Ульяна проснулась с таким ощущением, будто ей снилось что-то прекрасное, что-то волшебное; стала пытаться поймать это чувство за хвост, а поймав, догадалась: это же был не сон! Это у нее новая сверхспособность вчера появилась, и сегодня она никуда не делась еще, была по-прежнему с ней. Спасибо большое дяде Максиму, что помог теорему доказать. Поглядела вчера Ульяна, как он забегал с подожженной жопой, и поверила в свои силы. Поняла, что ее план может сработать.

Набросала черновик при помощи чатика, потом в заметки на телефоне перенесла, а потом еще от руки переписала, чтобы свой мобильник этому в руки не давать во время разговора. И вот теперь был у Ульяны двойной листочек в клетку, как на школьных контрольных, а на листочке было сочинение:

«В Управление ФСБ России по г. Москва.

Заявление.

Я, Царева Ульяна Константиновна, номер паспорта такой-то и такой-то, выдан тем-то тогда-то, прописана там-то, хочу сообщить о выявленных мною фактах коррупции и вымогательства в филиале N 3 ФГБУ «3 Центральный военный госпиталь имени А.А.Вишневского» Министерства обороны Российской Федерации, расположенном по адресу: Московская область, г. Одинцово, ул. Маршала Бирюзова, д.1.

Заявляю о том, что в моем отношении руководством госпиталя, а именно заместителем главврача Ковалевым Артуром Ивановичем, вероятно, с ведома и при участии главврача Тимофеева Алексея Алексеевича, вымогается взятка в размере 1000000 (Один миллион) рублей за оформление брака между мной и моим женихом, участником СВО, тяжело раненным при выполнении боевого задания и в настоящий момент проходящим лечение в указанном Филиале N3 ФГБУ «ЦВКГ им. Вишневского», Лазаренко Павлом Витальевичем. Хотя мне положено, как невесте участника СВО, согласно статьи 27 Федерального закона N 143-ФЗ «Об актах гражданского состояния» зарегистрировать брак в день обращения, когда я обратилась с такой просьбой к Тимофееву А.А., он мне в этом отказал, сославшись на занятость ЗАГСа и персонала госпиталя, а в дальнейшем потребовал за разрешение и помощь в регистрации брака взятку.

В то время, как наши бойцы, среди которых мой жених Лазаренко А.В., рискуют своими жизнями и проливают кровь, чтобы цели СВО были достигнуты, как приказал наш президент Путин В.В., такие как Ковалев А.И. и Тимофеев А.А. присосались и сосут нашу кровь, и вымогают деньги у семей участников СВО. Я беременна от Лазаренко А.В., имею полное право быть зарегистрирована как его законная жена, с целью растить его ребенка, а Ковалев А.И. мне в этом праве отказывает. Это беспредел в ведомственном госпитале Минобороны и вопиющий факт коррупции.

Прошу провести немедленное расследование в отношении Ковалева А.И. и Тимофеева А.А. и наказать их по всей строгости закона. К настоящему заявлению прилагаю файлы записи разговоров с указанными лицами и мое УЗИ матки.

С уважением, Царева У.»

От руки не с первого раза удалось, со школы не писала почти, пальцы отвыкли. Начинала, запарывала, комкала, начинала заново. Потом расписалась, пошло получше, в итоговом варианте только пару раз в буквах ошиблась, ну это ничего, перерисовала поверху пожирней.

Все равно смотрелось серьезно, внушительно. Ульяна перечитывала, и как только буквы ФСБ в шапке замечала, сразу бежала у самой по телу легкая дрожь.

Никогда до сих пор ни у кого Ульяна не вызывала страха, не умела. А вчера научилась. И это оказалось, если честно, просто охуительное чувство. Такое чувство, что теперь все, что угодно, можно в жизни получить. Это было почти как счастье. Или как если текилы три шота один за другим.

Теперь на московских Ульяне было просто насрать. Она даже здороваться с ними с утра не стала. Копошатся и пусть копошатся себе, хейтят ее и пусть хейтят. Хуй бы с вами, дядь Максим и теть Марина.

Бежала Ульяна к метро и отрывалась от асфальта.

И на всех пассажиров в метро она смотрела борзо. И многие, даже мужики, столкнувшись с ней взглядами, прятались в себя обратно, как улитки, которым по усикам щелкнуть. Раньше часто бывало — мечтала Ульяна сделаться невидимой, а сейчас пусть другие невидимками прикидываются.

