У Марины к ночи разыгралась мигрень. Проворочалась бедная, простонала и забылась только к утру уже, кажется; Максим, чтобы ей не мешать, перелег на диван, в гостиную. И там, неожиданно для себя, прекрасно выспался. Выспался и забыл о вчерашней ссоре. Было у него такое счастливое свойство: проораться и прочиститься, скинуть лишний груз и дальше жить.

Встретил на кухне Кирюху, который по будильнику встал — припухший, но счастливый — и решил сам ему сварганить омлет. Так у них раньше было, когда Кирилл в школу ходил: Максим часто поднимался раньше Марины, в семь тридцать как оловянный солдатик был на ногах — биоритмы какие-то, что ли — будил Кирюшу осторожно и ласково, чтобы парень с хорошим настроением шел в школу, и потом сам ему тосты делал или кашу варил. И вот это время они раньше обычно всегда болтали, прежде чем разойтись каждый на свою службу. И Кирюха этот утренний их общий час тоже любил, кажется.

— Ну что, как ночная жизнь? Продуктивно, хотя бы? — спросил у него Максим с полуулыбкой, размешивая яйца.

— Мне кажется, это любовь, — пошутил Кирюха.

— Ого. Серьезные заявления. Как зовут избранницу?

— Диана. Богиня охоты.

Видно было, что Кирюху распирает радость, и Максим чуть сам не засмеялся, снова подключившись к его предвкушению веселого летнего дня и целой летней жизни.

— Красотка?

— Могу продемонстрировать. В Инсте, — сказал Кирилл.

— Почту за честь.

Кирюха вскочил со стула, принес ему к плите свой телефон — уже открытый на нужной странице, наверняка сам сидел и любовался своей новой подружкой.

Максим ждал милашку какую-нибудь там увидеть, губки бантиком, стрелочки на глазках, как все эти пигалицы на московских верандах и в инстаграмах, а увидел неожиданно по-настоящему красивую девчонку — очень точно и правильно вырезанную из мореного дерева, с живыми и умными глазами, одетую не скромно и не пошло, просто классную. В ней было ноль процентов фейка. В такую точно можно было влюбиться, особенно, когда тебе двадцать семь.

— О.

— Ну офигенная же, да?

— Бомба, — стеснительно применил молодежное слово Максим.

— Реально богиня, — обрадовался Кирюха.

— Чем занимается? — не удержавшись, задал родительский вопрос Максим.

— Диджейка. Оч модная. Оч крутая. И оч милая. Просто топ.

— Ну что? Тогда совет да любовь, получается?

— Ну давай не торопить события, — хохотнул Кирилл. — Чтобы не сглазить.

Максим запустил руку в его густые волосы, поворошил их. Они были такие же, как у самого Максима в его двадцать.

Положил Кириллу дымящийся омлет — ничуть не пригоревший, несмотря на отвлекающие факторы, с нежной сопелькой, мастерский. Кирилл уселся, отрезал, зажмурился от удовольствия.

И вдруг Максима будто пальцем в затылок ткнули.

Обернулся — а там Ульяна стоит, в полутьме коридора. Зыркнула, буркнула что-то — и спряталась. Дичь.

* * *

Фату она все равно с собой взяла, скомкала и сунула в сумку. Как талисман, что ли. А может, это ненадолго — операция. Закончат, а она уже тут как тут. Если замглавного обещал, что регистрацию на двенадцать назначат? Может, к двенадцати уже и закончат, тогда все по плану.

Она, конечно, сразу Артуру Ивановичу бросилась писать, просить объяснений, но не доставлялось ничего и дозвониться не получалось. После второй попытки Ульяна себя сама осадила, побоялась показаться ебанашкой, спугнуть. Надо было не в телеге его сообщениями заваливать, а руки в ноги — и мчать туда, к нему в приемную, и там уже задавать ему все свои вопросы.

Стерла лишнее, хмуро на прощание что-то рыкнула в кухню, шваркнула дверью, помчала без завтрака. Они там в кухне притворились, будто вчера ничего не было: легко забывать обиду, когда ты же и обидел.

Динь — звякнуло сообщение от Татьяны Николаевны: «На какой поезд брать?», но Ульяна ее сообщение не прочла, прикинулась слепой. Подождешь. Я ждала, и ты подождешь.

На асфальте лежали лужи — когда-то перед рассветом, видимо, прошел дождь. Воздух остыл, сделался жестким. Над головой все было забито стекловатой, не понять, есть ли там вообще где-то солнце. Ульяна прыгала через лужи, пока к метро бежала, а сама думала: это вот какой знак? Добрый или недобрый?

Во всем ей чудились знаки. Того свадебного шампанского, которое она рассчитывала взять, в «Перекрестке» не осталось, разобрали. В метро по вагону полз калека, клянчил милостыню. Маршрутка уже отъезжала, но тормознула, подобрала все-таки Ульяну. Небо набухло, ветер крутил бумажки и оборванные листья вихрем, будто зарождался настоящий ураган, высаженные недавно деревца гнулись, но капало только чуть-чуть, свинцовыми каплями, а настоящий ливень ждал, пока Ульяна доберется до проходной. Что это все значило для нее и для Саши?

Октябрь посреди июля сломал что-то в Одинцове — без солнца оно сделалось серым, поднимающийся ураган сорвал с него, как маскировочную сеть, всю его летнюю вальяжность, оголил его гарнизонную суть: казармы да лазареты.

Высадилась, добежала.

Саша где-то там лежал под ножом, под наркозом, а выписанный им пропуск еще работал. Двор опустел, все ждали, что вот-вот ливанет, только под козырьками курили люди в синих пижамах и люди в белых халатах.

