Галина. Вот еб твою мать, Галина Игоревна, ей-богу.

— Я занят! — крикнул он.

— Галина пошуршала и исчезла.

Просто нет больше сил с Мариной бороться, сказал себе Максим. Можно было бы сейчас упереться рогом, запретить ей снимать деньги, ехать домой ругаться... Но ее теперь тоже, что ли, об колено ломать? Нет сил больше. Во-первых, он свою позицию четко обозначил. Не юлил, не увиливал, в лицо Ульяне все высказал — и не раз, и не два. А потом... Она против них развернула государство со всем его репрессивным аппаратом, это не с ней противостояние, а со всей этой махиной, тут не просто силы неравные, тут сопротивление бесполезно. Тут по-другому надо мыслить: отойти, чтобы войска уберечь. Что ты несешь, какие войска, при чем тут войска?.. Ну а Ульяна что, вот что Ульяна? Что она кому докажет? Пусть уже Марина швырнет ей эту кость, и черт бы с ней. Пусть, зато она пропадет из их жизни, сгинет туда же, откуда нарисовалась, а в семье у них опять будет мир, потому что, если уж до конца быть честным, и тут Марина права, то нету ничего более важного в человеческой несовершенной жизни, чем мир в семье.

* * *

Первой появилась неприметная тетка в штатском с такой короткой стрижкой, какие люди себе не от хорошей жизни делают, у Ульяны так в школе училки носили. Чисто женщина-мышь. У нее в руках папка была из кожзама и планшет. Зашла в ординаторскую, навела справки, и двинула к Сашиной палате. Ульяна ее издалека еще заприметила, из другого конца коридора. Сердце екнуло, сразу догадалась, что за птица.

— Вы — невеста? — спросила у нее тетка.

— Я, — ответила Ульяна.

— Ну ясно. Я из ЗАГСа. Жениха вашего, Артур Иванович сказал, сейчас доставят. У вас все документы при себе?

— А какие документы? У меня паспорт только. Ну и вот УЗИ.

— УЗИ мне не нужно. На жениха документы у кого?

— У больницы, видимо, — растерялась Ульяна.

— Ладно, уточним. Насчет оплаты государственной регистрации в курсе?

— В курсе.

Она смерила Ульяну таким взглядом, как менты таджиков меряют, но сказать больше ничего не сказала. Посмотрела на часы, покачала головой недовольно, цыкнула, и тут же у лифтов, как по команде, началась суета.

— Вон везут.

И только в этот момент Ульяна по правде поверила, что победила. Что сломала их всех — и Артура Ивановича, и Алексея Алексеевича, и дядю Максима, и Сашину маманю. Все висело на сопле, все могло кончиться жутко, все они могли на ее разводку не повестись, и тогда выкинуло бы Ульяну в кювет, и все, пиздосики. А получилось наоборот: вон они бегают, суетятся, все купились, все крутятся, все у Ульяны пляшут. Так-то, сучки. Удача любит храбрых, а терпил во все щели ебут.

Она кинулась к Саше.

Добежала — и не узнала.

Он был серый, на щеках у него капли пота болтались, глаза вытаращены, зрачки как иголкой проколоты. На голове красный бинт, в руке катетер, рядом на палке мешок пластиковый с какой-то бурдой. Каталку везли два врача, позади вышагивал Артур Иванович. Ульяна встроилась в процессию.

— Саша! Сашенька...

— Ульяш? — он перекатил свои вытаращенные глаза на Ульяну: узнал.

— Ты как?

— Я анестезиолог, здравствуйте. Мы ему налоксон вкатили и флумазенил, обезболивание сняли, у вас минут двадцать будет, потом обратно поплывет, так что затягивать не рекомендую, делайте, что хотели, и все, — ответил ей сумрачно один из врачей, черноголовый.

— Давайте в палату его, чтобы люди не пялились, — приказал Артур Иванович; на Ульяну он внимания не обращал.

— Мы жениться будем сейчас, Саш, да?

— Да? Давай, — он моргнул. — Я только... Ульяш... Я тебе хочу... Только тебе хочу... Я хочу рассказать...

— Ты расскажешь, да. Давай мы быстренько сейчас... А потом все расскажешь, ладно? Что хочешь.

В дверях ждали Серый с Лешим, расступились, дали заехать каталке, потом тоже втиснулись.

— Здорово, — жмурясь, сказал им Саша. — А я жениться буду. Сейчас прямо.

— Ебать ты ферзь! — с уважением кивнул ему Серый.

— А я вот как раз у тебя свидетелем буду, — просипел Леший. — Нормас?

— Ага... Давай...

