Сухими оказались ее котлеты, но Максим не стал их ругать, а давился ими послушно: такова уж была цена примирения. И разговоры все лились пустые, светские — сначала апдейт по цифрам поваленных ураганом деревьев и придавленных ими людей, потом планы на выходные, потом отпускные фантазии, и так дальше они танцевали вокруг промоины, которая у них в кухне вчера вечером образовалась, вокруг черного провала без дна.
И то, как Марина старательно его вела в этом танце подальше от краешка, заставляло Максима все время об этой черной дыре вспоминать. Ульяна все сидела у себя в комнате, но он не хотел спрашивать про нее, не хотел призывать ее в кухню. Пусть как будто сегодня это не сегодня было, а позавчера, до ее приезда в их жизнь.
Но вот все котлеты были пережеваны, вот забрала Марина у него пустые тарелки, вот принялась загружать посудомоечную машину аккуратно, не грохоча — и вот от нее, не оборачиваясь к Максиму, она сказала:
— Ты представляешь? У Ульяны в госпитале вымогают взятку.
Он помолчал, а Марина все ставила тарелки, ставила: аккуратно, большие отдельно, маленькие отдельно, кружки в верхнюю секцию, вилки-ножи в специальную корзиночку. И, хотя виски уже взял Максима к себе на ручки, уже начал его ласково качать-баюкать, он через накатывающую сладкую дремоту увидел сначала одну железную детальку, из которой Марина предполагала скрутить вечерний разговор, потом другую, а потом третью.
— Представляю, — хмыкнул он. — Как-то примерно так я себе все это и представляю.
Стало свинчиваться в понятную конструкцию все это: и виски, и котлетки, и разговоры ни о чем, все эти предварительные ласки; начала проглядываться сочиненная Мариночкой драматургия вечера. Стали края ямы осыпаться, как ловушка муравьиного льва. Максим отодвинул бокал.
— И сколько просят?
Первое чувство было такое: торжество. Торжество от того, что он оказался прав — и вчера, и вообще. Заманивают, перемалывают, калечат, а лечить соглашаются только за деньги — за те же деньги, которыми и соблазняли. Не откажешь в изяществе. Почти безотходно — только отрезанные руки-ноги на помойку. Вот тебе и точка во вчерашнем споре, жизнь сама поставила.
— Миллион. А у нее денег всего осталось двадцать шесть тысяч.
Что просят не у Ульяны, а у них с Мариной, Максим понял сразу. Конечно, сначала прижало — чисто рефлекторно, такой просто спазм малодушия случился, но Максим его, едва успев его в себе услышать, переборол. Он тех, кто был его слабее, жалел — и часто жалел деятельно. Деньги были немаленькие, но для них не последние. Вдохнул, выдохнул, разжал кулак.
— За что? За операцию? — спросил он. — За реабилитацию?
Ее еще можно было пожалеть, Ульяну. Можно было простить ее. И именно потому что государство ее пыталось расплющить, все у нее отобрать, и нужно было протянуть ей руку, вытащить из-под катка. Он вспомнил, как почти сумел полюбить ее вчера, до перепалки из-за телевизора. И ладно с ним, с миллионом. Ну, миллион. Десятка евро, чуть больше. Можно дать, и ничего взамен просить не надо — просить чего-то в ответ мелочно, недостойно. Должны же мы чем-то от них отличаться, в конце-концов.
— Это не за лечение. Ее не расписывают без взятки.
— Что?
— Отказываются регистрировать брак.
Его это озадачило: с какой стати вдруг за брак миллион? Нерыночная была какая-то цена. За жизнь можно столько просить, а за свадьбу?
Марина наконец повернулась к нему лицом — отрешенным. Максим хмурился, но подсказок не спрашивал. А она ждала, что он сам поймет.
— Он плохой совсем, может умереть, — продолжила она все-таки. — Хотя у нее вообще-то есть право в тот же день, как подались, зарегистрироваться. Для участников СВО такой закон есть...
— Прости, что? — Максима обожгло это прямо. — СВО? «Эс-вэ-о»? Мы это так тоже теперь будем называть, да?
— Не придирайся, Максим. Это их юридическая формулировка... Ну как ты хочешь, чтобы я сказала? Участники военных действий?