Самой ей сейчас ничего не было страшно — ни что Сашина мать уже на подъездах где-то, ни что Артур Иванович ей не поверит. Все сейчас ей было по плечу и все по силам. Такое вау, как у ведьмы на метле.

Дзынь! — написала ей Кристинка: «Прикинь, че»

Ульяну так распирало, что она тут же Крис набрала сама. Хотелось поделиться этим всем, хотелось подключить Кристинку тоже к электричеству. Врубила сразу видеозвонок. Крис была еще не накрашена, припухшая чуть-чуть со сна — или от слез. Сидела у себя на кухне в мужской безразмерной футболке.

— Привееет!

— Ты как? — улыбнулась ей Кристинка.

— Я супер.

— О! Супер? А как Саша? — спросила Крис.

— Да все норм будет, — уверенно заявила Ульяна. — Вот прооперировали.

Потому что она своей силой могла и с ним поделиться тоже. Заставить врачей его вылечить.

— Ну круто, че. А я тут это... Че узнала.

— Ну-ка?

— Анатолий Сергеич все, реально салон закрыл и на продажу выставил. По банкротству. Прямо со всем барахлом, с оборудованием.

— Да ладно!

— Ну вот так. Все, пиздосики.

— Ну че. Вот и доувольнялся нас.

— Типа того.

— А помнишь, как он орал на нас тогда?

— Да тут не забудешь. И без выходного пособия еще.

— Карма ему прилетела, получается?

— Получается, что так.

— А это... Почем продается?

— Три семьсот вроде. Три миллиона. До хрена.

— Ну да, до хрена, конечно... Но так-то нормальный бизнес был.

— Раньше, — напомнила Крис и хихикнула.

Ульяна вдруг представила себе, как она из Москвы возвращается домой победительницей, другим уже человеком, и родную массажку выкупает себе. Не чтобы там сидеть теперь и пялиться днями в химический синий океан, а чтобы быть его хозяйкой. Вот это был бы поворот. Вот это поворот был бы!

— А ты-то там как? — спросила она у Кристинки. — Че там чел твой?

— Да пускай в аду горит, — та постаралась улыбнуться.

— Воистину, — тоже улыбнулась ей Ульяна. — Футболка его, что ли?

— Ну а чья.

— Ты ж моя зая.

— А ты — моя.

— А с работой че как?

— Ну че... Ищем.

— Не ссы. Мы еще всех выебем. Выебем и высушим, — пообещала ей Ульяна и чмокнула экран на прощанье.

Отложила телефон, посмотрела за окно. Маршрутка влипла в пробку. На развязке с МКАДом стояли. В одну сторону стоял миллион машин и в другую. Сломанный кондей засасывал в салон угарный газ с улицы. От сладкого дыма мутило.

А она бы посмотрела в лицо Анатолию Сергеевичу. Сказать: это я у вас салон выкупаю — вот его бы перекосило, стопудняк. И в Москве в ихней в неприступной Ульяна может еще стать своей — да запросто! А уж с Вологдой-то, вернись она туда, — тем более, все ясно, Вологду она вообще всю могла бы на хую вертеть, по-королевски.

* * *

Голова и еще во сне болела, и как глаза открыла. А все же Татьяна встала ровно по будильнику, который себе на пять тридцать утра завела, не дала себе дальше спать. Было дело.

Надела муфту тонометра на рыхлое плечо, накачала резиновой грушей крови в руку. Встрепанный Виталя сидел со стетоскопом — меряли по старинке — как ученая макака, смотрел через заплеванные очки на циферблат. Намеряли 170 на 110, Татьяне не понравилось, заставила его перемеривать. Перемеряли, все одно столько же вышло.

— Высокое ведь, Тань, — Виталя жалобно поглядел на нее поверх своих мартышкиных очков. — Гляди, еще опять прихватит.

— Все равно поеду, — твердо ответила она. — Или она нас на улице оставит.

— Ну тогда я, кацэ, с тобой, значит, поеду, — решил он. — Одна ты не поедешь у меня.

— Вот еще не хватало. Денег-то на все надо, — возразила Татьяна. — А дети что?

— Сами посидят.

Татьяна посмотрела на Виталю, на его волосы белесые венчиком вокруг плеши, на его прозрачные глаза, на желтые от сигарет и чая редкие зубы, на насупленные от серьезности брови, и вдруг почувствовала к нему благодарность. Это было незнакомое ощущение, забытое. Одной-то ведь ей и самой страшно было ехать вот так: в никуда. От Витали там помощи будет, как от козла молока, но все ж таки не одной.