Женщина-мышь обратилась к Артуру Ивановичу, попросила доки. Тот достал файлик какой-то, из него бумажки на Сашу.

— Тут копии, оригиналы потом вам барышня донесет, — пояснил он. — Алексей Алексеевич просит не усложнять, у нас тут обстоятельства.

— Я все понимаю.

— Ульяш... Я хочу тебе рассказать кое-что...

— Да-да. Сейчас. Скоро, Саш...

Зажужжал телефон у кого-то, Ульяна поискала взглядом, у кого так некстати — наткнулась только на кривую ухмылку Серого; а потом телефонная дрожь дошла через сумку, поняла, что у нее и звонит. Схватила — Татьяна Николаевна. Скинула ее. Та снова зазвонила, прямо сразу же, и Ульяна тогда отрубила телефон вообще на хер, чтобы не мешало.

— Так, ну что, молодые? — скучно произнесла женщина-мышь. — Готовы?

— Готовы, — сказала Ульяна.

Саша молчал, сглатывал, потел. Пот затекал ему в глаза, он жмурился. Ульяна взяла его за руку. Ладонь у него тоже была вся мокрая и холодная, но отпускать ее было нельзя.

— Погнали, — сказал Леший. — Тададада... Тададада... Та-та та-да-та та-да, та та да, та-та-та, та-да...

— Это че? — спросил Серый.

— Это же Мендельсон, марш.

— Спасибо, объяснил. А то так хуй б мы тут поняли.

— Так! Тихо! Дорогие Ульяна и Александр. Я рада приветствовать вас здесь в этот знаменательный и волнительный день, который станет одним из самых важных в вашей семейной жизни, — отработанно завелась женщина из ЗАГСа. — С этого дня вы будете строить свой особенный, прекрасный и многогранный мир, имя которому — семья! Семья это союз любви и верности...

— Минут пятнадцать осталось на все про все, — сказал ей анестезиолог. — Плюс-минус. Может, без прелюдий обойдемся?

Мышь вопросительно взглянула на Ульяну: что Саша тут особо не участвует, она поняла уже. Ульяна кивнула.

У кого-то телефон стал наяривать жесткую электронику. Ульяна вздернулась, завертелась. А это у Серого — и он подошел.

— Але? Да? Кого? — скорчил он дебильную рожу, удивился как будто бы. — Сашу? Саш, тебя.

— Это кто? — вскинулась Ульяна.

— А это его мама, — улыбнулся ей Серый. — Саш, тебя мама к телефону.

— Мама? Правда? — Саша перестал щуриться, расслабился на секунду.

— Как? Саш, подожди... — Ульяна хотела метнуться, перехватить мобильный, но Серый его из рук не выпускал, так и поднес сам трубку к Сашиному уху.

Саша склонил перемотанную голову к мобиле, скосил глаза к динамику. Попытался улыбнуться матери.

— Мам... Привет. А я женюсь вот. Ага. На Ульяне.

— Не... Не... Саша... Ниии... — запищала, заверещала трубка, как крыса, которую сапогом давят.

Ульяна сжала кулаки. Серый не отводил взгляда от нее, ржал, гондон, мудила, это он специально все, это он подстроил. Ульяна тогда вместо того, чтобы Серому выцарапать зенки его наглые, взяла опять Сашу за руку.

— Почему, мам? Я хочу. Я сам хочу. У нас это... У нас ребенок же будет. Да я норм... Я не под наркозом. Мам... Я решил... — заспорил из последних сил Саша с матерью. — Мам, я на этот раз сделаю, как сам хочу. Да. Ты не злись, мам. Ну что ты ругаешься? Ладно, короче... Это... Приезжай, мам. Давай. Я буду ждать. Ну все. Все.

Он посмотрел на Ульяну — глаза блестят, промокли. В этой своей шапочке из бинтов, опухший, он на секунду показался Ульяне красивым — потому что за нее заступился. На секунду только, потом вспомнила про ноги и вообще про все.

— Она с тобой хочет поговорить, Уль...

Ульяна кивнула. Серый зло ухмыльнулся, харкнул и втянул обратно в себя харкоту, покачал головой, но трубку ей отдал: на, бля, так и быть. Приложила ее к уху, и сразу хлынуло оттуда гноем.

— Ты что делаешь?! Ты какое на него право имеешь?! Ты никто, никто! Вот когда у тебя будет свой сын, тогда! А сейчас... Я им все, все отдала! Сына отдала! А ты что?! При чем тут ты?! Всю жизнь, всю жизнь ждала, чтобы хоть что-то! Сыночка им отдала! А ты! Я тебя прошу, прошу тебя...

