— Вологда! Вологда, прибываем! — заглянула в купе проводница.
Ульяна оторвалась от рилсов, выглянула в сплошное, без форточек, окно: там плыли силикатные гаражи и пятиэтажки. Поезд мягко, скальпелем входил в Вологду. Она еще раз проверила сумку — не украли ли деньги — и встала.
Приехали.
Вагон застыл почти напротив сказочного вокзала, кремлевского сладкого подарка. Люди стали выливаться на перрон, разминать затекшие конечности. Кого-то встречали. Ульянина мать не смогла магазин оставить.
У вокзала стояла группка разновозрастных мужиков в военной форме. Ульяна только мельком их окинула взглядом и поняла — этих еще только туда везут. Это были пока что просто обычные мужики, на которых камуфляж напялили, а не ходячие мертвецы.
Удобно все-таки людей поездами возить, за раз много влезает.
Дядьки в форме на Ульяну никакого внимания не обратили. От Ульяны женского ничего не исходило сейчас, вообще. Еще когда с утра зубы чистила в вагонном сортире, в зеркале увидела тетку. И ничего, не испугалась даже. Вообще как-то было на все насрать.
Сколько она в Вологде не была? Неделю?
А казалось, что с детства не бывала. После Москвы тут было как-то пыльно, тихо, пусто, очень спокойно. Вот спокойствие Ульяне понравилось. Понравилось, что машины едут медленно, что люди снулые, что голосов на улице так мало, что можно к каждому прислушаться и разобрать, что не склеиваются они все в единую массу. Понравились трещины на асфальте, а в них трава, понравились пузаны с борсетками через плечо, понравились потные женщины с красными харями, тонкие девчонки с пацанскими лицами, только обкорнанные парни с прозрачными глазами не понравились — Сашу напоминали.
Пошла домой, посидела. Потом легла, рилсы смотреть. Когда попадался гороскоп, Ульяна его сразу дальше проматывала, неинтересно. Ржачные рилсы тоже все были тупые, не улыбало. Вставала только поблевать.
Потом ей написала Крис, позвала на пиво. И вот только тут какой-то добавили в день цвет. Кристинку ей хотелось увидеть и послушать хотелось. Кристинка была у Ульяны как щенок у беспризорника.
Ульяна собрала себя, стала накрашивать лицо. Сделала себе глазки, сделала себе губки. Реснички сделала. Выглядело как маска. Пока красила, забыла, зачем ей это было нужно. Но на встречу все-таки пришла нарядная.
Пригласила Кристинку в кафе. А че, деньги были — заняла у Саши из памятника. Взяли по «Балтике». Крис смотрела на Ульяну так, как будто Ульяна никуда не ездила, по-старому. Ульяну это устраивало.
— Жалко его, — ойкнула она, когда Ульяна ей сказала про Сашу.
— Ага.
— Ну не чокаясь тогда, да?
Вот и помянули, получается. Но Крис долго про смерть не могла, из нее слишком жизнь струячила. А Ульяне не знала, что рассказывать. Да и вообще, не за этим как бы.
— Ну ладно, а ты че?
— Да че я ... Ну с этим все, понятно, тут еще один нарисовался, прямо на улице познакомился, Денис, короче, ну тоже, что называется, не семи пятен во лбу, экспедитор, зато подкачанный такой, приятно потрогать. Ну то есть, я его там про сериальчики спрашиваю, он вообще ни хрена не видел, чисто такой, знаешь, хуй-пизда-Джигурда, но на лето так вроде нормик, затусить, а то одной сидеть че-то как-то это...
Ульяна кивала, улыбалась ей даже, чтобы не спалиться, что плохо понимает, о чем Кристинка говорит. Но все равно, просто посидеть рядом с Кристиной уже было целительно. Кристинка крылышками трепыхала, лапки потирала, по сторонам осматривалась, за три дня очухалась и все ей было интересно, а Ульяна смотрела на нее из своего янтаря окаменелая и пыталась вспомнить, как это и зачем.
— Только жрать нечего, — вздохнула Кристинка, — а так все, в принципе, заебись. Ты сама-то чем теперь будешь заниматься?
А Ульяне ничем не надо было заниматься. Она могла теперь просто валандаться. Но представила себе, как круглые сутки валяется и рилсы крутит, и опять затошнило.
— Че там с салоном нашим, кстати? — спросила она.
— Ну ничего. Я мимо шла, на нем написано, что продается прям вместе с оборудованием. Но тут за три дня никто не купит сейчас.
Три дня назад Ульяне было весело и лихо думать о том, как она придет к Анатолию Сергеевичу и кинет ему бабки в лицо, как тот охренеет. Вот бы снова это почувствовать. На, сука, поувольняй тут еще меня. Теперь я здесь буду хозяйка, и я буду решать. А ты — ну-ка живо собрал манатки и съебался из кадра! Ульяна прислушалась. Вот как со дна колодца эхо от «Ау!» возвращается — так же аукнулось слабенько в ней давешнее предвкушение того, как она будет Анатолия Сергеевича топтать. Но это все же было что-то, хоть какой-то звук.