Она пробралась в корпус, где заседало начальство, встала в живую очередь к заместителю главврача. В руках пакет, в пакете кулек с конфетами и снаряд шампанского. Наелась шоколадом, чтобы на голодный желудок у начальства не сорваться. Шуршала конфетными обертками стыдливо и прятала бумажки в сумке: госпиталь был строгий, стерильный, негде насорить даже.

Еле дождалась.

— Здравствуйте, Артур Иванович. Я вам все утро... Я Ульяна, Царева Ульяна, по Лазаренко, насчет регистрации брака? Я присылала вам снимок, справку... О беременности.

— А? Да, — посмотрел, как будто не признавая. — И что?

— Нам на сегодня было назначено на двенадцать, роспись. Регистрация брака.

— Ну прекрасно. Я вас поздравляю. А что, собственно...

— Его на операцию увезли. Должны были послезавтра... Вы сказали, в двенадцать, а его нет. Вы же мне назначили, Артур Иванович. Я вот приехала, шампанское привезла... Как дура.

Он потер свою залысину пухлой ладонью, как будто укладывал несуществующий чуб.

— А! Лазаренко... Лазаренко. Нейрохирургия? Да-да...

Он поднял трубку, что-то помычал, посмотрел в окно. Окно выходило на больничный храм, на купол с крестом. Кабинет у Артура Ивановича был меньше, чем у его начальника, но зато какой-то обитаемый, обжитой.

— Ага. Ну да. Принял, — он положил телефон, обернулся к Ульяне. — Да. Операцию ему поставили. Хирург с лечащим решили.

— Но мы ведь договаривались...

— Он наморщил круглый лоб.

— Ульяна?..

— Константиновна.

— Ульяна Константиновна! — Артур Иванович вежливо так ей улыбнулся. — Можно личный вопрос? Вот вы что больше хотите — замуж или вдовой стать?

— Но ведь у нас все же было запланировано... — как заведенная, прочирикала опять Ульяна. — На двенадцать.

— Еще раз. Тут вам не дворец бракосочетаний. Наша задача — вашего жениха вылечить. Насколько это возможно. Если консилиум высказывается за срочную операцию, все остальные планы мы — что? — ставим на паузу.

— А насколько там все серьезно? — испуганно спросила Ульяна.

— Вот настолько. Открылось внутреннее кровотечение, решили уже все сразу сделать.

На секунду вся эта канитель с женитьбой перестала казаться Ульяне и важной, и возможной. На секунду ей стало понятно, что Саша может по-настоящему умереть — может быть, и прямо сегодня. Это было так, будто в кабинете окно зашторили.

— А как... Операция?

— Ну, пока что вроде бы по плану.

И как только отпустило, отхлынуло — Ульяне сразу снова стало нужно то, за чем она сюда пришла. Мгновенно.

— А сегодня еще получится расписаться?

Зам покачал головой, поглядел на нее как на дебилку, неласково; напрасно он вообще показался ей своим.

— Длительность операции семь с половиной часов. Это тяжелая операция, понимаете? После операции — давайте будем молиться, чтобы она прошла удачно — пациента переведут в отделение интенсивной терапии, где он будет находиться под седацией, без сознания. Понимаете, что это значит?

— Что?

— Что сегодня вы совершенно точно не сможете зарегистрировать свой брак. И завтра. И в реанимации вас, разумеется, тоже никто расписывать не станет. Придется подождать.

Он сцепил пальцы и посмотрел на Ульяну очень внимательно: все ли до нее хотя бы теперь дошло?

— Он воевал там, мой Саша. Его ранили. Он — участник СВО. Ему положено день в день регистрироваться. Везде сказано, — она это все отчаянно бормотала, как заклинания, которые раньше работали, а сейчас вот почему-то перестали работать.

— Ульяна Константиновна. Здесь все такие.

Так сказал, что она сгорбилась. Был у нее прямой хребет, когда заходила сюда, а теперь дугой согнуло. Вся та сила, которая в ней появилась в поезде, в купе, когда она стала на верную сторону, вдруг улетучилась.

— А если он не выберется? — севшим голосом, беззвучно почти спросила она.

— Ну давайте все же будем оптимистами оставаться.

Он выделил ей еще время задать какой-нибудь другой вопрос, но Ульяну парализовало. Вот полыхал дом, в котором было расставлено все, что она за свою жизнь туда натаскала, а она глядела на зарево, завороженная, и не могла шелохнуться.

— Телефон мой у вас есть, пишите, — растолкал ее он. — В рабочие часы.

Ульяна промямлила что-то, поднялась и побрела. Артур Иванович проводил ее взглядом — не сочувствующим, не равнодушным, а таким как у дрессировщика. Но разговор тут уже некуда было двигать, разговор уперся в бетон.

Ничего было нельзя сделать, ничего. Ничего было нельзя.

Выползла Ульяна во двор, подергала лапками, достала курилку — а та сдохла. Выпросила у какого-то обожженного солдата сигарету, сказала, жениха оперируют, ну, он чиркнул ей. Она в первый раз за пару лет точно вдохнула настоящий ядовитый дым, и он был слаще, чем электрическая дынька. Над кронами плыли купола, блестящие, как свежеотчеканенные монеты, но Ульяна туда не хотела; церковь не машина желаний, с богом надо начистоту, если уж он есть.

Зажужжало.

Ульяна машинально проверила — Татьяна Николаевна. Она уже, оказывается, писала ей еще что-то, пока Ульяна была у врача, тыкала своими обрубочками в засаленный экран, требовала ясности: когда поедешь, да когда поедешь?

Че ты пристала, как банный лист?