— Это не юридическая формулировка, Марина. Это пропагандистская формулировка. Мы же с тобой обсуждали это, ты не помнишь? И не раз.
— Я помню, — она закатила глаза. — Я помню, да. Что они нас принуждают называть это «СВО», потому что через язык программируют сознание... Разрешают обсуждать это только в установленных ими терминах... Заставляют принять это... Маркируют нас... Делят на своих и на чужих... Проверяют на лояльность. Потому что, если мы соглашаемся называть войну «СВО», то мы как будто уже принимаем ее нормальность. Так? Все правильно? Максим, можно ты дашь мне досказать?
— Я дам тебе досказать, если ты будешь называть войну войной.
— Хорошо. Участники войны.
— Спасибо, — цыкнул Максим.
— Ну и вот... Ей вчера отказали, сослались на занятость, а сегодня уже взятку требуют. Просто вымогатели какие-то! — Марина поглядела на него ищуще.
И вот тут дошло, дошло и накрыло. Все проявилось. Был у него в детстве случай, когда родители его в кукольный театр привели, в Образцова. И в какой-то момент свет так неловко упал, что у марионеток все лески блеснули.
Максим поковырял ранку на скатерти, пытаясь себя удержать, пытаясь не сорваться во вчерашнее. Не получилось.
— А! — протянул он. — Так она жениться сюда, что ли, приехала?
— А что тут такого? Она беременна, Максим! Приехала, да. А что ей остается делать?
— Понятно.
Он взял стакан, отхлебнул. Ледышка мелко звенела о стекло. Рука дрожит, понял Максим.
— То есть, это в гробовых все дело?
— Максим...
— Ну ты красиво все это обставила, Мариночка.
— Неправда! Я тебе все честно, Максим! Ты же знаешь, я ненавижу манипуляции...
— Ладно. Ладно, неважно.
— Нет уж, давай. Я могла бы, между прочим, сама пойти и снять, со своего счета. Но я решила, что это будет нечестно... Неправильно. Такие решения мы должны вместе...
— Вот именно! — заорал он. — Вот именно! Такие решения! Ты меня втягиваешь! Она тебя втянула, а ты втягиваешь меня!
— Максим. Речь не идет о том, чтобы вообще ей это... Мы бы просто дали ей взаймы... И она потом вернула бы нам все, как только смогла... — Марина запиналась.
— Да без разницы! Не в этом же дело! Ей давать, на это, а потом у нее же и забирать? Из этих ее гробовых?!
— Он вскочил.
— Я не хочу! Я не буду в этом принимать никакого участия, ты слышишь?! Хватит пялиться! Я всю, всю свою жизнь еле-еле, ты сама знаешь, с каким трудом выстроил, организовал так, чтобы не замазаться в этой гнуси! И ты мне предлагаешь — что?! Дать взятку, чтобы эта твоя цаца могла получить гробовые за своего жениха?! Нет, Мариночка! Нет! Ни мы с нашего счета, ни ты со своего! Нет, нет и нет! Я отказываюсь в этом участвовать! Ясно? И этот разговор окончен!
— Она беременна! Беременна, Максим! Ей нужны эти деньги! Как она будет воспитывать ребенка?!
— Беременна?! А ты уверена, что она вообще беременна?
— Максим...
— А что?! Я вот лично ничему уже не удивлюсь!
— Остановись, я тебя прошу. Давай хоть дверь прикроем...
Но было поздно. В проеме стояла Ульяна. Лицо у нее было белое. Руки скрещены на груди.
— Вам УЗИ, что ли, показать? — проговорила она. — А, дядь Максим?
— Да не надо мне твоего УЗИ! Причем тут УЗИ вообще!
Максима на секунду стыдом ошпарило, а потом сразу злой радостью, что вскроется уже хотя бы этот нарыв.
— А что тут вообще причем? — мертво сказала Ульяна.
— Послушай-ка, Ульяночка... Я не хотел тебе этого всего говорить... Может быть, Марина действительно права, и ты тут просто жертва обстоятельств...
— Да вы говорите-говорите, че уж там.
Она шагнула в кухню, уперлась в Максима — того же роста, что и он. Костлявая, бледная, глаза углями, желваки ходят. Максима оттолкнуло от нее, как от магнита с тем же полюсом.
— Ты же не можешь не понимать, что это за деньги.
— И что это за деньги?