— Ладно мне, — сказала она ему сердито. — Собирайсь давай.

Все равно Светка давеча ей никаких билетов не взяла. Все самой делать. Виталя через телефон заказывать не умел, уж поехали на вокзал вместе, в кассах покупать. Получилось так, что добрались сильно заранее. Ну, сели в кафе, Виталя взял себе пива.

— Ак че хоть там операция как? — спросил он. — Неизвестно?

— Не могу дозвониться. Не берут там, в реанимации, — Татьяна придвинула к себе его бутылку и сделала сама большой глоток: горькое, холодное. — Ну вот ужо приедем, скажут.

— Тань... Тебе бы не это... С градусом-то. Вот воды лучше.

— Сама знаю.

Жирные мухи лазали по столу, пили тоже пиво из лужиц. Их отгоняешь — а они через секунду обратно садятся. Татьяна выкинула руку и одну прямо в воздухе в кулак поймала. Поймала и хрустнула ей. Выкинула, вытерла ладонь о сарафан. Та еще покочевряжилась на полу, пожужжала, потом устала и умерла. Других мух это ничему не научило.

Подали поезд, они с Виталей побежали скорей к своему вагону. Забрались, уселись. Виталя стал смотреть в окно, это ему было интересно. А Татьяна взяла опять в руки телефон. Открыла переписку с Ульянкой. Та ничего ей больше написать не соблаговолила. Так и застряло все на «гадине».

А гадина и есть, твердо сказала себе Татьяна. Ты, что ли, растила его? Ты его сиськой кормила? Ты его от краснухи выхаживала, ты ему ветряночные прыщи зеленкой мазала, бронхиты бесконечные весь садик, ты ему банки с горчичниками ставила, что ли то? Уроки к школе ты ему готовила сидела, Михалкова, вон, «Дядю Степу» всего во втором классе на зубок кто с ним учил, небось ведь, не ты! С переломами, когда вон он с гаражей прыгал, обалдуй, ты его по больницам таскала, чтобы срослось правильно? Ты с ним воевала, дралась, когда он в восьмом классе экзамены школьные сдать не мог? Ты его выцарапывала у шпаны с микрорайона, когда он к ним дурь курить повадился? А у милиции, когда его трое суток держали, метелили, места живого не осталось на парне, кто его выкупал? Уж точно, что не ты! Нет, ты-то, поди, на все готовенькое прилетела, как стервятница. Манденкой вон своей приманила парня, эка невидаль, а он-то у нас этим делом не шибко балованный, вот и обрадовался. Нет уж. Это мы, мы растили и мы воспитывали, мы и поили, и кормили, и мозги вправляли, нам тут и решать. Тебе это добыча, схватила, чтоб в девках не остаться, а нам кровиночка, Сашенька наш, надежда, опора, и отправили, да, послужить, потому что сами не смогали уже, так бы и провели, что уж там нам осталося, в халупе. На пенсию, что ли то, доживать? Вот прогорбатисся так всю жизнь, а благодарности так и не дождесся. И что, с давлением со своим Татьяне, с кризами, что ли, картошку копать, чтоб в старости с голоду не сдохнуть? Разве так положено? Вон, в советские годы, поди, никого не бросали, ни за врачей не просили денег, ни за лекарства столько не требовали, и на пенсию можно было хоть как по-человечески жить, а сейчас старикам что делать? Хорошо хоть, о военных помнят, благодарны им, вон и Путин все время о них говорит, что защитники, и рублем еще подкрепляет, вот это и правильно, государство так и должно, мы все ж таки в нем живем, для него растим своих сыночков, для него героев воспитываем, чтобы служили стране, чтобы границы прикрывали, чтобы нас тут защищали, вот и Сашка пошел, за нас пошел, не за давалку эту, а за нашу спокойную старость, за мать с отцом. Он вот хоть сделал то, что должно, а что бы он на гражданке успел, снаркоманиться успел бы разве, вот и все, и уж не стала бы она за него замуж рваться, если б не деньжищи, даже и беременеть не стала бы, знаем мы этих. Нет уж! Иди-ка ты знаешь, куда!

Виталя оторвался от окна. Посмотрел на Татьяну. Помялся.

— А помнишь, Тань, как он с гаражей упал, Сашка?

— Не упал, а спрыгнул.