* * *

С самого-то утра Татьяна еще была добрая, на вчерашнем счастье ехала, но ближе к полудню остался от этого топлива один перегар. Ульянка на эсэмэски не отвечала, и каждая неотвеченная еще чуть-чуть подкручивала ворот, на который наматывались Татьянины кишки: она людей кишками чувствовала, от кого спокойно, а от кого тянет. Вчера, когда с Ульянкой говорили, тоже вообще-то шевельнулось там, но Татьяна отмахнулась, не хотелось портить себе радость сомнениями. А может, что и зря.

Но и еще кое-что случилось. Виталя со строительного рынка принес журнал, Татьяна заварила себе утренний кофе по-своему: размешала полторы ложки растворимого на три ложки сахару, села листать этот журнал, и на предпоследней странице увидела большую рекламу, что коттедж продается. Коттедж был кирпичный, построенный уже, только без ремонта, в Семенково, это от города, так-то, минут десять на машине. Двести метров! Двести три даже. А денег — всего десять миллионов. За такую-то домину... Стала просто так, для себя, как зарядка для ума, складывать. Если бы квартиру продать, ипотечные вернуть, и потом все Сашкины выплаты собрать — и за тяжелое ранение, и по инвалидности, первая группа, и еще за выход со службы, ну и поторговаться за этот их коттедж еще — легко продавалось бы, не стали бы уж рекламу вон ставить! Может, миллион скинут, а может, и полтора. Двести-то метров, поди плохо? Тут и Сашку разместить можно, а хоть и Ульянку, и мать можно из деревни забрать, а кстати, и продать ее избу с участком, всех можно подобрать к себе под бок, да и жить-не тужить. Все рядом, всех видно. Тут и за Сашкой удобней ухаживать, и Ульянка не распустится, и матка под присмотром, а то уж ездить к ней больно долго, надоело.

Началось как фантазия, а потом засосало. А почему фантазия-то? Деньги все Сашкины были, для родителей-то неужели бы он не захотел это сделать все? Кто его воспитывал-то? Родители. И ухаживать, поди, мамка станет. А Ульянку бы уж приткнули тоже. Надо было только с ней так подружиться, чтобы она Татьяну как мать слушалась. А то и лучше матери.

Первую эсэмэску она ей послала, когда стала с утра свой день расписывать. Вторую — когда не смогла дозвониться до Сашки, а третью — когда ответил за него этот Алексей, который с ним в палате лежал. Ответил и все ей доложил, что Сашку забрали, что резать будут.

— А скажи... Он как хоть?

— Да ниче, в принципе. Бодрячком, — он вроде это ей ровно сказал, спокойно, но так ровно, как курицу уговаривают, перед тем как ей бошку топором тяпнуть.

— Плохой он, да? — поймав его на этом, стала допытываться Татьяна.

— Ночью в реанимацию забрали, а потом вот на операцию экстренно.

— Господи Иисусе, — всхлипнула она, сама от себя не ожидала.

— Да вы это, че... Нормально все будет, — пообещал ей Алексей. — Он крепкий пацан, так-то. Без ног, а молодцом.

Он с ней негрубо был, Алексей, может быть, о собственной мамке думал.

— Спасибо. Спасибо, Алеша. Я тебе позвоню еще, можно?

— А че, звоните.

В глаза-то Сашку нельзя было пожалеть, чтобы не кис; дашь слабину — а он тоже разнюнится, еще жальче его станет, ему так и самому будет тяжелей; а надо, чтобы он себя не жалел. Татьяна и никогда ведь с ним не миндальничала, ну и тут не собиралась. Будешь нежничать — бабу воспитаешь, или того хуже — распустишь их еще, пойди их потом в узде удержи, или сопьются, или сядут. Пацанов растить — такое дело.

Это одно. А другое — чтоб он не думал, что мать перед ним заискивает, что засомневалась в себе и в том, что сделала. Мать права и всегда права.

Ну вот и написала, чтоб Ульянку про операцию поставить в известность. Но та не чухалась. Сначала Татьяна за Сашку обиделась, а через обиду все уж и пошло-поехало. Вот ведь, рассказывала: дескать, вся-то она испереживалась, а от самой ни слуху, ни духу. А я ведь ей навстречу иду, с собой готова взять, не в коттедж жить, так хоть в Москву съездить, ну а там уж как пойдет, поглядим на ее поведение. И так через себя переступила ради Сашки, чтобы его не обижать — ладно, прикипел он к этой своей манде ивановне, так и я уж не какая-то прямо ведь змеюка. Ради Сашки, да! — а ей-то на Сашку не насрать ли? Вон ведь, не наберет сама, не спросит, ни даже ответить не соблаговолит. Ну у ней-то, поди, тут пока что свои дела — небось, повеселее. А что за дела такие, чтоб даже на эсэмэску ответить оторваться не могла?

Терпела-терпела, не вытерпела. Позвонила.

Надо было уже ее голос услышать — как звучит, не криво ли?

Пи, пи, пи, пи, «Здравствуйте, Татьяна Николаевна». Опять на десятый только раз. И таким тоном, как чужие, как будто у них теперь общего дела не было.

— Что не отвечаешь?

— Да я траванулась чем-то. Суши ела вчера, вот ими, может. Лежу.

— А дома бы ела ты... Ну уж ладно. Что, к вечеру-то оклемаесся?

— Не знаю. А мы до завтра не можем подождать, Татьян Николавна?

Кто-то у нее в трубке крикнул, кто-то засмеялся. Потом ветер будто бы налетел, зашуршало.

— Кто там у тебя ржет-то?

— Да это я с открытым окном просто... Во дворе это.

Татьяна помолчала, дала еще Ульянкиной трубке подслушать, что там, вокруг. Но больше ничего не происходило, прикрыла она, что ли, трубку рукой.

— А с Сашкой что, тебе не интересно?

— Ульяна вздохнула. Подождала.

— Да все мне интересно, Татьян Николавна. Знаю я, что с ним.

— Откуда хоть?

— Он мне дозвонился.

— Когда это?