— А то. Это деньги за убийство людей. За убийство украинцев. Вот ты эти деньги себе хочешь забрать.
— Максим, пожалуйста! Ну опять ты на броневик полез...
— Я никуда не полез, Марина!
— Это война, Максим! Там две стороны воюют! Все стреляют друг в друга! Это не так просто, как ты описываешь... Они тоже там в нас стреляют... Там все жертвы...
— В нас? В кого это — в нас?
— А вот в нас, — ответила Ульяна. — В наших.
— Секундочку. В нас? Вот мы, тут, дома. И в нас не стреляют. Потому что мы не стреляем в них. Потому что мы не хотим никого убивать. А эти деньги — именно за убийство! Я это говорил и говорю! И вот она хочет их присвоить! Наследство такое, понимаешь?!
— И что? — холодно сказала Ульяна.
— Как — что? — опешил Максим.
— И что, что наследство? Я ему сына рожу. Ну наследство, да.
— Такое вот наследство?!
— Какое есть.
— Что ты несешь?! Ты вообще понимаешь, что ты несешь?! Все, отвали! Отстань от нас! Иди в банк, я не знаю, бери кредит, и вот из этих денег плати за что хочешь! Это твое дело, а нас не впутывай!
— Да кто мне кредит-то даст... Вы че, издеваетесь, что ли?
— Я не знаю! Я не хочу знать! Это меня не касается и не должно касаться!
— Если вам денег жалко, так бы и сказали, — улыбнулась Ульяна.
Максим сделал шаг обратно — почти прижался к ней. Его трясло, голос от бешенства срывался в сипение.
— Ты у нас в доме, у меня в доме живешь, и ты такое мне говоришь?! Ты за гробовыми сюда приперлась! Ты его хоронить примчала, своего Сашу! За деньгами, за бабками, за баблосиком! За шестью миллионами, или сколько там, на которые он там людей настрелял! За призовыми! Чтобы тебе тоже перепало! Тебя саму-то от себя не тошнит?! Я даже не знаю уже, кто из вас двоих хуже — он или ты!
— Максим! Зачем ты на личности... Максим!
Марина заплакала, но от ее слез Максим только еще больше взбеленился — его этими слезами хотели растворить, хотели ему вину впрыснуть, чтобы у него внутри размякло; а он, загнанный в угол, сейчас и ударить ее в себе чувствовал силу. И желание.
— И ты еще у меня, у меня на это просишь! Вот что он недополучил за тех, кого не успел убить — ты это хочешь у государства забрать, и еще чтобы мы тебе с этим помогли, так?
Маринины слезы тут ничего не решали, ничего не давали. Он хотел, чтобы она тоже зарыдала, Ульяна. Может, тогда бы ему полегчало чуть-чуть. Тогда бы он перестал ее ненавидеть. Тогда бы хоть горло разжалось.
Они там так в кухне кричали, что не пришлось даже особо подслушивать. Терпела-терпела — и не вытерпела. Как обычно, короче.
Ну и вот он перед ней стоял, брызгался в нее слюнями, а Ульяна имела ответ наготове, хороший, крепкий и тяжелый, как кастет, ответ. Она только держала пока руку с этим кастетом в кармане, ждала: он остановится или нет, как его тетя Марина просила?
И сейчас все, что он ей швырял в лицо, не долетало. Ничего там нового не было. Даже и хорошо это было все услышать, лучше от дяди Максима, чем от себя самой. Он весь вспотел, так старался, а Ульяна сберегла злость. В ней радость поднималась со дна, темная. Если б он сдал назад, то и она бы сдала. Но он не захотел, так что и она не захотела. И теперь вот, когда дядя Максим ей все эти внутренности свои вывалил, она не поморщилась даже. Высказала ему все четенько.
— Саша не за этим поехал. Я вам говорила, вы не услышали. Потому что про бабосики — это вы тут, дядь Максим. Саша туда поехал, потому что ему мать сказала. Потому что так надо было. Долг, слышали слово? Стране надо. Что, думаете, он не понимал, что там всякое может? Понимал. И не зассал. В отличие от вашего Кирюшеньки.
Ну и сразу — чем он там надулся, чем хотел ей ответить — все обратно проглотил. А Ульяна, которая себя весь день чувствовала бессильной, в этом кастете в кармане почувствовала ту самую нужную приятную тяжесть, которой ей так не хватало. Без которой ее мотало.