— Я его выкуплю, — сказала она Кристинке. — Выкуплю и обратно тебя на работу возьму. И платить тебе буду в два раза больше.
Кристинка аж вспыхнула, так обрадовалась.
— Реально?!
— Ну.
— Ульяныч! Можно, я тебя поцелую? Если че, могу и взасос!
Они обнялись.
Кристинка прижалась к ней всем телом, трепетала от счастья. Получалось, что с этими бабками можно было что-то путное сделать. Ульяна не отпускала ее от себя, грелась.
В похоронном агентстве Татьяна вдруг забеспокоилась, что они Сашу так представят, что будет всем видно: безногого хоронят. А ей не подходило, чтобы люди видели. Не потому что за Сашу стыдно стало, а просто вот... Ну чтобы ему еще что-то хорошее сделать напоследок. Чтобы красавцем хоронили.
Вот и стала с ними ругаться, чтобы дали еще две подушки и уложили их так, как будто ноги, а сверху покрывальце чтобы какое-то. Те стали говорить, что подушка полагается только одна, в голову, и так уж она атласная, хотите — из дома несите. И Татьяна принесла из дома две перьевых хороших подушки, только что купленных, и сделала из них Саше ноги под одеялом.
Так-то его и прихорошили, и расчесали аккуратно, чтобы шрамов на голове не было видно, а лоб спрятали под бумажный венчик с образом Христа. Хоронили в парадной форме, купили ему с отцом, а в руки Татьянина мать ему свою икону Николы Угодника дала.
Он лежал в гробу нарумяненный, только глаза глубоко запали, не похоже было из-за глаз на спящего. Сидела Татьяна рядом с ним, сидела, и все вспоминала: и свинку, и краснуху, и слизней на капусте, и как в лесу потерялся, и двойки по математике, и «Дядю Степу». Любовалась на пластмассового пупса в гробу, а только пупс это не был Сашкой. А где Сашка ее тогда был?
Нигде.
Опять поправила ему значки на груди, погладила чужую руку. Проверила — не вылезает ли из-под бумажки уродливый бурый шов? Нет. Все красиво было, все было прилично. По-людски.
Не хотела вспоминать, а вспомнилось, как Сашка на нее смотрел от военкомата, от автобуса, куда она его привела. Смотрел так, как будто это розыгрыш, как будто сейчас все отменят и домой отпустят обедать.
Ну вот, потом все приехали, подняли гроб на плечи, погрузили его в автобус, попылили на Козицинское кладбище. Как с большой дороги свернули, автобус стало на ухабах покачивать, и люди все, сидевшие в автобусе у гроба, мотались тоже вправо-влево, а сам гроб был хорошо приделан, ровно стоял.
Приехали на кладбище, а там этих могил! С флагами бело-сине-красными. Даже как будто и не кладбище, а парад. И венки, венки. И фотографии, фотографии. Все мужские лица. Ну и где-то в самом конце, у деревьев уже, сделали для Сашки место. Вместе со всеми, на Аллее Героев. У Сашки уже устроено было, только гроб положить, а они там уже еще дальше копали.
Как вылезли из автобуса, матка зарыдала.
— Вот, Санечка, ведь сколько людей пришло с тобою проститься, все тебя любят, а ты и не увидишь, — говорила он ему.
— Мам! Иди хоть за гробом, а не обгоняй! — цыкнула ей Татьяна.
Ей тоже было Сашку очень жалко, но сейчас Сашке больше было нужно, чтобы все достойно прошло. Он все ж таки боец, погибший. Надо его было чинно похоронить, как положено. Вот она для этого все сделала, что могла, Виталя-то запил, как узнал, ну и поминай его, как звали. А приготовления все на ком? На Татьяне. Татьяне и гробовщиков рассчитать, и место подтвердить, и с батюшкой договориться, и могильщикам бутылку, и всем. И захочешь поплакать, а в голову ерунда лезет. Специально вот пораньше перед гробом села, чтобы прочувствоваться, а вспомнила не то.
Ну вот, дошли. Поправила Виталю, дала Теме подзатыльник, матери сделала замечание. От военкомата был какой-то мужик в погонах, он подошел уже к погребению вместе с батюшкой.
Это хороший был день для похорон-то, не жаркий, облачка белые заслоняли солнце иногда, листва шуршала на деревьях, которыми могильное поле обсадили, спрятали от дороги, и птицы чирикали. В такой день на даче хорошо.
— Ну вот, Сашка, теперь тут будешь, — сказал сыну Виталя, когда гроб донесли.
— Лазаренко Александр погиб при выполнении своего воинского долга на специальной военной операции, — раскатисто произнес военный. — Защищая наше Отечество от врага. Вечная память герою.
Пожал руку Витале, передал слово попу, и пошел к другим таким же людям через двести метров.
— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего Александра, — запел батюшка. — Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.
Батюшка был молодой, русый, в очках, бороденка у него была жидкая совсем, как будто он ее никогда не сбривал, а голос низкий, ладный. Прочитал первую часть, а потом шепотом подсказал тем, кто рядом с ним стоял:
— А теперь вместе... — и подал пример, как ноты петь. — Вечная память!