— Вчера. После вас.

Так. Без нее, без Татьяны, выходит, уже там договариваются. Сами с собой, напрямую.

— А про сегодня знаешь?

— Про операцию? Знаю.

— И поехать не хочешь?

— Я хочу, я больная просто, Татьян Николавна, — лязгнула Ульянка. — Чего сегодня-то ехать, если он пока то, пока се, пока в реанимации. Все равно же к нему не пустят.

— Все-то ты знаешь, — сердито ответила Татьяна.

— Ну я ж тоже переживаю, не только вы одна тут!

— Ладно мне! Давай лечись.

Отрубила Ульянку и стала думать. В конце-то она стала по-людски звучать, разбесилась, когда Татьяна ее вывела. Ну и поговорила с Сашкой. Хорошо, не равнодушная. Ну, отравилась сушами своими, бывает. Еще рыбу сырую она станет беременной жрать! Эх, забыла ввернуть.

Ладно. До завтра обожжет.

* * *

Что вот она до Ульяны докапывалась? Чуяла все потому что.

А сколько еще Ульяна сможет тянуть волыну? Уже там такие подозрения, что следующий раз уже, глядишь, и электрошоком ее пытать будет, допрашивать. Выцыганила себе Ульяна времени до завтра, изовралась, но выторговала — а зачем? Завтра все равно все схлопнется: все, что она там себе навоображала, все превратится обратно в тыкву, сука, все — в пыль. Приедет Татьян-Николавна и ошпаренными своими пальцами все скомкает, сломает и все себе загребет. Не надо тебе, Ульянка, другой жизни, а выкормышу твоему и никакой жизни не надо. Подавай-ка все сюда, нам нужнее. Так, что ли? А Ульяна это просто схавать все должна, получается? А с чего? Из уважения к ней, что ли? Ага.

Это, значит, все, что Ульяна вилами по воде нарисовала, отдать ей, пусть жрет? Новостройку в Одинцово, где тесная, но уютная квартирка, кухонька-комнатка? А ведь туда уже новый жилец въехал, Сашин сын, сладкоежка; Ульяна не за себя теперь старалась, не за себя одну. Она успела уже покатать его коляску по одинцовским прямым улицам, примерилась к каруселям, к песочницам, детскую поликлинику уже приметила, разведала и где «Пятерочка», и где продуктовый рынок. Уже по-другому, как местная жительница, посмотрела из-за МКАДа на зарево ночной Москвы, когда-то несбыточное, а теперь сияющее лично ей, как горящее в темноте окно — замерзшей мошке. И вот теперь, когда уже были туда маршруты проложены и тропинки протоптаны, что же, и это, и все остальное надо было похерить — только потому что Татьяна Николаевна так сказала? А она-то, а Ульяна-то когда уже будет жить?

Нетушки.

Подошла Ульянина очередь и становиться, и быть. Она долго ждала, тридцать лет ждала и не пиздела, а теперь она уже отступать не станет. Потому что следующего раза может и не быть.

Развернулась и пошла обратно к Артуру Ивановичу. Нужно было гнуть реальность, пока та гнулась.

Тот ее увидел — даже не удивился.

— Что-то еще?

— Я беременна, — сказала ему Ульяна.

— Ну вы же прислали снимок. Я как бы в курсе.

— А если он не выкарабкается? Саша. Я же обязана об этом думать. Что я тогда? Куда? Одна с ребенком.

— Понимаю, — он ей в первый раз кивнул с сочувствием.

— Распишите нас, — тихо нажала Ульяна. — Я на это имею полное право.

— А вы не слышали, да, все что я до этого? Он же без сознания...

— Распишите.

Он сначала насупился озадаченно, как бы пытаясь вместе с Ульяной найти решение этой нерешаемой проблемы. Сошлись взглядами — и дальше уже глазами друг друга ощупывали, чтобы удостовериться, что поняли друг друга. Лицо у него теперь совсем другое стало — то он будто спал, а теперь проснулся.

— Это будет...

— Да.

Он поднялся, на мягких лапах дошел до выхода, проверил дверь, закрыта ли, снова пощупал Ульяну, отвернулся от нее, встал у окна, как будто там ему интересней было.

— Ну единичка, — невнятно, затылком произнес он.

— Что?

— Единица.

— Это что значит? — растерялась Ульяна.

— Миллион.

— Да откуда у меня?.. — поразилась она. — У меня всего-то двадцать семь тысяч на карте осталось.

— Он обернулся к ней, развел руками; лицо сочувственное.

— Ну это вот столько стоит, к сожалению. А что вы на меня так смотрите? Я же не себе это забираю. Тут такое количество народу надо подключить, и всем дай, — еле слышно, мягко, как бы извиняясь, стал объяснять Артур Иванович. — Вы же меня о чем просите?

— Я вас прошу меня расписать с моим женихом, — уперлась Ульяна.

— Вы просите меня пойти на должностное нарушение. Пациент находится без сознания. Как он может выразить согласие о вступлении в брак?

— Он мог бы на секунду в сознание прийти и...

— Так не бывает, к сожалению. Это же процедура! Сколько глаз. И сколько ртов. Сотрудники ЗАГС, сотрудники госпиталя, — принялся перечислять Артур Иванович все так же виновато, сконфуженно. — Непосредственное начальство, контролирующие инстанции... Вы понимаете, было бы это между мной и вами, я бы вас с радостью зарегистрировал совершенно бесплатно. По закону. Но то, о чем вы просите — это не по закону. Это даже не просто превышение...

Теперь он вернулся уже за стол, наклонился к Ульяне и мурчал, мурчал — вкрадчиво; он не обвинял ее, не вымогал, он уже стал ее сообщником, он ей по-партнерски честно, доверительно всю механику раскладывал.