— Что ты имеешь в виду?
— А то и имею. Он-то вот у вас повестку получил, что сделал? Сдристнул, вот что. В Грузию свою. Думаете, я не знаю?
— Да какое тебе дело... И какая вообще разница?! — запыхтел он.
— Прямое, вот какое. Вы тут это все мне — что правильно, что неправильно... А че, правильно это, что мой Саша без ног валяется, неизвестно, выкарабкается еще или нет, а если и выкарабкается, все равно колясочником будет пожизненно! А ваш Кирюшенька вон шляется, отплясывает в клубешниках своих, тусит, бухает ночи напролет... Телок клеит. Это что, честно?
— Что за бред...
— А его, между прочим, призвали, в отличие от Саши! Может, это он за вашего Кирюшу пошел...
— Ульяночка ... — скользко схватила ее за руку тетя Марина, но Ульяна ее руку скинула.
— Да что такого-то?! — опомнился дядя Максим. — Кирилл сделал свой выбор! Сделал выбор не участвовать в этой войне, в этой бойне! И мы еще из-за этого должны себя теперь чувствовать виноватыми, что ли? И, между прочим — все повестки за тот год уже давно уже отменили...
Но он уже задребезжал, трещинами пошел, зашатался. И вот тогда Ульяна достала свой кастет тяжеленький из кармана и въебала ему за все разом:
— А знаете, что? А давайте мы проверим, отменили или не отменили. Я вот пойду и заявление напишу на него. Что уклоняется. А на вас — что укрываете. Пускай его тоже забирают. Пусть послужит пойдет. Вот это будет честно. И катитесь вы все в пизду.
Посмотрела на его охуевшую рожу, секунду посмаковала, развернулась и пошла.
— Ульяна! Ульяночка, куда ты?
Сначала к себе, сумочку с документами взяла и зарядку — и потом на улицу.
— Ульяша, вернись! Там дождь!
Да по хую, что дождь.
Промокла за минуту и ничего: от дождя ей не было ни мокро, ни холодно, и штормовой ветер ее только вперед толкал, она вся была как парус. Пульсировала в ней сила, сидело внутри четкое знание, что делать. Забежала в кофейню, придвинула табурет, открыла ИИ-шку, Chat GPT.
В мокрый от дождя экран стала вдавливать ускользающие буковки.
«Как правильно написать заявление в ФСБ?»
Знаем мы, как на вас управу найти. Спасибо, дядь Максим, что раскрылся, что подкинул идейку. Ссытесь — и правильно, что ссытесь: рыльце-то в пушку.
Чат думал недолго — секунды не прошло.
«Заявление в ФСБ России пишется в свободной форме, но лучше соблюдать официальный стиль и четкую структуру. Подать обращение можно:
— Через электронную приемную на официальном сайте ФСБ России
— Почтой
— Лично
— Через территориальное управление ФСБ по месту жительства.
Обычно заявление оформляют так:
В управление ФСБ России по________ области. ФИО, адрес, телефон, e-mail.
ЗАЯВЛЕНИЕ
Я, ФИО, сообщаю следующее:
(кратко и по существу изложите обстоятельства: что произошло, кто участвовал, какие имеются доказательства или свидетельства)
Прошу:
— Провести проверку указанных фактов
— Принять меры в соответствии с законодательством Российской Федерации
— Уведомить меня о результатах расследования
К заявлению прилагаю...
Дата, подпись»
Дальше ИИ-шка советовала писать без лишних эмоций, чисто по фактам. Если есть скриншоты — скриншоты прилагать, если документы — то документы.
Ульяна прочла раз, другой, третий.
Сила: вот что она чувствовала. Силой наливались, свинцом, руки и ноги. Никакой ветер больше не мог ее подвинуть с места. Была она никем, и все ее через хуй швыряли, а теперь она становилась кем-то. Теперь она могла спрятаться за государством, за каменным великаном, и не просто за ним спрятаться, а вскарабкаться ему на плечо и в ухо ему сказать: вот этого — в порошок сотри, как таракана его пяткой размажь, чтоб одно мокрое место осталось. И вот этого. И вот этого. И великан сейчас ее послушается, и сотрет, и раздавит.