— Вечная память! Вечная память!
И только потому что Татьяна за всеми приглядывала, еще издалека увидела она Ульянку. По росту узнала ее и по походке. Ульянка торопилась, не по-кладбищенски шла, не чинно, а как будто за хлебом вышла. Добежала, встала, не поздоровалась. Одета она была черт-те во что, чуть ли не в джинсы. Татьяна ей выволочку тут устраивать не стала только из уважения к похоронам. Позволила постоять. На Татьяну она не смотрела, смотрела на Сашку. Кто-то ей сказал, небось, Виталя.
Допели молитву.
А Татьяна, пока пели, поняла одну вещь. И эта вещь так стала ее колоть изнутри, так резать, что она ее в себе не удержала, хоть и пообещала себе похороны не портить. Встала у Сашкиного изголовья, и когда Ульянка подошла к ней целовать на прощание Сашку в лоб, она ей прошипела:
— А ты меня обманула ведь. Сказала, что в другой день поедешь. Ты меня ведь если б не обманула, я бы еще его живым застала. Хоть поговорили бы с ним, успели.
— О чем? — спросила у нее Ульянка, не глядя.
— А о тебе. Отговорила бы, был бы живой сейчас. Если б не твоя свадьба, наш Сашенька жив бы был!
— Ульяна пожала плечами.
И только тут у Татьяны глаза открылись, оттуда хлынула вода, и она зарыдала в голос.
Попросили Кирюху специально пораньше на сей раз вернуться; Марина запекла в духовке свинину с чесноком, которую он с детства обожал, картошечку обжарила. А он все равно опоздал, и свинина окоченела.
Забежал в ажитации. Телефон у уха, мурчит туда упоенно:
— Прости, кошечка, я сегодня на домашнем. Да я после вчерашнего просто битый пиксель. А завтра я восстану из мертвых и обещаю на твоем сете быть в фан-зоне со светящимися палочками и порнстар мартини! I’m your biggest fan, ты же знаешь! Да, мадам Диана, вы сможете меня наказать. Ну прости, пожалуйста. Живу мечтой о встрече.
— Наконец, помыл руки и заскочил в кухню.
— Вау! Это в мою честь, что ли, такое пиршество?
— Ну конечно! — улыбнулась ему Марина. — Голодный?
— Как зверь.
Он набросился на эту свою детскую свинину, заурчал прямо, а Максим только подлил себе виски снова.
— Может, хватит? — попросила Марина.
— Он сделал глоток — опять большой, больный — и сказал сыну:
— Кирюх... Мы с мамой с тобой хотели поговорить.
— Валяйте, говорите! — позволил Кирилл.
— Мы считаем, что тебе надо уехать из страны.
— Опять двадцать пять! Это с какого перепуга?
— Потому что... Повестка висит. И с Ульяной... Кто ее знает, Кирилл. Кто его знает.
— Кирилл перестал рвать зубами мясо, отложил прибор.
— Вы че, фор риал? Это на сколько?
— Ну... Вообще уехать. Совсем.
— Я не могу, па! — засмеялся Кирюха.
— Ну не совсем, — вмешалась Марина. — Не совсем! Пока это все не успокоится...
— Я не поеду никуда, — запротестовал Кирилл. — Вы что, перегрелись, что ли? Куда я поеду?
— Не знаю, куда. Куда хочешь. Можно в Грузию сначала, по проторенной...
— Я не хочу ни в какую Грузию! — улыбка у него так и присохла. — Че мне там делать?!
— Ну не в Грузию, а в Таиланд! На Бали. Сколько вон нашего народу на Бали, — Максим сделал еще один глоток. — И всех все устраивает!
— Не хочу я никакого Бали, блин! Там тухло! Они старчиваются там все! Я не хочу в гриб превратиться!
— Париж, Нью-Йорк, Лондон... Да весь мир открыт, Кирилл! Весь мир!
— Кого я там знаю? Я там никого не знаю! Какой еще Нью-Йорк, ты бредишь, что ли?! — голос у него сорвался.
— Я так это... В качестве примера... — смутился Максим.
— Меня на работу взяли! Я хотел вам сказать... Я думал, в честь этого ужин... Я третий раунд прошел, с заместителем генерального... Меня на двести пятьдесят штук берут! Меня! Берут! И там перспективы...
— Максим опять пригубил.
— Везде перспективы, Кирюх... Тут прошел, и везде пройдешь. Ты у нас мозг...
— Я никуда не поеду, — вдруг другим совсем голосом, жестким, взрослым, сказал ему сын.
— Поедешь, — таким же голосом ответил Максим. — Поедешь как миленький. Или поедешь, или в армию пойдешь.
— Бред! Да сколько можно-то? У меня девушка тут... У меня тут все. Друзья... Чего вы меня выпихиваете?
— Да потому что тут никогда уже не будет нормально!
— Тут и сейчас — окей! Мне все нравится!
— Окей? А мы не хотим тут сидеть и трястись за тебя! — крикнул ему Максим.