— Я из Вологды сюда, мы в Вологде живем. От получки до получки, сорок тыщ, — беспомощно сказала Ульяна. — Где мне этот ваш миллион-то взять?

— А вы одолжите, — посоветовал ей Артур Иванович.

— У кого? За день вот так вот?! — отчаялась Ульяна.

— Найдете. Мир не без добрых людей.

Он перешел на Ульянину сторону, присел рядом с ней на корточки, и заговорщически шепнул ей:

— Вам же пять миллионов светит, а то и больше. Неужели вы на единичку и не перекредитуетесь?

Ульяна хотела спорить, но он уже встал на ноги и ей стал помогать подняться, уже повел ее, приобняв, к выходу, а то у нее у самой ноги путались.

— Ну и вы не затягивайте там особо... Да хотя, что я говорю, да? Разумеется, вы и сами все прекрасно понимаете.

— Она закивала: понимаю. Загипнотизировал.

Высунулась, а там наводнение. Свернулось все лето, ливень косой сек, как стальная проволока, деревья дугой, белые пакеты летали, поднимались из больничного двора хороводом к черным небесам. Воздух стал тугой, плотней воды, не пускал Ульяну, выталкивал.

Она без зонта, в свадебном своем, на шпильках по грязным ручьям кинулась к остановке. Вся вымокла, продрогла как собачонка, еле дождалась маршрутки, которая приплыла по этим мутным потокам, запрыгнула внутрь, прижалась к иллюминатору и обмякла.

Ну вот, она хотела, чтобы ей цену назвали, ей и назвали.

Жизнь поменять стоило столько, сколько у нее и не было никогда. Такие вот в их Москве на это были прайсы. Катись-ка давай обратно в свою Вологду, Ульянчик, в свою конуру.

По жестяной крыше маршрутки барабанило, дворники не успевали раздвигать воду, и впереди, над Москвой, молнии вспыхивали сразу целыми сетями, как будто у неба горела проводка.

Ульяна была жалкая, грязная, как вдавленный в грязь дождем тополиный пух. Бессильная.

Ну а может, все будет нормально?

Саша оклемается, Ульяна убедит его, чтобы они вместе его матери слово против сказали, чтобы он заступился за нее. Заступится ли? Кто у него настоящая-то хозяйка? Уж не Ульяна, точно. Приедет мать, дернет его за поводок, крикнет «место!» он опять и подожмется, как в тот раз. Вот тебе и все «нормально». Или что? Или примет она Ульяну, но на своих условиях, попадет Ульяна за такое благословление к Татьян-Николавне на службу, пожизненно. Поплохело уже от одной этой мысли.

А если он умрет? Не приходя в сознание.

Ливень хлестал, а дышать легче не становилось. Ехала как в аквариуме. Снаружи духота, и внутри духота. Стекла запотели, как будто целую машину пьяных везли. Ульяна тупо глядела в запаренное окно, и пальцем с свежевыкрашенным ноготком медленно выводила на запотевшем стекле переливающееся слово «ХУЙ».

В метро она болталась на подземных виражах вместе со всем вагоном вправо-влево: весь вагон полон таких же людей был, весь поезд. Все были с гибким хребтом, всех мотало. Друг на друга никто не смотрел, знали, что нечего там и высматривать. У всех глаза были обращены внутрь, а если у кого и на телефон, то осторожно, с оглядкой на соседей. Украшены вагоны были рекламой службы по контракту.

От метро до дома Ульяна даже не бежала: вся была так и так мокрая, уже без разницы. Вдоль тротуаров такие потоки бурлили, как арыки в кишлаках. Казалось, они такие глубокие, что можно в них запросто утопиться.

Но потом залезла в горячий душ, и душ ей кровь хоть как-то подразогнал, подзарядил Ульяну упрямством. Можно было еще побороться чуть-чуть, чуть-чуть побарахтаться. Артур Иванович, конечно, во всем оказался прав — к примеру, в том, что у Ульяны было, на самом деле, у кого одолжиться. Надо было ей теперь до конца, до упора идти, раз уже так далеко забралась. Еще раз попытать удачи.

Поругались вчера, да. Но все-таки они ее пустили к себе, ужинами кормили вон, спрашивали даже про Сашу, дядя Максим через губу, а тетя Марина так прямо искренне. Что тетя Марина ее жалеет, Ульяна чувствовала. Такие вещи через голос, через взгляд знаешь — видит человек в тебе кровь и по-семейному прощает, потому что семья ему важней, чем политика какая-то. А тем более, она и сама так сказала. Чуть-чуть заворковала в груди надежда. Мама с теть Мариной друг друга любили, в детстве играли вместе, в деревне. Дядя Максим — гиблый вариант, а тетя Марина, может, и уговорится. Она добрая. А может, и он Ульяну тоже пожалеет? Не совсем же он бессердечный, хоть вчера и дал завуча. Беременность все-таки.

А больше Ульяне за этим идти не к кому.

Дождалась тети Марины. Пришла к ней в кухню чаевничать. Чисто кошка беременная с гулянок возвращается и трется об ноги хозяев, чтобы пожрать насыпали, подумала она сама про себя.

— Привет, Ульяш, ты как?

— Да так... Теть Марин. А можно это... Денег у вас попросить? Взаймы.

— Конечно, разумеется... — заторопилась тетя Марина. — Подождешь? Я за кошельком. Или тебе лучше на карту?

— Нет, мне нал надо...

— А сколько? Тысяч двадцать хватит? Тридцать? Не знаю, сколько у меня...

— Теть Марин. Мне миллион надо.

— Сколько?..

— Ну миллион. Рублей просто, если что, — улыбнулась ей, как сумела, Ульяна.

Тетя Марина застряла в дверях, подергала бровями, потом вернулась к Ульяне, присела.