Она там рыдала, что ли? Хотела разжалобить, что ли, Ульяну? А у Ульяны не было жалости, ни на донышке. Была брезгливость.

— А уже поздно, Татьян Николавна. Опоздали, получается, — она отключила телефон и в руке зажала, отмахнулась от Серого. — Потом отдам.

На нее все пялились — и мышь из ЗАГСа, и Артур Иванович, и свидетели. Только Саша смотрел куда-то вдаль, в стену.

— Давайте сделаем уже все, а? — попросил он. — Болит сильно.

— Дорогие Ульяна и Александр, — обратно завелась тетка. — Соблюдая торжественный обряд, перед государственной регистрацией брака я обязана спросить: является ли ваше желание вступить в семейный союз взаимным, свободным и искренним? Прошу ответить вас, жених.

— Да, — промычал Саша, цепляясь за Ульяну.

Она пожала его лапку, влажную, почти ледяную.

— Прошу ответить вас, не...

— Да, — сказала Ульяна.

— Я предлагаю скрепить ваше желание подписями в государственном акте...

Снова принялся вопить телефон Серого, но Ульяна его уже на второй ноте придушила.

— Я предлагаю вам скрепить ваше желание подписями в государственном акте о браке. Право первой подписи предоставляется невесте.

Она раскрыла планшет: там было уже распечатанное свидетельство о браке, все Ульянины данные аккуратненько вбиты, Сашины нет времени проверять. Ульяна взяла ручку, поднесла, куда эта мымра показала, стала подпись ставить — ручка не пишет.

— Не нервничайте, — сказала тетка. — Бумагу прорвете. На, распишите ее вот тут вот.

— Я не нервничаю.

Расписала у себя на ладони, ручка закровила синим. Ульяна быстрей, пока не перестало опять писать, черкнула вроде свою подпись. Посмотрела — чья это подпись? Как чужая.

Отдала ручку Саше. Как он сможет, своей вялой рукой?

— Красивенько только сделай, — попросила она его.

— Он напрягся, накалякал там что-то.

— Так. И вот в свидетельствах... Ага. Ну. В полном соответствии с законодательством Российской Федерации ваш брак считается зарегистрированным. Я объявляю вас мужем и женой, — монотонно пропела мышь.

— Дожала, — хмыкнул Серега. — Вот баба.

— Я сам... — насупился Саша.

— Да ладно, ладно... Сам. Ферзюга, — Серый улыбнулся, потрепал его по плечу, а потом зыркнул на Ульяну. — Трубу верни.

— Ульяна шлепнула ему по ладони его телефоном.

— Молодожены, можете поцеловаться, — разрешила женщина-мышь.

Ульяна наклонилась к Сашиному лицу. Пахло лекарствами. Она дотронулась губами до его губ. Он напряг их, но это был не поцелуй, а что-то другое. Щека испачкалась о его холодный пот. Жглось, как спирт. Ульяна подождала так секунду, потом выпрямилась. Что делать дальше, она не знала.

— Я рассказать хотел... — прошептал Саша.

— Так, ну я свидетельства тут оставлю. И по оплате тогда...

— Можно мне с ним поговорить? — спросила Ульяна.

— Ну мы наверное подождем, Артур Иванович? — предложил анестезиолог. — И потом обратно его в реанимацию заберем.

— Сами решайте. Мы свою часть, так сказать, выполнили. Все, поздравляю, — зам главврача наконец удостоил Ульяну взгляда. — Ну что, Ульяна Константиновна, я надеюсь, вы всем довольны?

— Да, спасибо.

Он вышел, и вся свита за ним вышла. Только Серый задержался, словно боялся Ульяну с Сашей наедине оставлять. Но у него опять заголосил телефон, и он пошел разговаривать к лифтам.

Саша ловил ртом воздух, нашаривал Ульяну глазами.

— Ну что ты, что? — спросила она у него.

— Голова болит, знаешь, как... Ульяш... Ты не злись... А ты вот как думаешь... Я если умру, я куда попаду? В ад?

— Дурачок... Ну какой ад? Нету там никакого ада... — пообещала ему Ульяна. — И чего ты вообще умирать собрался, с какой стати? Ты вот об этом хотел, об этой ерунде?

— Ну...

— Я тебе запрещаю об этом думать! — сказала Ульяна, как в каком-то кино героиня какому-то герою, кажется, в похожей ситуации говорила.

— Я такое... Такое видел там... Ну... На нуле и... И вообще. Я мало был, но такое... И делали мы. Тоже. Я не хотел, Ульян. Я не хотел... — он издал странный звук.

— Саш, брось. Саш, не надо.

