'Огонь плавит камень. Вода размывает фундамент.

Земля трясется. Воздух проникает сквозь щели.

Каждый Атрибут смеётся над твоими укреплениями.

Только тот, кто стал Силой сам, сможет победить!'

Дисан Неистовый

Колонна Академии тянулась по тракту, похожая на уставшую кишку какого-то огромного Зверя. Возможно, даже самого Песчаного Владыки. И «Академия» по-хорошему следовало уже вычеркнуть из именования, потому как за время пути изначальный состав из вчерашних учеников и их наставников изрядно разбавился много кем ещё.

Примкнуть к шествию успели как всё новые и новые отряды Корпуса, так и гильдейские с орденскими. И, конечно, беженцы, которым в пору бы идти совсем в другую сторону, да только некому было их сопровождать и охранять на пути к Столице. А умирать самостоятельно у простого люда желание напрочь отсутствовало, отчего и предпочитали влиться в колонну. По нашему с друзьями глубокому убеждению — это они зря. Но и понять их тоже было легко, если вспомнить старое-доброе: «Помирать вместе — не так уже и страшно».

Впереди шли дозорные Корпуса, гильдейские и орденские, за ними наставники, старшие десятки, телеги с припасами, лекарские повозки, ученики, снова телеги, снова ученики, вестовые, обозные, беженцы и в са-а-амом конце хвостовая охрана из всё тех же корпусных и прочих могучих Воинов. Могучих, но отнюдь не всесильных, как наглядно дала понять суровая реальность. Показала сперва путём одиночных нападений особо хитрых и сильных Зверей, а затем и на примере первой масштабной засады Грязевых. Первой, но далеко не последней. Благо, что последующие хотя бы не стали настолько внезапными и такими фатальными…

Но всё равно после Ждунов все стали тише. Не умнее. До ума нам ещё предстояло доползти через грязь, кровь и, вероятно, чью-то смерть. Но тише — однозначно да.

Ни утренние, ни дневные шутки Кирона уже не прыгали средь братьев и сестёр, как блохи на Побитой Собаке. Круглый всё ещё пытался быть прежним собой, но нет-нет, а забывался и прекращал играть роль жизнерадостного весельчака и балагура-колобка.

Айлин шла рядом с ним, кутаясь в плащ. Свет Ночи в её руках вспыхивал Проблеском намного реже, экономнее: то увести чью-то ногу от провала; то подлечить кого-то из нас, всё-таки провалившегося; то остановить обозного, внезапно решившего, что коль он старше вчерашней ученицы, то грязь под ногами будет слушаться лично его. Грязь, как это у неё заведено, не слушалась совершенно и никого.

Баррий и Делия держались по флангам нашей десятки. После всех нападений они стали смотреть на тракт совсем не как ученики, которые лишь обладают Воплощением-Щитом, а как люди, которые уже поняли: «танк» отвечает не за свою храбрость, а за секунду чужой жизни.

У Скалы вообще было лицо человека, который давно заключил с миром договор: мир наваливает, Аркос тащит, потом они оба делают вид, что так и надо. Флаграна рядом мерзла, злилась и время от времени грела пальцы над Пламенем Свободы, за что Лаврия уже как минимум дважды пообещала лично оторвать ей руки, если та однажды привлечёт особо голодную дрянь с обочины.

Миктлан так и не изменил себе с самого начала пути и всё ещё чеканил шаг настолько ровно, будто не шёл, и вообще не здесь — не с нами и не в грязи. А на привалах, находя незнамо где силы, продолжал остервенело тренироваться. Также ровно, но красиво и оттого жутко. Почему-то сейчас Светлый воспринимался гораздо более сломленным, чем когда лежал с перебитой ногой в подземелье на Испытании, готовясь помирать.

Впрочем, была в команде ещё пара человек, которые могли бы с лёгкостью поспорить с Миктланом в упорстве.