— Ну, спрыгнул.

— И чего?

— Они тогда в войнушку ведь бегали, кацэ, играли. С пацанами из того дома. У него еще белый автомат был с присосками.

— Да неужто я не помню? А кто его в больницу-то возил?

Виталя поскреб щетину, повспоминал.

— В больницу ты. А домой его я с улицы привел. И вот он прыгает на одной ноге, держится за меня, это самое, хнычет, я ему еще говорю — не реви, будь мужиком. А потом вспомнил — где автомат-то твой, Сань? А он мне такой — потерял. Пойдем искать? Не пойду. Как это не пойдешь, автомат денег же стоит! А так, бать, не пойду. Дурацкая игра потому что. Вот так.

Вагон нагрелся на солнце, а окно было не открыть — современный состав, с кондиционером, только вот и кондиционер не работал. Ехали как в душегубке. Старые-то лучше были вагоны. Зашла проводница, еще раз билеты проверить. Татьяна ей пожаловалась на духоту. Та только руками развела, предложила минералки. Заказали минералки, таблетки хоть запить.

— Да помню я его этот белый автомат, — обмахиваясь меню вагона-ресторана, пропыхтела Татьяна. — Потом пошел и все нашел. У Даньки Виноградова этот автомат дома валялся.

* * *

Но когда объявили остановку «ЦВКГ им. Вишневского», весь Ульянин кураж ни с того, ни с сего схлынул. И вдруг стало казаться, что план у нее идиотский, а запасного плана нет. Вот она с самого утра написала Артуру Ивановичу, что все собрала, что нашлись добрые люди, попросилась на прием, он ей и время нашел, и порадовал, что Саша живой. А ехала без денег, с одной только бумажкой в клеточку. А вдруг он не поверит ей? Или скажет — да отправляй свое заявление, куда хочешь, пускай там разбираются. И что тогда? Сколько они будут разбираться, у них ведь, небось, такой поток там сейчас... И террористы, и диверсанты украинские, и эти иноагенты всякие, на всех времени не хватает. Пока еще там дойдет Ульянина очередь... А еще она и разругается теперь с Артуром Ивановичем, да и с главврачом заодно, как потом все разруливать?

Ноги у нее стали подгибаться как у плюшевой игрушки, стало на них трудно шагать, хотелось к стене привалиться и там сидеть. А еще по лестнице надо подниматься — к Артуру Ивановичу в кабинет. Но надо было туда идти, больше-то идти было некуда. Было или это, или возвращаться в Вологду с босым хуем и распотрошенной. Побрела, значит, на плюшевых ногах.

Стала Ульяна ждать, пока вызовут, стала потеть, и пока ждала, пока смотрела на замученные лица других женщин, последняя борзость из нее вместе с потом вышла. Почувствовала — подташнивает. А она-то надеялась, что ее пронесет, что у нее без всего этого дела беременность обойдется.

— Царева!

Ульяна встряхнулась. Все! Ему нельзя показывать, что она сомневается — ни на грамм. Если она сама сейчас обратно не поверит, что может его в порошок стереть, то Артур-то Иванович ей не поверит уж точно. Он ведь вот именно по этой части у главврача заместитель, по человеческой. Должен разбираться.

Расправила свои широкие плечи. Вспомнила, как дядю Максима вчера крючило, как тетя Марина лебезила, подумала об Анатолии Сергеевиче и о Вологде, и снова подзарядилась. Зашла, даже стучать не стала.

— Добрый день, — Артур Иванович ей по-доброму, по-свойски улыбнулся. — А я вот как раз для вас узнавал про Лазаренко про вашего.

— И как он?

— Ну вот не рекомендуют его пока будить. Операция тяжелая была. Так что все у вас одно к одному. Все правильно делаете, можете не сомневаться.

— Понятно.

— Ну, вот и хорошо.

Он опять прошел к двери, опять замок проверил. Ритуал у него такой был, что ли. Уселся напротив.

— Получилось у вас?

— Получилось. Миллион, правильно?

— Все верно. В пакете у вас, да? Вы пакетик под столом оставьте просто, и все. А потом, знаете, давайте часам к двум, к трем возвращайтесь ко мне сюда. И тут уже у нас подойдут сотрудники ЗАГС, и мы вас оформим. Не день в день, конечно, получается, но, учитывая нашу загруженность... Договорились?

Весь Артур Иванович был сейчас из себя теплый, мягонький. Педиатром бы такому работать, а не в военном госпитале.