— А не надо! Не фига сидеть и не фига трястись! Это ты, ты ссышь! Ты, а не я! А со мной все нормально будет!
— Диана приедет к тебе. Если любит. И вообще... Девушки... Ну, девушки... — впервые сказала слово Марина.
— Ма! Ты-то куда?! Че ты лезешь в наш разговор?!
— Не смей так общаться с матерью! — рявкнул Максим. — Не смей, ясно тебе или нет?!
— Да иди ты на хер, па! Ты-то как сам с ней общаешься? Учить меня еще будет! Сидит бухает сам и еще че-то тут...
Он с отодвинул от себя тарелку со свиными ломтями, подскочил и хотел бежать, но Марина раскинула руки и поймала его.
— Пожалуйста! — попросила она. — Ну пожалуйста!
— Что «пожалуйста»? — загрохотал Кирилл басом. — Что?!
— Это другой был человек, не Кирюша; посторонний кто-то.
— П-пиздюк! — взревел Максим. — Пороху ты не нюхал потому что! Что ты знаешь-то? У нас рефлексы потому что! С рождения! С молоком матери... «Ссышь!» А вашему вот поколению их приобретать еще! Ну ничего, приобретете... Никуда не денетесь!
— Мальчики...
— К-какие на хер мальчики? Посмотри вон, лоб какой! И ни-хе-ра думать не хочет! Трахаться он хочет!
Марина всхлипнула.
— Это просто время такое... Нам надо его просто переждать... Оно не навсегда... Это скоро кончится уже. Скоро, я чувствую. Это не может долго продолжаться... Это противоестественно — то, что происходит. И он долго так не протянет. Он уйдет, или он умрет, и все вернется, все будет, как раньше. Нам просто нужно пересидеть... Переждать. Сберечь себя. Друг друга. Мальчики... Ну я вас прошу.
Кирилла аж передернуло. Он выкрутился из Марининых объятий, выпутался из них, фыркнул. Вырвался в коридор, хлопнул входной дверью. Максим долил себе виски.
— В-вот говно, — сказал он нетвердо.
Марина тоже ушла. Максим поднялся, подошел к окну, приоткрыл его. Зашел теплый летний воздух, сладкая московская гарь. В темном стекле отражался он, Максим — с перекошенной харей.
— Г-говно, — с ненавистью повторил Максим и хлестнул себя по щеке.
Очередь в гинекологию была небольшая: клиника частная, маленькая, Ульяна нашла такую, чтобы на улице ни с кем не встретиться; в чужом районе. Сидела какая-то таджичка, то ли казашка, сидела девчонка какая-то лет чуть не семнадцати, и еще женщина с животом.
Пока свою очередь ждала, Ульяна все в телефоне алмазики гоняла — надо было по цвету и по форме их подбирать, чтобы они рядами обнулялись. Хорошая игра: ни о чем другом не подумаешь, не отвлечешься, не то, что рилсы. В алмазиках Ульяна далеко зашла, даже в топ игроков попадала.
Вот вызвали.
Ульяна одернула юбку, шмыгнула носом. Какой там врач будет? Дзагоев Тимур Михайлович.
Мужчина в возрасте там был, усы черные с проседью, очки как у интеллигента. Приятный как будто, но такой и в фирме какой-нибудь мог директором сидеть, не сказать сразу, чтоб именно врач. Лицо не слишком сочувственное. Это, может, и хорошо.
— Слушаю вас.
— Хочу сделать прерывание беременности, — глядя ему в глаза, сказала Ульяна. — Я вот прочитала, у вас есть вакуумное, одним днем, да? Амбулаторно. Мне нужно одним днем.
— Так-так, погодите, — доктор Ульяну мягкой ладошкой осадил. — Давайте мы хоть пообщаемся с вами для начала. Вакуумное! Вы же понимаете, что там у вас человечек сидит. У него там ручки, ножки, глазки... А вы — вакуумное. Душа у него есть, возможно. У вас какой срок, позвольте поинтересоваться?
— У меня срок шестнадцать недель.
— Сколько?
— Шестнадцать, — повторила ему Ульяна.
— Шестнадцать! Ну вы что! Нет... На таком сроке мы уже точно ничего вам сделать уже не можем, — он заерзал в кресле. — Мы тут только до двенадцатой, дальше нам нельзя. И уж точно там никакое не вакуумное... Там уже аборт-аборт! Но, как я уже вам сказал, мы не имеем права.
Ульяна к этому разговору готовилась. На коленях у нее стояла сумка, она щелкнула замочком, открыла ее.
— Я сверх прайса дам, — сказала она тихо, но уверенно.
— Сверх прайса! Вот вы... Почему вы вообще решили это делать?
— Беременность тяжелая, — ответила Ульяна. — Токсикоз и вообще.
— Ну, знаете! Милая моя... Токсикоз! Мало ли, токсикоз. Это ведь пройдет все, это временное явление. Это точно не повод! И вообще... Шестнадцать недель. У него там и пальчики на руках, на ногах, и выглядит он совсем как человек. Вот такой... — он показал на пальцах. — Сантиметров двенадцать уже.
— Я в курсе. Я интернет читаю.