— Тебе зачем столько, Ульяш? Все в порядке? То есть...

— Да ничего не в порядке, теть Марин, — улыбка так и присохла, мешала ей говорить. — Это у меня в больнице взятку просят, надо дать.

— Какой кошмар... А за что взятку, Ульяш?

— Чтобы меня с Сашей расписать. Без денег не регистрируют. Не женят.

— Как это может быть? — не поверила тетя Марина.

— Ну так. Он без сознания там. Его прооперировали сегодня вроде.

— И как прошло?

— А мне не говорят, я ж ему никто, получается. В реанимации только родственникам отвечают.

Тетя Марина устала глядеть на Ульяну; осмотрела чашку, тарелку, коньячную бутылку.

— Ну все-таки миллион... Миллион за такое просить. Совсем уже, что ли, они обнаглели?

— Я верну.

Пообещала ей это уверенно и потом уже только спросила себя — а когда вот она вернет? Тетя Марина тоже быстренько так вскинула на нее глаза — и сразу отстала, быстрей, чем Ульяна смогла бы заметить. Но Ульяна все заметила, прочла: откуда ты отдавать-то собираешься, из каких денег?

— Там положено женам компенсацию просто.

— Да не приведи господь...

Тетя Марина собралась с мыслями, погладила, как тогда, Ульянины пальцы. Холодным. И веко у нее дернулось.

— Я... Сейчас Максим вернется, я поговорю с ним, хорошо? Мы же все понимаем. Мы все понимаем.

* * *

Пока Сашки не было, от Татьяны и не зависело ничего. Явилась в военкомат, отметилась, все свои вопросы обычные задала: совесть почистила, ну, ступай домой. Армия ее, да, пускай что футболила, но зато и всю ответственность за судьбу сына на себя брала: разбираемся, не лезьте. Она и шла домой обои клеить — что могла, сделала, а еще-то тут что сделаешь?

Но когда Сашка нашелся, тут уже перевалило груз и Татьяне на плечи. Теперь она про него знала, и уже не получалось клеить ровно. Вот что он там со своей операцией? Как прошло? Надо было спросить.

Стала писать этому Алексею. Он дрых, что ли? — молчал. Отправила Ульянке сообщение — та тоже в отказ. Накричала на Виталю, что руки из жопы, а на Светку — что накрасилась как прошмандовка. Уже говядина проварилась, Татьяна и сняла с бульона мясную пену, и картошку бросила, а никто не отвечал. Семья вся от Татьяны попряталась, как тараканы, от греха подальше.

В тишине зато думалось лучше.

Значит, все уже Ульянка про Сашку знает. И говорила с ним. А ведь, не спроси ее Татьяна, сама бы не созналась. А чего бы ей не сказать Татьяне-то? Зато вот отравилась как кстати, суши она поела, беременная. Это ведь и Татьяна знает, что беременным сырую-то рыбу нельзя, а ведь она еще когда рожала — тогда и суш-то никаких в помине не было. Ульянка же современная вся из себя — неужто не соображает?

А что тогда? Ну вот что?

Нашинковала пока капусту и позвонила Алексею. Упрямо звонила, чтобы он заколебался уже слушать, как у него жужжит. Подождала и дожала его: подошел.

— Алло. Алеша?

— У аппарата.

— Я вот чего... Как там Сашка мой? Не привезли еще?

— Так куда его привезут? Там в реанимацию же сначала.

— А как прошло, не знаешь?

— Нам не сообщают.

У Татьяны во рту пересохло, она пожевала, чтобы расклеить его. Алексей посопел немного, потом пожалел ее, прибавил:

— Ну, вещи тут его. Если бы че вкось пошло, вещи бы выкинули, и уже следующего кого-нибудь прикатили. Так что живой.

— Ох, ну слава тебе, господи. Спасибо тебе, Алешенька.

— Да вы это, не волнуйтесь вы так. Тут и не таких собирают.

— Ну как это не волнуйтесь... Вот будут у тебя свои...

— Спиногрызы-то? — с задержкой ответил он. — Дак у меня и есть.

— Ну вот тогда. А много? Детей?

— Ну, двое.

— Сыночки?

— Девчонки. Три и пять.

— Приезжали к тебе?

— Жена приезжала, а детей, я сказал, что не надо. На хера? — Алексей слышно втянул сопли. — Чтоб всякая херня им потом снилась?

— Татьяна вздохнула.

— Ну... А Сашка-то как там мой? Не скучает, что у него никого нету? Я вот собиралась ужо, пришлось отложить. А тут операция...

Алексей гыгыкнул там, на том конце провода, харкнул. Кому-то ответил в сторону неразборчиво. Потом вернулся к Татьяне.

— А че это он один-то? Он и не один. У него ж невеста дежурит.

— Какая еще невеста? — обмерла Татьяна.

— Ну евонная. Долговязая такая. Не знакомы, что ли?

— Не Ульянка?

— Во, точно. Хотел Юлька сказать, а она Улька. Она же тут его женить на себе собралась, вы на свадьбу-то хоть будете?

— Ну и все тут.

Тут опять шум, капотен, крикнула, чтоб Светка билеты покупала до Москвы, а Светка уже свинтила куда-то и к телефону не подходит, и эта сучка, конечно уж, не подходит тоже, раз сто ей Татьяна позвонила точно — ничего. Не сдержалась, написала — «Я с тобой по-человечески, а ты со мной как, гадина?!»

Вот как так?! Как людям доверять после этого? И коттедж придуманный, где все бок о бок мирно жили, стал сразу разваливаться, и другое, хуже: схватил страх, что Ульянка вообще у матери сына угонит. Если ведь она на такое способна — взять, обмануть, тайком поехать, в одно рыло на себе его женить — что дальше-то? Дальше и вообще убедит Сашку, что мать ему не мать, заберет его и спрячет, а он ведь совершеннолетний, что тут Татьяна сделает, если он женат, Ульянка поди напоет ему всякого, нальет в уши, так что он и от матери откажется, и от отца, и тут ипотека только одно, а она ведь так и вообще от семьи его, чего доброго, отвадит!