— А у меня не в пакете, — произнесла Ульяна. — У меня вот.

Достала из сумочки свернутый листик и передала ему. Артур Иванович нахмурился, посомневался, но листик взял. Развернул. И сразу, вот только он шапку письма увидел, лицо у него как от ботокса онемело и разгладилось. Все лучики вокруг глаз погасли.

— Какие глупости, — сказал он, дочитав.

И кашлянул — видно, в горле у него запершило, пришлось. Ульяна это подметила и немного повеселела.

— У меня все на телефон записано. Все разговоры. И с вами, и с Алексеем Алексеевичем.

Он тогда взял и письмо ее разорвал пополам, и еще пополам, и еще. Разорвал и выкинул в мусорную корзину. Улыбнулся Ульяне. А улыбочка-то гуляла.

— Да это я так просто, чтобы вам читать удобнее. У них же сейчас на сайте, на сайте ФСБ прямо можно подать. Там такое окошко специальное, текст туда вставляешь и прямо файлики можно приаттачить, — объяснила она.

— И ты что думаешь, — сказал ей Артур Иванович все тем же тоном своим, добреньким, но только опять сипло, — у кого лучше связи в ФСБ, у тебя или у нас? Кого они послушают? Как тебе кажется?

Ульяна пожала плечами. Глаза она не отводила, дырявила ими Артура Ивановича. Чувствовала, как в ней со дна опять вся муть поднимается, которую он взбаламутил — ровно как дядя Максим и вчера, и позавчера. Такой азарт в ней просыпался, жестокий.

— Я вот что знаю, — пропела она. — У вас там какие угодно связи, а тут государство на моей стороне. Тут я права. У меня жених умирает, а вы бабки из меня трясете. А он воевал. Без вариантов.

— Без вариантов? Думаешь? — покачал головой Артур Иванович. — Плохо же ты себе представляешь всю ситуацию, милая.

— Ну я пойду тогда. Отправлю, — Ульяна поднялась. — Денег у меня нету все равно, так что и терять нечего, получается.

— Есть. Поверь мне, тебе есть, что терять.

Это уже было по-другому сказано, не по-хорошему. Ульяна догадалась, о чем он, и помахала перед Артуром Ивановичем своим мобильным.

— А этот разговор, кстати, тоже у нас на диктофончик идет.

Пошла ломать дверной замок. В ушах бухало, во рту едкая слюна пошла — сейчас вырвет. Ключ выскальзывал из рук. Время застыло.

— Стой, — приказал ей он.

— Что? — Ульяна обернулась.

— Надо посоветоваться. Может быть, изыщем возможность. В порядке исключения, — он говорил медленно, как будто одновременно продолжая размышлять. — Ты это... Погуляй пока, по территории. Не уезжай. Попробуем еще решить.

И вот уже снова голос у него прогрелся, уже снова он хотел Ульяне помочь. Снова заулыбались глаза лучиками-морщинками.

— Только не уходите никуда, ладно? Ульяна Константиновна. А то еще потом вас наищемся!

* * *

Вот буквально будто бы посреди гостиной стоял гроб, а в гробу лежал нарядный покойник, и при нем нельзя было ни шутить, ни громко разговаривать. Такая вот атмосферка с утра в квартире царила.

Максим, прежде чем выбраться в туалет, прислушивался — кто уже поднялся, кто в коридоре, кто на кухне? Ни с кем не хотелось пересекаться, ни с Ульяной, ни с Мариной, ни с Кириллом. Особенно с Кириллом — после этой неловкой пощечины, которую Максим ему залепил. Стыдно было чудовищно, тем более, что никогда и ничего, кроме символических шлепков в раннем детстве, он в отношении сына себе не позволял. И все маячило перед ним Кирюхино лицо испуганное и обиженное, когда он ему по лицу смазал. Помутнение какое-то случилось.

С Мариной после этого больше не разговаривали, так и промолчали рядом всю ночь. Под утро стало казаться, что снова общаться они не научатся уже никогда. И тем не менее, сделать первый шаг Максим заставить себя не мог. Вместо этого он заперся опять в туалете и тянул там время, чтобы они дожевали все на кухне наконец, а сам пока что штудировал «Медиазону» и «Медузу». Читал, читал, читал, пока поперек горла не встало.

— Легко вам всем оттуда подпездывать, — сказал он им вслух и отшвырнул телефон на коврик.