Снаружи она еще держалась пока спокойно, хотя изнутри колотило по ребрам все злей, все быстрее.
— После двенадцатой недели у нас в стране только по социальным основаниям разрешается...
— У меня социальные основания, — уцепилась за подсказку Ульяна.
— Это какие?
— Мать-одиночка. Отца нет.
— Социальные это знаете, какие? Сейчас урезали перечень очень, — внимательно разглядывая Ульяну, сказал Тимур Михайлович. — Сейчас социальные это только изнасилование. С вами, я надеюсь, ничего такого не происходило?
— Нет.
— А где отец? Ребенка.
— Умер.
— Можно поинтересоваться, при каких обстоятельствах?
— Он на СВО погиб, — произнесла работавшее раньше заклинание Ульяна.
— Врач изменился в лице.
— Мы не можем. Я вас прошу, даже не стоит...
Ульяна запустила руку в сумочку и достала оттуда пачку: сто тысяч рублей. Стянутые банковской бумажной лентой. Дяди Максима деньги, Сашины. Положила на стол, прочла ему надпись на ленте:
— Сто тысяч.
— Тимур Михайлович от пачки аж шарахнулся.
— Вы, наверное, не понимаете, да, девушка? Нас тут всех к губернатору вызывают, инструктируют, что больше это нельзя делать. Всех сказано отговаривать. А тем более от участника СВО! Ну вы что, вы в себе вообще?
— Ульяна пошебуршала в сумочке и выложила еще одну такую же пачку на стол.
— Двести.
— Я не могу, вы что, не слышите меня? У нас проверки идут, нас закроют к черту, если я вдове участницы СВО сделаю аборт!
— А не надо нигде писать. Просто сделайте. Триста тысяч, вот. Хватит?
— Он вскочил.
— Я говорю вам, триста, не триста, тут речь о том, что меня сюда с прокуратурой закрывать придут, что вы меня провоцируете? Прием окончен, спасибо!
Ульяна швырнула ему еще две пачки. Тимур Михайлович посмотрел на них, на полмиллиона рублей на своем столе. Качнул головой вправо, влево.
— Вы не понимаете, какое сейчас время? Столько гибнет мужчин! Не только ведь у вас! Стране нужно восполнять... Программы вот специальные, президент говорит. И это не по-православному тем более. Традиционные ценности, семья... А вы? Вы вот — верующая?
— Ульяну начало трясти.
— Я не хочу. Я не хочу его. Вам сколько надо? Что вы меня тут... Зачем? У меня вот еще, вот еще есть, все, больше нету, чего вам надо еще? Я не хочу его, дальше с ним внутри ходить, я хочу, чтобы вы убрали его, что тут непонятного?! Что?! Уберите это из меня! И мне не надо денег никаких, ничего! Ну что ты на меня уставился? Ты тупой, что ли?! Это мое тело, я хочу его убрать! Вакуум, не вакуум, тебе что, денег мало?!
Доктор сгреб со стола все раскиданные бумажные пачки, отобрал у Ульяны сумку, запихал все внутрь. Схватил ее за руку, дернул вверх, потащил к двери. Она упиралась, но он был сильней.
— Женщина... Спокойно! Тут ни я... Ни вы... Мы тут ничего уже не решаем... Ты меня слышишь? Все! Тихо! Тут от нас ничего не зависит уже!
— Я все равно все сделаю, ты или не ты, думаешь, других врачей нету?! Принципиальный он нашелся! Или ты просто ссышь? Ссышь, да?!
— Все... Все. Извините.
Выпихнул ее в коридор, встал в дверях, весь красный, перегораживая Ульяне путь обратно и крикнул девчонке на ресепшен:
— Катенька... Катя! С этой не бери. Да... Отказалась от приема.
Потом Москву совсем уже разморило, людские потоки обмелели, а все те, кому некуда было ехать в отпуск, слонялись снулые. На выходные Максим с Мариной вяло барахтались на даче, влипнув в безделье, как в переслащенное варенье, и в город не собирались. Но позвонила с работы Галина Игоревна и сообщила, что пришло письмо с печатями. В письме говорилось, что назавтра им назначена прокурорская проверка по жалобам потребителей.
Марине Максим только сказал, что на работе случился очередной форс-мажорчик, собрался и поехал в город. Это как-то стремительно получилось, почти рефлекторно, и только стоя на Симферопольке в потоке других дачников, он вдруг вынырнул на секунду из потока сознания, в котором уже прикидывал, куда девать из магазина все иноагентские издания, и взглянул на это все как бы со стороны. Он же собирался идти до конца, защищая свой ассортимент, сам призывал на свою голову эту проверку и был к ней, кажется, совершенно морально готов. Да он и по-прежнему был уверен, что никаких законов не нарушал, что любой проверяющий неизбежно придет к этому выводу и ничего Максиму предъявить не сможет.
Куда же ты едешь, и зачем?