Зазвонил телефон: «Марина Тетя Москва». Ульяна скинула.
Всю жизнь Ульяна ощущала себя говном, пушинкой, пустым местом — потому что не знала этого секрета. Секрета, как человеком стать. Сила на земле валялась, надо было просто нагнуться, подобрать. Можно было и дядю Максима в бараний рог скрутить, и Кирюшу, и любого всякого вообще. Захватило Ульяну злое озорство. Всемогущество.
Сообщения стали падать — «Ульяша, приходи, поговорим, пожалуйста».
Ага, бля, щас.
Она открыла заметки, стала набрасывать текст.
«Сообщаю, что Саввин Кирилл Максимович, получив в сентябре 2022 года повестку из военкомата для прохождения службы на Украине на СВО, уклонился от мобилизации и скрылся в Грузию. Пробыв в Грузии несколько месяцев, Саввин К.М. вернулся в г. Москва, где находится сейчас, проживая в доме своих родителей, Саввина Максима и Саввиной Марины, по адресу: г. Москва, Ленинский проспект, д.37, кв. 380.»
Когда дошла до тети Марины, замедлилась. Тетю Марину не хотелось ей приплетать, на нее не хватало зла. Но без нее писать заявление тоже было странно, как будто дядя Максим укрывал, а тетя Марина в сторонке стояла. Да что ее жалеть, подумала Ульяна на секундочку, все равно менты все установят, хошь пиши-хошь не пиши. Интересно, какой срок за укрывательство тех, кто от службы сбежал. Хотела Ульяна спросить это у чатика, но постеснялась. Потом подумала, что матери скажет — что на двоюродную ее сестру заяву накатала? Такое мать не одобрит, конечно. Она, как и теть Марина, в первую очередь за семью, а уже в десятую — за правду. Но матери, если что, не обязательно и говорить.
Это плохие были мысли, от них Ульяна обратно слабела, разжижалась. Чтобы помочь себе закончить обращение, она вспомнила опять, как дядя Максим на нее вопил бешено, как Сашу убийцей обзывал, и главное — как сомневался в ее беременности. А если ты меня такой сукой все равно считаешь, дядь Максим, то я для тебя такой сукой и буду. На, жри.
Погуглила сайт ФСБ — открыла страничку, где заявления подавать. Скопировала из заметок текст, кликнула в окошко, чтобы вставить. Это был удивительный момент, таких у Ульяны еще в жизни не случалось. Она замерла, прислушалась к себе. Внутри ртуть переливалась, тяжелая. Внутри все трепетало от восторга. И жутко было от себя самой. Это была власть, вот что это было.
Подержала пальчик над кнопкой «отправить».
Ух как.
А потом еще кое-что придумала.
В ушах звенело так, будто тут только что стреляли.
Когда Ульяна хлопнула дверью, Марину как из розетки выдернули. Упала на стул, глаза тусклые, руки плетьми. Подвигала еле-еле по столу солонку. Максима как будто в кухне и не было вовсе.
— Ну что? Что?! — встал над ней он. — В чем я не прав?!
— Максим, ты идиот? — тихо спросила Марина.
— Прости?!
— Ты зачем эту сцену устроил? Ты что, истеричка какая-то?
— Сцену?..
— Что ты все переспрашиваешь? Что ты все переспрашиваешь?! Зачем ты ей это все наговорил?! — она посмотрела на него с ненавистью.
— Я просто своим ушам не верю, — помолчав, отозвался Максим. — Это я теперь, что ли, виноват?
— Зачем ты такими обвинениями бросаешься?
— Марина! Какие еще обвинения? Я вещи своими именами называю!
— Ты его убийцей назвал! Откуда ты знаешь, убивал он или не убивал?
— Но готов же был убивать? Готов?
— Ты не знаешь его. Ты не знаешь, на что он там готов. Зачем? Зачем?! Это война, Максим.
— Только давай ты не будешь всю эту ересь тут заново повторять, ладно? Мы знаем, кто эту войну начал, и кто ее мог бы в любой день остановить. Ты же не будешь сейчас, как эти все, говорить, что в войне всегда виноваты обе стороны?!
— Между прочим, — сказала Марина негромко, — между прочим, если бы Зеленский жалел своих людей, вот как хотя бы мы их жалеем, он мог бы просто уйти. Эвакуировался бы в теплое местечко под гарантии безопасности, и все бы сразу закончилось.