В дверь постучали с показным надрывом. Максим даже рад был этому: можно было прервать эту дурацкую игру в молчанку.

— Можно человеку в сортир сходить спокойно?! — крикнул он.

— Ты тут не один, вообще-то, живешь, — холодно ответила Марина из-за двери.

Ну вот, лед тронулся. Можно было вылезать.

Но посмотреть на Кирилла он все равно не сумел себя заставить, да и тот не хотел встречаться глазами с отцом. Какой-то сутулый он был сегодня, вся его осанка подевалась куда-то. Максим заметил это и внезапно ему захотелось плакать: как будто он мальчишкой строил-старался из песка прекрасный огромный замок, а потом неловко повернулся и обрушил самую высокую и изящную башню.

Вздохнул.

— Кирилл, — сказал Максим. — Я хочу перед тобой извиниться.

— Ок, — ответил тот, ожесточенно мотая инстаграмные ролики.

— Давай... Давай я тебя подвезу, а? Куда ты там едешь? Давай вместе.

— Тебе же на работу. Не надо.

— Ну, задержусь. Я же директор школы.

— Что?

— Анекдот такой.

— Тебе неудобно туда. Мне на метро проще.

— Мне удобно.

Кирилл помолчал, причмокнул. Втянул воздух через ноздри. Но на отца так и не посмотрел.

— Ну ок.

Сели в машину, выпарковались, покатили внутрь по Ленинскому проспекту, по помятому ураганом городу. Оранжевые коммунальщики облепляли поваленные деревья, растаскивали их на куски, оттирали грязь с шампунем, спешили — чтобы никак не позже, чем к обеду, все в Москве опять было идеально.

Кирилл ничего не говорил. В телефоне у него мельтешили кадры с вечеринок, изгибались призывно фигуристые мадемуазельки в купальниках, иногда он останавливался беззвучно послушать субтитрованные нарезки стендаперов, но не смеялся им.

— Ну ты тоже мог бы немного... Тормознуть с этим своим весельем своим бесконечным, если честно, — неловко произнес Максим.

— А че, это мешает кому-нибудь, что ли? — тот не отрывался от экрана. — Тебе, что ли? Ну давай, я съеду.

— Да при чем тут это!

— Ну а что тут тогда при чем?

— Мы за тебя беспокоимся вообще-то... И я, и мать.

— И что со мной может случиться, интересно? — Кирилл уставился на него.

— Я просто не понимаю, что за одержимость этими клубами, барами... Может, ты мне объяснишь? Вот просто до остервенения.

— Кирилл усмехнулся и опять уткнулся в свой телефон.

— Это просто жизнь, пап. Это моя жизнь. Можно мне пожить?

— А ты не думаешь о том, как это раздражает некоторых людей? Которые вот там... На войне.

— Мне и о них еще надо сейчас думать? Оскорбление чувств участников СВО? Ты реально?

— Нет, я... — Максим не знал, как ему это выговорить.

— Ты что, ты это об Ульяне, что ли? — догадался Кирилл.

Максим кивнул неопределенно, вцепился в руль покрепче.

— Да что она сделает-то?

— Все, что угодно, Кирилл. Она не в себе, понимаешь? У нее такая ситуация, что... Как бы это... Человек слетел с резьбы буквально. И вот зачем, зачем ты ей сказал про свою повестку?

Кирюха отвлекся наконец от своего мобильного. На экранчике все еще кривлялся кто-то.

— Она вас что, закошмарила, что ли?

— Дело не в этом!

— А в чем тогда? — улыбнулся Кирилл. — Что еще поменялось-то?

— Да я, может, сам хочу понять — вот что тебе там медом намазано? Вот что? И не надоедает ведь!

— Кирилл повернулся к нему и посмотрел как на чужого.

— Ну, а что мне надо? Сидеть дома трястись надо, что ли? Пап! Ты не понимаешь, что они этого и хотят? Они и хотят, чтобы мы или воевали, или зиговали, или по домам торчали, ссались и готовились. Чтобы мы не жили, блин! А мы только это и можем — жить!

Максим снял правую руку с руля, потянулся к Киру, дотронулся до его кисти — а тот отдернулся.

* * *

Есть такие китайские ловушки для тараканов: коробочка, в ней чем-то сладким намазано, они туда заползают, прилипают и травятся там. Удобная ловушка. Наполнилась — выкинули. У Ульяны такая стояла в подвале, в массажке, покупала. А сейчас, по ходу, сама в такую заползла. Не теряйтесь, говорит, Ульяна Константиновна. Главное, никуда не выползайте, а то искать вас еще потом. У кого, как вам кажется, в ФСБ лучше связи?