Слава богу, что хотя бы за день предупредили, — глухо и в диссонанс с голосом разума параллельно бубнил в нем второй голос. А вот представь, если бы они день в день пришли, напугали бы бедную Галину Игоревну, перевернули бы все вверх дном, нашли бы Невзорова, Быкова, Шульман, а вдруг там еще и «Лето в пионерском галстуке» на складе где-то валяется, тогда, вообще, что? Слава богу, что дали возможность навести порядок, припрятать всю запрещеночку, вывезти ее куда-нибудь, прикинуться шлангом.
На время проверки, разумеется, припрятать, строго сказал одним голосом другому Максим. Ну да, на время проверки, разумеется. Просто потому что нет никаких особых причин нарываться, просто потому что незачем привлекать именно сейчас к своему бизнесу, к себе, к своей семье излишнее внимание. Мы же не знаем достоверно, изучают нас сейчас тут, так сказать, под лупой или нет, и не является ли эта проверка частью какой-то большей проверки, правильно? А зачем помогать им, когда наша задача им всячески мешать? Марина, в конце концов, правильно тогда сказала, да и не она это придумала, три поколения советской интеллигенции так прожили — и выжили, и дождались пусть не долгих, но более счастливых времен — что главное это сберечь себя. Ну вот закроют они его магазин, кому от этого лучше будет? Когда утихнет, иноагентами можно будет из-под полы торговать все равно, а на полки так вызывающе их не обязательно выставлять. Но пусть сначала утихнет, конечно.
Конечно, закон на его стороне, но законы меняются каждый день, а их еще в этой волшебной стране научились и задним числом применять, это раз, а два, закон у них только для врагов, как Франко завещал, а если проверяющие захотят, а они захотят — уж наверняка они вместе с этими активистами заявятся, а те им нашепчут — предъявят ему что-нибудь еще что-то никак с книгами не связанное, к примеру, дискредитацию армии, а он и так в уязвимой позиции, зачем искушать? И причем тут страх, страх как раз толкает к иррациональному поведению, к импульсивному, а тут как наоборот, тут чистый рациональный расчет, тут взвешенная калькуляция рисков, это ведь как шахматная партия, в которую Максим играет с гроссмейстером, в ней фигурами можно жертвовать, чтобы партию не проиграть, а стратегии могут быть разные, можно и затягивать, можно ждать, что гроссмейстера другие игроки измотают и он зевнет, совершит оплошность, да и к ничьей при нынешних обстоятельствах привести игру было бы уже отличным результатом.
А потом он уперся в красный сигнал светофора, уже в городе, и протрезвел на секунду. Ну как же не страх, когда именно страх и есть? Чувствуешь, как поджался, чувствуешь, как суетишься, как злишься на этот светофор, что так долго красный горит, что не пускает тебя в твой книжный, будто задерживает, чтобы ты не успел неправильные книги с полок убрать? Что это, как не страх?
Мы переждем, мы пересидим, мы обязательно дождемся, помер тот — помрет и этот, как писали маркером на городской рекламе партизаны фигового подполья, кивнул себе Максим. Вот только будут ли те, кто дождался, теми же, кто надеялся переждать?
А потом загорелся зеленый, и Максим поехал дальше.
Машину бросил криво, с Галиной Игоревной поздоровался деловито, отпустил ее на перерыв, а сам притащил со склада картонную коробку и начал в нее аккуратно, без спешки, держа себя в руках, собирать с полок все сомнительное. Там все хорошие были книги, Максим всегда сам определял ассортимент, полагаясь, в первую очередь, на свой вкус. И он уж точно не собирался их выбрасывать, просто увезти куда-то, да вот хоть на дачу, и там спрятать, укрыть их от прокурорской проверки, от расправы. В этом даже что-то поэтичное, пожалуй, было, если так подумать. Если так подумать.
Ульяна собралась уже ехать обратно в Москву — это в Вологде все гинекологи были запуганные, а в Москве у них за деньги все можно было купить; пока искала, время затянула. Потом маму навестила.
Дождалась, пока она закроет продмаг, двинулись домой. Мама все рассказывала ей про свои огородные дела, за соседей отчитывалась, а сама между делом — Ульяна чувствовала это — все поглядывала на нее так... Как на сироту.
Дошли, поставили чайник. Ульяна зашла в свою комнату, откуда вылупилась. Там все было нетронуто, как будто вот она еще школьница. До начала всей этой дебильной жизни. Легла на свою старую кровать. Встала: тесно.
— Есть покрепче что? — спросила она у матери.
— Какое? Покрепче она собралась! Ишь чего! А рожать кому?
— Не хочу рожать. Не буду.
— Ульяш... Ну вот коньячок есть. Как не хочешь-то?
Ульяна налила рюмку, выпила, сразу еще налила. Мать качала головой, но не спорила. Ждала. Ульяна опрокинула вторую. Опять затошнило. А вот тебе, сука, терпи.
— Я это не хочу тащить все.
— Что тащить?
— Он мне напоминать будет.
— О Саше? — сочувственно спросила мать.
— Обо всем, мам! Обо всем!
— Ну а что теперь делать? Это ведь все было.
— А я, может, хочу, чтобы этого ничего со мной не было, ма-ма!