Татьяна стала требовать от Витали, чтобы вез на вокзал, чтобы сегодня же ехать ночным поездом, а он вдруг поди, да как заори, что не пустит ее в таком состоянии. Татьяна хотела уже с ним драться, да голова закрутилась, села на диван и просидела так: все гудит, мошки огненные летают. Только вроде стало полегче — заходят люди в синих комбинезонах, Виталя скорую вызвал. Давай ей мерять давление, а оно шкалит, вот вам ваш капотен, ничего и не помогает; сидите, говорят, мы вам ни в какую Москву не разрешаем, а если будете тут права качать, то еще и по неотложке увезем, вам по-хорошему не в поезде бы ночевать, а в горбольнице, под присмотром. Ладно, прикинулась им смирной, они ткнули ее толстой иглой в сгиб, врачиха была совсем девчонка, еле попала, сделали ей капельницу какую-то, стало вроде полегче. Ехать в ночь точно запретили, настрого, а завтра уж, мол, будете сами думать.

Ну вот только скорой Татьяна сдалась. Скорая все ж таки знает.

Написала Светке, чтобы брала ей на утро на самый первый, пускай даже и на шестичасовой. Включила телевизор смотреть, а там — «Давай поженимся». Тьфу ты, пропасть.

* * *

Максим рассекал на своей видавшей лучшие времена «А-шестой» мутные воды Третьего транспортного и думал: не успеет это все просохнуть, как поедут все равно прямо с утра завтра поливалки. Эти чертовы поливалки Москву с утра до ночи скребли, патологическое какое-то стремление к чистоте было у городских властей, на грани с одержимостью. Скребут, скребут, скребут... От чего они отмываются-то? Известно, от чего. От того же, что твоя жена в зарослях прячет; что ты, в самом-то деле, как болван вопросы задаешь. Давай уж: с ней по-честному, так и собой по-честному. Бюджет-то у вас семейный общий, и вопрос еще, чьих там денег больше.

Набрал Кирюхе: как второй этап собеседований?

— Слуш... Ну вообще, прямо топ. Нормальная такая тетенька попалась, то ли психолог, то ли кто... Я шучу — она смеется, сама тоже шутит... Сказала, девяносто из ста, берут, остался файнал босс... Позвонят, скажут.

— Ну... Дай бог. Поужинаешь дома с нами?

— Не, папуль... Мы с ребятами тут висим. Потом в барчик хотим, потом в клубешник. Надо же отпраздновать как-то!

— Не рано ли праздновать? Вот ты, конечно... — пробурчал Максим. — Куда только в тебя лезет... Посидел бы дома. Такая погода, а ты...

— На пенсии посижу. А ты как?

— На Трешке. Пытаюсь домой доползти. Все колом стоит из-за урагана. Держись, кстати, от деревьев подальше. Двух человек уже задавило вон... Видел в новостях?

— Окей, па.

Максим покрутил заглохший телефон в руке и бросил на соседнее сиденье.

Машины еле гребли, вода чуть не до середины колеса доставала — сливы же теперь декоративные все были, доблагоустраивались, зато центр теперь был сплошь гранитный и грандиозный. Гранит они стлали везде такого же цвета, как на Вечном огне, получалось торжественно, но отдавало воинским мемориалом; кладбищем.

В нулевых годах, когда и царь, и бояре все были молодые, пятидесятилетние, им все было нужно — большие деньги, красивые женщины, итальянские костюмы, дорогие машины, вкусная еда. Тогда и народу это все не возбранялось. Хорошие были годы — нулевые, думал Максим, хотя город весь и засран был тогда порядочно: кругом пестрые вывески, каждый пытался что-то купить и что-то продать, глаза друг другу мозолили... Зато пульсировала в Москве тогда бешеная либидозная энергия... Как и в Максиме. А сейчас — рекламу дикую поубирали, киоски снесли, вывески теперь все скромные были, буквы под цвет фасада... И вот это все... Плитка, гранит, строгость. Старость.

Марина ему объясняла, какой у них там был замысел, когда они зачищали город от лужковского базара: римейк сталинского ампира. Хотели москвичей эстетически поместить как будто в безмятежные пятидесятые, но чтобы ревущие тридцатые за этой эстетикой просматривались и считывались тоже. Надо было очистить Москву от продуктов человеческой жизнедеятельности, которые наросли как мох или раковины на проекты деятельности государственной. Надо, чтобы людишки вспомнили свое место, а то в девяностые они слишком уж зарвались.

Но замысел замыслом, а исполнено было коряво, потому что доверили, как и все остальное, ворью, а те — криворуким неумехам. Зато своим. Ну и вот результат: на картинке все вроде солидно выглядело, а на деле ни черта не работало. Миллиарды потратили на эту плитку, на этот гранит, а стоки толком не спроектировали. Вот все дерьмо в них и застревало. И во всем остальном тоже дерьма было поэтому через край.

Люди стояли в пробке покорно, молча. В девяностые бы все гудели, подумал Максим. В девяностые все спешили куда-то. А сейчас все в свои смартфоны уткнулись и терпят. То ли терпеть снова научились, то ли спешить стало некуда.

А может, подумал Максим, неработающая ливневка это, так сказать, не баг, а фича? Может, когда переделывали Москву, они намеренно заткнули сливы, чтобы уже залило уже все к херам, чтобы снова только одна верхушка Арарат-Хаятта торчала? Может, им самим это все уже опостылело?

Позвонила Марина, перебила мысль.