Ну, Ульяна и уселась ждать, чем кончится, прямо посреди больничного двора на свободную скамейку у разлапистой елки. Все равно от них не убежишь никуда, и если уж они решат ее прихлопнуть, то везде найдут и прихлопнут. Нет, надо наоборот — торчать на самом виду у них, мозолить им глаза, показывать, что Ульяне не страшно, что она отбитая. Это они сами пускай задумаются!

Да все нормально будет.

Надо только верить в себя. Вон, стоило Ульяне в себя поверить, как тут же стал мир лепиться по ее желанию, как разогретый пластилин, точно как в транссерфинге реальности сказано. Нужно просто проманифестировать, что все у нее получится. Что Артур Иванович хрустнет и надломится, что их сегодня поженят, что Сашу скоро выпишут, что денег им хватит на однушку в Одинцове, что как-нибудь они тут устроятся, и маму вызовут, и протезики ему от армии выдадут, и начнется у них плюс-минус нормальная человеческая жизнь. Саша, конечно, удивится, когда очнется, что они с Ульяной уже расписаны, но он же согласился на это сам, так что глобально тут все без наебки. Да он еще сам будет рад, Саша, он же обрадовался, когда узишку увидел, а на узишке своего наследника.

Без картинок сложно было манифестировать, и Ульяна немного смухлевала, чтобы полегче было. Открыла ЦИАН, порылась, поискала квартиры в своем бюджете. Нашла одну — студия в новостройке, не само Одинцово, а подальше чуть-чуть, зато весь микрорайон новый, детские площадки просто космос, ремонта, правда, нету, все в бетоне, но вид на зеленый массив. Зажмурилась, хотела представить Сашу в инвалидном кресле у окна — и никак не получалось, Саша не материализовывался. Тогда листнула на другую квартиру, эта старая была, подубитая, явно после алкашей, но метраж сразу поприличней, вид во двор; во дворе торчат хрущевки, значит и эта тоже хрущевочная, ну и ладно, зато тут вот отдельная спальня есть, а есть маленькая еще комната типа залы. Это значит, что Саша может, допустим, вот в спаленке, а Ульяна, если что, в зале, есть, значит, где разойтись, а это уже не так тяжело все-таки — в однушке-то, если что, ей только в кухне отсиживаться, а в студии и вовсе негде, хотя называется и по-модному. Попыталась она проманифестировать себе семейную жизнь в этой хрущевке, и опять Саша не получился — только какой-то куль в простынях на кровати, как будто в хорроре, и Ульяна скорей открыла глаза, побоялась, что реализуется. Ну ладно, а вот неподалеку от госпиталя от самого квартира, однушка, но можно хоть сейчас заезжать, сразу после выписки, и этаж высокий, а из окна видно — а это сам госпиталь его и видно как раз, вон бетонный забор штампованный с колючкой поверх, вон проходные, а вон и главный корпус. Тут лоджия есть, можно было бы Сашу в лоджию выкатывать, чтобы воздухом дышал, пока она с ребенком... Но Саша упрямо не представлялся ей, не хотел в эту квартиру, не помещался в лоджию. У Ульяны засосало под ложечкой: раньше просмотр квартир был для нее как сладкую жвачку жевать, пусть в желудке и пусто, зато вкус есть. А тут что-то разладилось, расстроилось воображение, стало от пустой сладости подташнивать. Наверное, токсикоз, все таки.

Она вскочила, забегала по двору, как будто хотела вырваться из отравленной патоки, но лапки увязали, путались, склеивались. Что они тянут? Там же и Татьяна едет уже, наверное, в громыхающем поезде, и совсем скоро будет на Ярославском вокзале, а может и уже приехала, может уже в маршрутке катит сюда, чтобы все у Ульяны в последний момент отобрать, чтобы все обесценить. Нет, нет, про это нельзя думать, чтобы вот это вот хоть не материализовалось. Ничего она не успеет сделать, все сейчас будет правильно, все будет так, как Ульяне нужно.

Она вслух сказала: «Пусть все будет по-моему», зажмурилась еще раз изо всех сил и тихонько загудела, так, как в детстве делала, когда загадывала желания. Прогудела так минуту, наверное, а потом у нее зазвонил телефон. Аж вздрогнула.