— Нет, надо. Я хочу, хочу сказать. Мы там делали... Я... Это плохо. Мы там знаешь, что... Болит сильно... Больно.

— Ульяна снова твердо взяла его за руку.

— Не надо. Мне не важно, что ты там делал. Ты все правильно там делал. Там война, и там все так делают. Это приказ. Ты выполнял, и все тут. Точка.

— Я эти сны... Вижу все время... Я думал, это сны просто... — залепетал Саша. — Я вот это хотел... Рассказать тебе. А то снится и снится... Может, думал, если рассказать, оно полегче как-то... Ну, знаешь... Камень с души, типа...

— Саша! — остановила она его. — Это сны.

— Это сны, а то не сны... Ульяш... Ты где?

— Саш, ты бредишь просто. Саш... Все хорошо. Давай, я доктора позову, ладно?

Саша доктора испугался. Глаза у него блуждали, искали как будто тут в палате какую-то другую Ульяну, знакомую, которая его бы до конца дослушала.

— Нет, я еще не успел... Я тебе, тебе хочу. Мы их... Мы с ними там, знаешь, что? Что делали...

— Какая разница? Там враги! Ты с ними то, что с врагами! Чтобы они сюда не пришли, к нам! Да они вообще не люди, Саш! Забей! Делал и делал! Ради нас делал!

— Ты же беременная, да? У нас будет маленький... Я хочу, чтобы он знал, понимаешь... Что это такое, что это такое... Если я умру. Голова... Лопнет...

Он зажмурил глаза, потом снова открыл, но они у него закатывались под лоб. Он расцепил пальцы, выпустил Ульяну, она его подхватила обратно, попыталась удержать, но он выскальзывал, он уплывал от нее на своей больничной каталке в море.

— Да. У нас будет, будет маленький. Ты не умрешь у меня, это раз, окей? А если... Ну, когда-то там... То он будет знать, что у него отец герой. Что отец у него был настоящим героем. Что Родину защищал. До последнего. И все. И точка. Понятно? Ясно?

Саша не ответил уже, слова ему больше не давались, только мычать еще мог. Ульяна подергала его, он только громче замычал, потом задрожал. Она поняла, что плохое что-то творится, крикнула врачей, те добежали от курилки, матюгнулись и покатили Сашу, не прощаясь, к лифту. Ульяна по коридору еще за ними успевала, заставляла себя на Сашу смотреть, а в лифт она уже не влезла. Дверцы сошлись и стукнули, в шахте завыло. Она осталась на лестничной клетке. Там еще стояли Серый и Леший. Серый отвернулся, Леший стрельнул у нее сигу.

Ульяна постояла с ними чуть-чуть, потом поняла, что больше ей тут делать нечего. Стала спускаться по лестнице вниз. Ее качало и тошнило ужасно, но почему-то казалось, что вырвать нельзя, надо это все в себе удержать.

— Вот те и хуй Шредингера, — прогундел сверху голос, как у детской дудочки.

* * *

До Саши они дозвонились, когда поезд уже к вокзалу подъезжал.

У Саши был такой голос свистящий, как у соседа Татьяниного в детстве. У него рак горла был, ему в шее дырку сделали, и он через эту дырку курил и присвистывал. И когда говорил, воздух в эту дырку уходил, и вся сила голоса вместе с ним, затыкать приходилось. Долго тот сосед не прокурил. Услышала она Сашин свист и засмущалась: что-то знакомое. Узнала и обратно забыла.

Потому что головой думала только об Ульяне: чтобы она сдохла.

— Таня... Тань. Ну как, действует?

Хорошо, дополз все-таки состав до вокзала, открыли вагонные двери, и какой-никакой воздух зашел в вагон. Воздух ей больше капотена помог. Не так хоть кружиться стало. Она поднялась осторожно на ноги. Ноги вроде несли.

Проводница еще раз уточнила, не надо ли скорую вызвать, но Татьяна твердо ей сказала, что обойдется. Виталя взял ее под локоть, и они потихоньку пошли по перрону. Потом устала, прислонилась к колонне и снова потребовала от Витали набрать Сашиному соседу. Тот ответил, рассказал, что все уже состоялось, ничего-то уже не попишешь.

Виталя посмотрел на нее жалостливо, но Татьяна от этого его взгляда только рассвирепела. Не надо было тут никого жалеть, надо было дальше драться.

— Дак куда хоть, Тань?

— Туда. В больницу. Сашку повидать надо. И навестить, и мозги ему хоть вправить. И с ней, с ней поговорить хочу. Трубки она мне бросать еще будет... Поглядим еще.

Спустились в метро. Огляделись, разобрались кой-как. Поехали. Поезд помчался по туннелю, присвистывая.