— Ну-ну... Тихо-тихо... — мать подошла, обняла ее. — Ну ты мне, мне роди, а я уж буду с ним возиться. Хочется внука потетешкать.
— Мам, ты не слышишь? Он там внутри меня сидит, меня мутит от этого.
— Слышу я все, слышу. Да ребеночек-то, он ведь не только из Саши сделан, он ведь и из тебя сделан, Ульяш, наполовину. Как же ты его... И из меня вот он тоже.
— И что? Что тут хорошего?
Она стала наливать себе третью рюмку, но мать остановила ее. Покачала головой и сказала ей:
— Ребенок тут ни при чем, Ульяна. Его-то за что наказывать?
На первое сентября Татьяну позвали в школу, куда Сашка ходил. На линейку. Сами из ниоткуда взялись, позвонили, пригласили. Сказали, мероприятие торжественное, надо нарядиться. Хотят, мол, почтить Сашкину память.
Витале она за неделю запретила пить, чтобы он к линейке хоть не такой опухший был, чтоб выглядел по-человечески. А сама пошла сделала стрижку и покрасилась еще в рыжий, вроде того, как у нее по молодости было. Потом со Светкой еще долго примеряли в магазине платья, пока не выбрали хорошее. На свадьбу она так не наряжалась, как на эту линейку. Все ж таки событие!
Виталя в брюках и рубашке пошел, отгладила ему, он этих брюк с юбилея не надевал тоже. Причесала, стало вроде нестыдно. Ну вот и пошли.
Школа-то та же была, в которую раньше, до переезда на новую квартиру, и Светка ходила, и Тема. Всех учителей там знали по имени-отчеству за столько-то лет, каждому конфеты шоколадные носили, чтобы к их обалдуям уж не так строго. А все равно — стеснительно было! То дак ведь ты матерью троечника приходишь, просить, а то дак это!
Утро было теплое, летнее почти что, даже листья еще не начали падать. Ковыляли первоклашки с букетами чуть не с себя ростом: девочки с белыми бантами, мальчики с челками, кого-то матери за руку тянули, кто-то плакал. Старшеклассники развинченные курили, матерились, целовались после расставания на каникулы. Давно ли вот и Сашка был таким старшеклассником, в десятый класс шел? А в первый? Тоже ведь вот только-только.
Директриса узнала Татьяну, сама подошла поздороваться — а раньше-то строгая какая была, подойти страшно!
— Так, здрасте. Вы у нас, — она заглянула в списочек, — Саши Лазаренко мама, да? Татьяна Николаевна? И Виталий...
— Геннадьевич. Лазаренки мы, да.
— Ага. Вот сюда, пожалуйста. Тут у нас все родители, у кого сыновья на СВО... Погибли. Скажете, может, слово? Про своего Сашу?
— Ох, да что я скажу-то? Ну ладно уж, скажу.
Сколько-то там еще стояло стариков разного возраста, а некоторые еще и не седые. Кто-то тут был почерневший от горя, а другие ничего, люди разные бывают. Татьяна рассчитывала, конечно, тут одна быть с Виталей, не так приглашение поняла. Но так тоже было правильно, справедливо: не у ней ведь одной Сашку убили.
Подошел какой-то мужчина в галстуке, со значком «Единой России» и еще с Георгиевской ленточкой, покивал им, от горадминистрации вроде прислали.
Построили первоклашек в ряд, они стояли зашуганные, лупали своими глазищами, высматривали мамок в толпе. Открыла линейку директриса, поздравила мелюзгу с началом новой школьной жизни, сказала, что начинается новый важный этап, что школа станет их новой большой семьей. Потом мужчина со значком выступил.
— Дорогие дети! Как вы знаете, сейчас наша страна живет в непростое время. Чтобы вы тут могли спокойно учиться, развиваться, расти, ваши отцы и старшие братья сражаются с противником в рамках специальной военной операции на Украине. Так сказать, на дальних рубежах отражают нападение врага, чтобы он не пришел к нам в дом. Чтобы вы могли спокойно сформироваться, возмужать и тоже стать защитниками нашего Отечества! И вот у нас тут присутствуют родители некоторых, как я понимаю, выпускников вашей школы. Которые пали смертью храбрых, сражаясь за нас с вами. Евгения Борисовна, — обратился он к директрисе, — прошу вас дать слово отцам и матерям этих героев.
Директриса осмотрела родителей и выбрала Татьяну с Виталей, пригласила их встать вместе с руководством перед линейкой. Они постеснялись, но вышли. Сначала слово, как мужчине, дали Витале.
— Геннадий Витальевич Лазаренко! Отец Саши Лазаренко, который вот этим летом геройски погиб... Прошу вас. Как вам удалось воспитать такого замечательного человека, такого патриота, защитника?
Татьяна сразу напряглась, встала в стойку. И не зря. Виталя передернул плечами, сначала не зная, что сказать, но потом решился.
— Ак это. Про Сашку-то. Вот был случай, он как раз еще пацаненком был, вот как тут ребятишки стоят. Помню, они у нас во дворе, вокруг гаражей в войнушку играли... — начал он.