— Что ты порешь?!
— А что, разве это не так? С нашим-то все понятно уже: да, тиран, да, кровопийца, тут двух мнений быть не может. Но мы про него давно все знаем. У крокодила нет заднего хода. И будь он проклят за то, что это начал. Но их-то... Зеленский. Он-то что? Ну неужели ему своих людей не жаль? Своих собственных людей? Что это за патриотизм такой?
— Прекрати немедленно пороть эту чушь, я тебя умоляю. Ты вообще хотя бы осознаешь, что ты несешь?!
— Просто два мачо меряются своими причиндалами, а по обе стороны границы гибнут люди. Которые могли бы жить себе и жить. Вот, что я сознаю, Максим.
Максим сел рядом с ней. Она по-прежнему не хотела его видеть. Они сорвались по сыпучему песку в яму, они падали вниз, с такой скоростью падали, что кишки к глотке прибились, и не было уже никакой кухни вокруг, не было никакой квартиры, была только одна чернота.
— Марина. Ты это серьезно? — еле-еле ворочая языком, словно инсультный, спросил у жены Максим.
Он вдруг почувствовал, что может с ней развестись.
— Ты ее очень обидел, Максим, — ответила Марина. — Она пойдет и напишет заявление.
— Да ничего она не напишет, Марин! Ничего! Это все понты пустые! Это все бабский шантаж! Симуляция истерики! Это блеф!
— Кого ты лечишь, Максим? — Марина покачала головой. — Кого ты тут на чистую воду собрался выводить?
— Ты знаешь... — тихо сказал он. — Ты стала какой-то другой. Вот после этой выставки про Мариуполь и... После этих кадок чертовых... Вот ты тогда еще стала другой. Вот раньше ты бы никогда не стала ее оправдывать. А теперь... Знаешь, почему? Потому что ты сама в это все одной ногой уже вступила. Ты не ее оправдываешь, Марин. Прямо вот на Мариуполе, я тогда еще подметил.
Марина перевела наконец на него глаза — опухшие, сочащиеся, схваченные красной паутиной. Губы у нее дрожали. Она вздохнула-ахнула и запричитала, как деревенская:
— Ты вообще понимаешь, в каком мире мы живем, Максим?!.. Ты ничего не понимаешь!.. Ничего!
Вскочила, схватилась за телефон, стала звонить кому-то. Расхаживала по коридору, закусив губу, писала сообщения — ну Ульяне, точно. Потом увидела, что Максим из кухни за ней следит, и закрылась в комнате.
Он остался один.
Да не посмеет она писать заявление. На родных? На свою собственную семью? И из-за чего — из-за того только, что он все ей сказал, как есть? Да она сама все знает про себя прекрасно, она даже и не собиралась отпираться. Ну, наследство. Наследство и наследство, какое есть. Что он, ранил ее, бедняжку? Хватит даже думать об этом, смешно, просто смешно, ей-богу.
Как она зло про Кирюху. А он-то, балда, думал, что поладил с ней, что ее очаровал, что подружились. «Вашего Кирюшеньку». Вот ведь сука.
Ничего она ему не сделает. Чай, не тридцать седьмой на дворе. И Собянин правда заявлял, что от двадцать второго года повестки отменили всем, кого тогда не призвали. Была где-то новость, точно была, иначе они ни за что не позволили бы Кириллу вернуться.
Максим набрал Кирюхе — только зря гудки послушал. Каждый гудок еще царапал барабанную перепонку, еще поддавливал трепещущий лоскут в груди. Перенабрал — та же история. Написал ему сообщение — «Когда будешь?» — и сидел, как кретин, с открытым чатом в Вотсапе, ждал, пока тот соизволит прочесть. Потом вспомнил, что Вотсап для дедов, а Кирюха в телеге больше, написал в Телеграм. Там две галочки стало — доставилось, но читать Кирилл ничего не собирался. Вот чем ты занят таким, интересно, что прочесть не можешь?