— Привет. Ты скоро?

— Ужинайте без меня, Марин. Тут коллапс.

— Я без тебя не буду. Я котлетки купила азбучные, прямо хорошие. Будешь парковаться — набери, я разжарю.

— Договор.

— Целую.

— И я.

Прощен, что ли то, за вчерашнюю эскападу? Словно бы прощен. И позвонила сама, и котлеты... Неужели никакой не будет расплаты? Вчера казалось, что месяц с ним говорить после этого не будет.

А с другой стороны — ну куда они уже друг от друга денутся? Какую-то цену — символическую — придется, вероятно, заплатить. Но потом все забудется, потому что некуда Марине уходить от Максима, да и Максиму от Марины уходить совсем не хочется. Называйте это любовью, если другого, более подходящего, слова нет.

На дороге валялись сломанные тополя, выли сирены опричников, застрявших со смердами в одной пробке, ментовские мигалки пыжились-тужились разогнать мрак, но в их синих отсветах огромное черное брюхо навалившегося на Москву шторма становилось только еще гуще, еще плотнее, еще черней, и истерика слипшихся друг с другом насекомых где-то внизу на земле, конечно, никак не могла его пошелохнуть.

Максим любовался тем, как небо давит его город, и спрашивал у себя: почему мы так обворожены Апокалипсисом, почему постоянно его ждем и жаждем, что это у нас за такое дурное воспитание? Все тучные годы, пока страна упивалась нефтью, прошли как в дурмане, в самозабвенном набивании брюха, а почему? Вот именно потому что каждому казалось: все это благоденствие скоро кончится, проснешься назавтра — и окажется, что это был просто сон, не может же у нас так долго быть так сладко, так что надо пихать в себя еще и еще, пока сон не развеялся. А иллюзорность с чего бы? А из ощущения ненадежности, незаслуженности этого благополучия...

Этому НЭП нас, что ли, научил тому, что семь тучных коров непременно будут забиты, спрашивал у себя Максим. Или это революция, которая все накопления в стране реквизировала? Или это еще дореволюционный у нас комплекс какой-то, убежденность в том, что мы самой историей обречены на страдания? Православный мазохизм? Или это от Ивана Грозного, который опричников запускал зарвавшихся бояр потрошить? Но вот ему лично, лично Максиму-то — какое дело до Ивана Грозного? Тут же должно быть на своем опыте замешанное чувство... Откуда тут ноги растут? Из бабушкиных рассказов о голодных военных годах? Из детских воспоминаний, как с родителями за колбасой в суточных очередях стоял, потому что сервелата давали только одну палку в руки, так что Максимовы ручонки были не лишними? Ах, колбаса-колбаса, священный символ... Когда можно стало сколько угодно колбасы в одни руки, мы от счастья просто обезумели, и стали эту бесконечную колбасу жрать. Потребительская булимия, до рвоты. По себе помнил — плееры, видеомагнитофоны, плазмы, телефоны обязательно чтобы последние, машины немецкие, еще, еще, больше, быстрей, пока все не отобрали.

И чем больше набивали брюхо, тем трудней становилось дышать. Тем явственней и грозней маячило впереди очередное обнуление цикла, которое неизвестно чем будет на сей раз вызвано, но которого точно никак и никому не избежать. Все будет отобрано, все сгорит в вечном огне. Такое вот копилось в воздухе предчувствие — необъяснимое и неопровержимое. Как сказал классик — «Немцы делают вещи, мы ебашим трагизм».

Ну а вот все угрозы ядерной войной малохольному Западу по зомбоящику? Все эти ракетные учения, испытания, это вот что? Они ведь смакуют это, им это самим нравится. Это они только думают, что они ядеркой бряцают, чтобы Европу с ее рациональным мышлением запугать, они только думают, что просто симулируют безумие, вон как у Шаламова на зоне блатные доходяги визжат, размахивая бритвой и себя же ею калеча, чтобы нагнать страху на арестантов крупней и сильнее них. А на самом деле их тоже Апокалипсис завораживает. Достигли, бедолаги, пределов материальной экспансии, осознали, что исчерпали этот мир, и теперь готовы его обнулить, лишь бы вместе с ним и самим сгореть — потому что их от самих себя нестерпимо тошнит. Экзистенциальный ужас. Суицидальный синдром. Эсхатологический угар.

Хорошо сформулировал, сукин сын. Максим глянул на себя в зеркало.

Все равно стояло.

По «Орфею» играл Бетховен; ехал бы Кирюха на пассажирском, сказал бы: нормально так под картинку залетело, спасибо. Хотя до дома и втрое дольше обычного добирался, под такой саундтрек в целом даже славно вышло. Умничать Максим умничал, а Апокалипсис ему тоже был в целом симпатичен. Плоть от плоти народа, так сказать.

Когда парковался, набрал Марине, сообщил; где-то там зашкворчали уютно азбучные котлетки, ожидая, пока Максим поднимется в лифте, умоет руки и прошествует в кухню.

У Ульяны было закрыто, из-под двери бил клин света. Ну, пусть там сидит. Чуть-чуть только в Максиме бултыхалось к ней вины, как в винной бутылке — осадка, и то исключительно из-за собственной толстокожести относительно ее беременности. Но эту вину легко было отогнать — просто вспомнить, как она своего головореза защищала. Как овчарка.

Марина ждала на кухне. Он поцеловал ее в щеку — щека была натянута. Может быть, со вчерашнего еще не улеглось.

— Ну как там? Кошмар?

— Тьма окутала обожаемый прокуратором город, — пошутил Максим.

— Бедняга. Сколько ехал? Три часа? Будешь? — она дотронулась до бутылки с виски.

— Давай.

Марина налила ему на два пальца, положила льдинку. Максим сделал большой глоток: дом, милый дом. Так ведь?