— Уйди-ко хоть! — перебила и отодвинула его Татьяна. — Он не это хочет сказать. Он хочет сказать, что мы лично нашим Сашей очень гордимся. Что мы его таким воспитали с детства. А он всегда был очень храбрый и любил и родину свою, и семью. А мы сами очень благодарны и президенту нашему, и горадминистрации, и Минобороны вот, за поддержку. Потому что нас не бросили. И у нас растет еще сын, а как вырастет, тоже служить пойдет, тут уже куда, потому что вот такая у нас семья. Потому что призвание всякого любого мужчины это защищать свою родину!
Евгения Борисовна захлопала первой, потом и мужчина со значком посмотрел на Татьяну с уважением и тоже захлопал, потом все остальные учителя присоединились, а там уж и родители. И Татьяне стало так тепло, так волнительно, так хорошо, как никогда вообще, кажется, в жизни не бывало.
В Шереметьево приехали двумя машинами: Максим с Мариной отдельно, а Кирюха с Дианой на такси сами. Кирилл настоял. Хотел якобы с ней еще о чем-то поговорить, о чем-то договориться, как будто ему до этого времени не хватило. Хорошая девочка, думал Максим: и провстречались-то без году неделя, а вот, едет его в аэропорт провожать.
Приехали, а там все рейсы задерживаются — из-за украинских дронов небо закрыли. Ну что ж, поставили машину на парковку, зашли в терминал, поздоровались с Дианой, сели в кафе поодаль, чтобы не причинять молодым ненужной неловкости. У Дианы тушь потекшая была, она их стеснялась.
— Что там твоя проверка? Ничего не слышно?
— Ну все так же, Марин, со вчера ничего не поменялось.
Марина вздохнула и дотронулась пальцами до его руки. Он перехватил их, погладил. Бросил взгляд на Кирилла вскользь — тот на отца не смотрел. Они не разговаривали.
Три часа проторчали в аэропорту вот так. И «том-ям» уже поели в «Кофемании». И ассортимент книжных ларьков изучили досконально... А на табло только и писали, что «задерживается». И хотя брали пересадочный рейс с большим лагом, этого лага переставало хватать. Максим начал мандражировать, что билеты совсем пропадут.
— Ну вот не задолбали они?! — не сдержался он, в очередной раз молясь на табло.
— Кто? — спросила Марина.
— Да они, кто. Ну при чем тут гражданская-то авиация? Бейте вон по военным целям, люди-то почему должны страдать?
Она посмотрела на него, но ничего не сказала. А потом наконец сняли тревогу и пришло время прощаться. Подошел к Кирюхе, раскрыл объятия.
— Ну?
Тот покачал головой. Так Максим с распахнутыми руками и застрял. Марина пошептала сыну что-то, тот отнекивался. Ну нет, так нет. Для его же блага, потом поймет. Она расцеловала Кирилла по-русски троекратно, перекрестила и вернулась к Максиму, а Диана подвела Кирюху уже к самому паспортному контролю, очередь отбыла с ним, и только уже перед самой будкой отпустила после долгого поцелуя.
Черт знает, подумал Максим, а может, это настоящая история была, на всю жизнь? Каждая ведь история на всю жизнь начинается с какой-то несерьезной ерунды.
— Следующий, — гавкнула им пограничница из кабинки.
Кирилл еще раз обернулся к Марине, помахал ей: все, мол, идите уже! И отдал свой паспорт. Но Максим не хотел уходить.
И вот Кирилл стоял, что-то на пальцах Диане показывал, улыбался, шутил. Но время все шло и шло, и паспорт ему не отдавали, а на пограничной будке горела красная лампочка. Потом его подозвали к бойнице, он наклонился, и стал из поклона что-то отвечать пограничнице. А ведь пограничная служба к ФСБ относится, вспомнил зачем-то Максим.
— Что она его там допрашивает? — забеспокоилась Марина.
— Марин, ну я откуда знаю? Хочешь, пойдем спросим...
Мурыжила она его там, мурыжила, прошло пять минут, шесть... А потом встала и вышла куда-то из кабинки с Кирилловым паспортом. Она была совсем пигалица еще, но форма делала ее старше.
— Здесь подождите, — неожиданно железно скомандовала она и пропала.
Кирилл растерянно огляделся, как проваливающийся под лед, который судорожно ищет, за что ухватиться; и уцепился взглядом за отца.
— Мам! Из банка звонют! — крикнула Светка.
— Поди, мошенники!
Но Татьяна все же подошла, хоть и подозревала всех, разучилась людям-то верить. А зря. Действительно звонили из банка, ничего не просили, сказали, что на счет упала сумма от Минобороны, четыре миллиона сколько-то. Татьяна опешила, стали проверять: оказывается, еще там были выплаты, о которых сразу не сказали, и вот это их родительская доля поспела, две трети.
Пока проверила, пока поверила, стала искать тот журнал, который с кирпичным коттеджем. Думала, выкинули, весь дом перерыла, в машине нашелся. Насилу отлегло.
Посмотрела цифры — вот теперь как раз хватало, если маткин дом продать. А матку кто спрашивать будет. Так что по оконцовке нормально все вышло, так-то.