Не надо было поддаваться на его нытье, не надо было позволять ему возвращаться из Грузии. Пообтерся бы там, закалился, дальше поехал бы, в Европу какую-нибудь, да пусть хоть в Таиланд. Нет, ему тут медом намазано, в Москве. Клубы, девки... Друзья его эти. А карьера? Да какую ты тут карьеру собрался делать, фантазер, тут одни только опричники карьеру хорошую могут сделать. Ясно же было, что ничего путного при жизни его поколения тут не будет уже, что все сломано, что пока царь не преставится, никто даже ничего чинить не возьмется. Нет же, блин.
Он снова набрал ему. Три пропущенных, мог бы уже сообразить, что у отца к нему что-то серьезное. Что он, трахается там, что ли, в самом деле?! Да даже если и трахается!
Максим плеснул себе вискаря, рука дрогнула, перелил. Стал выбивать себе лед из формочки — уронил на пол. Нагнулся, попытался поднять — ледышка ускользала — и в конце-концов залетела под кухонный гарнитур, откуда ее было не достать. Лежала там, тянула, бесила. Как осколок, который хирург не заметил и не выковырял.
Он принялся искать доказательства того, что Собянин действительно отменил все лишние повестки. Отрыл октябрьскую заметку в «Коммерсанте». Перечитал. Да, отозвали все 17 октября 2022 года. Мобилизационные пункты в московских музеях были закрыты. Одновременно с этим о выполнении мобилизационного плана объявил губернатор московской области Андрей Воробьев. Ну вот. Ну разумеется. Отозвали. Пусть шантажирует, сколько хочет. Сделал глоток, стал зачем-то искать дальше, черт знает, зачем. И напоролся на какую-то статейку на «Медузе» о том, что мобилизацию объявлял Путин, и только у него, дескать, есть право мобилизацию завершать, а он ее не завершил, так что формально она все еще продолжается, а в некоторых регионах и не формально.
Хлебнул еще, набрал Кириллу. Вокруг осколка воспалялось.
А потом в дверь зазвонили. Настойчиво, нагло. Максим пошел открывать, но Марина была там уже первая. Заглянула в глазок, поправила волосы, отодвинула мужа от двери: «Уйди».
Вошла Ульяна — насквозь мокрая. Ни здрасьте, ни пол-здрасьте, сквозь обоих них глядит, шмыгнула только носом, прошлепала мокрыми ногами в гостиную, уселась в Максимово глубокое кресло, врубила телевизор. Выбрала себе канал: «Россия».
Там опять шел этот цирк уродов, злые паяцы кривлялись, ведущий щелкал хлыстом. Максим прошел мимо, но достало и до кухни.
— А я считаю, и это мое мнение, что нормально совершенно их называть «хохлами». Мы кого так называем? Мы не всех украинцев так называем. Мы называем так тех, кто на Майдане скакал, кто скандировал там «Москаляку на гиляку». Тех, кто в Донбассе детей убивал восемь лет! Вот кого. Это, я извиняюсь, не украинцы. Это и есть самые настоящие хох-лы! И мы еще с ними будем церемониться, что ли? Нет, конечно! И никакой жалости к ним мы испытывать не должны!
Это Максим никак не мог слушать, и притворяться, что не слышит, тоже не мог. Не хотел он лезть, думал допить просто виски и пойти уже к себе, но не получилось просто. Вернулся в гостиную, сделал вдох.
— Ульяна. Давай все спокойно обсудим, пожалуйста.
Она не реагировала.
— А я согласен, — отозвался ведущий. — Я же и сам, как вы все знаете, часто бываю там, за ленточкой, я всякого там повидал. Они убивают наших парней, наших пацанов. Машинами, дронами, хладнокровно.
— Сделай, пожалуйста, потише, и давай поговорим, как взрослые люди, — ровно произнес Максим.
Ульяна обернулась к нему, посмотрела на него спокойно — и не послушалась.
— Наши ребята так просто и говорят: там враг, — продолжал ведущий. — Это не люди, это враги. Там все просто. Если не мы их — то они нас. Вот и все. А остальное, знаете, как мой батюшка говорит, это все от лукавого.
— Ульяна?
Она наконец услышала его. Взяла пульт, вдавила кнопку — и белая полоска громкости стала расти.
— Именно! Именно! — заорал эксперт. — Это экзистенциальная борьба! Они там построили... Не они даже, а это Запад там у них построил... Вместе с биолабораториями...
— Ульяна!
А она взяла и еще громче сделала! Теперь телевизор дребезжал от перегруза. Вбежала Марина, уставилась на них, сжалась.