Доставала его из сумочки и уронила случайно на асфальт. Он упал плашмя, Ульяна испугалась, что экран разобьется, подняла — а он целехонек. Звонил Артур Иванович. Слава богу, решила Ульяна, хороший знак.

— Ульяна Константиновна? Обсудили с руководством вашу ситуацию, — теперь он звучал уже не приторно, а пресно, по-деловому.

— Слушаю вас.

— Решили следующее. На должностное нарушение, как вы от нас того требуете, мы пойти не можем. Расписывать вас с Лазаренко, пока он находится без сознания, мы, разумеется, не готовы, и сотрудники ЗАГС на такое тоже никогда не согласятся.

Сердце сразу разогналось, как будто с места стометровку пульнула.

— А вот почему, когда можно было, вы нас не... — выдох, вдох. — Ладно, ну тогда я буду двигаться, как мы обсудили с вами, Артур Иванович.

— Давайте, я доскажу сначала, хорошо? Как я уже объяснил, на нарушение ради удовлетворения вашей... Вашего пожелания мы нарушать закон не будем. Лазаренко сейчас под седацией, на мидазоламе и фентаниле, учитывая операцию на позвоночнике, чтобы снизить нагрузку на ЦНС. Мы можем ему ввести антидоты к обоим препаратам, он на какое-то время придет в себя, и вы сможете тогда заключить с ним брак в соответствии с требованиями законодательства. Вам подходит такой вариант?

— Да! Конечно, да... Спасибо, Артур Иванович!

— Тогда скан паспорта скиньте мне, я перешлю сотрудникам ЗАГС, чтобы они подготовили документы... Но должен предупредить вас о двух вещах. Во-первых, эти препараты имеют в первую очередь сильный обезболивающий эффект, соответственно, Лазаренко, придя в себя, будет испытывать боль. Во-вторых, мы его выдернем из седации до того, как это рекомендовано для правильного послеоперационного восстановления. Это для давления нехорошо, в частности. В обычной ситуации мы бы вам отказали, Ульяна Константиновна, но тут ситуация необычная... Как мы с вами знаем. Так что... Короче, под вашу личную ответственность.

Ульяна утерла лоб. Опять духота накатывала. Не помог вчерашний ливень Москве продышаться.

— Можно, я через пять минут наберу вам и скажу?

— Пять минут, ладно. Пока у сотрудников ЗАГС есть окошко. Потом уже все ваши претензии будут к себе самой. А мы, что могли, сделали.

Он отключился. Время пошло.

А сейчас ведь можно было просто прошмыгнуть через проходную, прыгнуть в маршрутку, до ближайшей станции метро добраться, оттуда до Комсомольской, выползти из-под земли на площади трех вокзалов, купить на ближайший поезд билет в железнодорожных кассах и исчезнуть из этой их Москвы навсегда, как будто ничего этого с ней не было. Артур Иванович предложил же ей решение: хотите берите, не хотите — мы не в претензии.

Ульяна поиграла телефоном, потыкала бездумно всякие иконки. А дальше вот что сделала: набрала Татьяне Николаевне. Телефон поныл-поныл, и потом та все же ответила.

— Ты мне зачем звонишь, дрянь ты такая?

— Вы как там, Татьян-Николавна, едете?

— А это не твое дело, еду я или не еду!

Ульяна помолчала, прислушиваясь. Как будто было слышно постукивание вагонных колес.

— Ульянка!

— Да, Татьян-Николавна?

— Не вздумай мне, ясно? У тебя совесть есть или нету?

— Так он без сознания сейчас, Татьян-Николавна, — спокойно сказала ей Ульяна. — Без сознания они все равно не расписывают.

— Вот не дай бог тебе его обдурить, — запыхаясь, произнесла та. — Прокляну. Учти мне.

— Ладно, учту, — пообещала Ульяна.

Хорошо поговорили. Даже не захотелось орать на нее. Это слабые и пыхтят, и визжат. Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик. Валяй, проклинай, Танюш. Ты у меня тут как на ладошке. Сука.

Руки опять завибрировали, в них электричество пошло. И ноги мгновенно пружинистыми стали. Ульяна вспомнила, почему она тут и зачем. Осталось только у мамы спросить совета, свериться.

Набрала — а мама не подходит. Еще раз, еще набрала — молчок. Может, телефон дома, а сама в огороде? Или разрядился?

Ну ладно. Неважно уже.

Так и так уже все решено.