— Это наш президент очень точно назвал их так называемую Украину! Это искусственное образование! Анти-Россия!
— Ульяна!!!
— ЭТО МЫ, МЫ СЕБЯ ЗАЩИЩАЕМ! И МЫ ИМЕЕМ НА ЭТО ПОЛНОЕ ПРАВО! ПОТОМУ ЧТО КТО К НАМ С МЕЧОМ ПРИДЕТ, ТОТ ОТ МЕЧА И ПОГИБНЕТ! — на максимуме вопил телевизор, и хрусталь в буфете эхом звенел.
— Ульяша... Пожалуйста! Соседи же... — залепетала Марина, но ее только Максим слышал, а Ульяне телевизор все перекрывал.
Максим сделал шаг к Ульяне, чтобы заступиться за жену, но та схватила его за руку, а Ульяна — не поднимаясь даже из кресла — снизу вверх — так на него глядела — не просто непокорно, а яростно, с такой ненавистью взаправдашней, что он понял в эту секунду все: все она прекрасно может, запросто может на них донести, и есть шанс, что уже донесла. И вот еще что — ничего Максим никому не докажет, потому что она — невеста раненного на СВО солдата, а он отец уклониста, который еще и иноагентами у себя в книжном приторговывает.
— ОНИ НАС ЗНАЕТЕ, КАК ЗОВУТ? НАШИХ МАЛЬЧИШЕК? ОРКАМИ! НЕТ! ЭТО МЫ ЛЮДИ, А ОНИ — НЕЛЮДИ! И ПОЭТОМУ ВСЕ, ЧТО МЫ ТАМ ДЕЛАЕМ — ВСЕ ОПРАВДАНО!
Скрутило живот. Поплыл телевизор перед глазами. Надо было вытошнить это все. Она не гнулась больше никак. А Максим согнулся.
— Сука! — крикнул он; и вырвался, еле вырвался оттуда.
Тетя Марина тоже долго не выдержала. Нежные у них у всех ушки были. Постояла-постояла — и ушла. На нее Ульяна даже смотреть не стала, нечего там было высматривать. И только когда поняла, что она все, отжала у них эту их гребаную гостиную, только тогда ей стало скучно телевизор слушать.
Посидела еще минуты две и ушла к себе. А ток-шоу оставила им на полную громкость, чисто посмотреть, что будет. И он еще минут двадцать надрывался, а они сидели по комнатам, как мышки, боялись сунуться. Прямо в яблочко попала, снайперски.
Потом прокрались, чуть скрипя паркетом, выключили осторожно. Но Ульяна уже не стала возражать: все было и так с ними ясно.
Но она и не могла уснуть — от себя самой лихорадило. Открыла заметки, стала опять сочинять. И, пока сочиняла, вернулся со своих гулянок Кирилл. Позвонил в дверь, кто-то ему открывать пошел.
А после разыгралась в коридоре сценка. Ульяна приникла к двери, прислушалась. Сначала пытались не шуметь, стеснялись ее, что ли, а потом забыли и про стеснение, и вообще про все на свете.
— Кирилл! Ты на звонки не хочешь отвечать?
Дядя Максим это.
— Па... Ты че? У меня телефон сел...
— Ничего он не сел! Все доставляется! Думаешь, я совсем кретин? Просто ты не изволишь читать...
— Ну я занят был. Все, расслабься.
— Я — расслабься? Это я — расслабься?! Ты не охренел ли своему отцу такое говорить?
— Па, да че ты... Лето же! Все тусят...
— Все тусят... Все это все, а ты это ты, Кирилл! Ты свою голову не хочешь включить?
— Па, да че за предъявы-то, ну реально?
— Да потому что сколько можно шляться?! Я не понимаю! Сколько? Можно? Шляться?! Посмотри, сколько времени! Ни я, ни мать не спим, должны ждать, пока ты нагуляешься!
— Да иди спи! Кто тебя заставляет-то? Сколько мне вообще лет, че ты докопался?!
— И потом — хлысь! И Кирюшенька ойкнул.
— Ты че, пап?.. — мекнул он обиженно и обалдело.
— Да ничего! Хватит себя уже вести, как мудак малолетний, Кирилл! Повзрослей уже! Повзрослей!