Первая из которых — Лаврия. Старшая выкладывалась так, как мало кто из иных Воинов в колонне. Отныне я мог честно признать, что уровень не только решает, но и заставляет решать такой ворох проблем, сколько не каждый готов тащить в одинокого. Потому, скорее всего, Лаврии было даже хуже многих. После того, как она впервые собрала Меланиту из переломов, трещин и внутренней мясной каши, Змея держалась не иначе как на воле, яде и желании никому не доставить радость своей слабостью. Только как бы она ни старалась всё скрыть, я прекрасно помнил измождённое состояние, которому успел стать свидетелем чересчур много раз.

Вторая — Меланита.

Пусть лицо гильдейской и обратилось ледяной маской, но трещины в ней я видел лучше, чем хотелось бы. Иначе как улыбкой Леди Удачи не объяснить, что Сигнус использовал Дробление костей на мне в гораздо более щадящей форме, чем на девушке. Может, тогда он не хотел раскрываться, применяя способность в полную силу. Может, сказалось моё Искажение и… хм, более крепкое тело, чем, по идее, должен иметь такой низкоуровневый Воин, как я. А может, дело в том, что Меланите досталось Дробление уже после прорыва «чупакабры» на двадцатый.

Как бы то ни было, а после всего случившегося тело слушалось девушку через боль. Мела не хромала. Гордая принцесса гильдии и самый упрямый кусок льда на моей памяти не могла позволить себе такую роскошь, как честная хромота. Но я видел, как она осторожно распределяет вес. Замечал, как слишком долго не сгибает пальцы левой руки. Слышал, как ночью дыхание становится неровным, когда она думает, что я уже сплю…

Свою чарку дёгтя вносила и клятая синергия, которая с каждым днём не то, что ослабевала, а наоборот — всё более и более стремилась вырваться на волю, обратившись чем-то непонятным. Насколько моих усилий ещё хватит — вопрос оставался открытым, и закрыть его не представлялось возможным: ничего толкового в Академии мы так и не успели выяснить, а теперь любые поползновения и эксперименты на корню обрубало состояние девушки. И, конечно, слишком большое число посторонних вокруг.

Последнее мешало разрешению и другой проблемы. Каждый день без нормального чтения дневника-наследия становился невосполнимой потерей. Каждое утро я украдкой проверял метку «неживых» и делал вид, что её край не стал заметнее. Каждую ночь, когда лагерь затихал, а Мела под боком начинала размеренно сопеть, думал о Бесцветном Мире и возвращался к столу на горе черепов. Возвращался пока только мысленно…

Гарнизон появился из снега не сразу. Сначала откуда-то оттуда до нас докатилась волна:

— Стены! Впереди — стены!..

Колонна отреагировала не радостью.

Сперва поднялись головы. Потом первую волну дополнил шёпот, укатившийся ещё дальше по колонне. Затем один из обозных расплакался и выругался так искренне, что даже молчаливый Скала уважительно покосился.

Люди начали ускоряться, хотя командиры тут же принялись орать, чтобы никто не нарушал порядок и держался своего места. Только вот вид стен после долгой дороги действует на голову хлеще дешёвого пойла. Кажется, что там, за воротами, безопасность, горячая похлёбка и возможность снять сапоги, не опасаясь, что грязь откусит тебе ногу вместе с носком.

Себя я тоже поймал на этой глупости.

Стены. Башни. Сигнальные мачты. Ров, пусть и заваленный снегом. Люди наверху. И над всем настолько хмурое небо, что казалось, как за облаками ворочается что-то большое и очень голодное.

А потом ветер сменился, и вся радость от достижения первой цели разом рухнула.

До нас донесло запах.

Кровь.

Не свежий удар, не бойня прямо сейчас. Куда хуже. Тяжёлый, тёплый, въевшийся запах лекарского двора, где кровь успели размазать по доскам, втоптать в солому, смешать с отварами, перегаром, потом, гноем и дымом. Гарнизон всё ещё большей частью скрывался снегом, а уже дышал на нас так, будто у него внутри гнила огромная рана.

Лаврия оглянулась на нас и произнесла с интонацией, которую очень хотелось наречь могильным хладом:

— Наша опорная точка.

— Выглядит как место, куда опёрлись слишком сильно, — тут же пробормотал Кирон, но никто так и не засмеялся в ответ.

Гарнизон стоял на низком каменном выступе между трактом и промёрзшей речкой. Когда-то его, наверное, строили красиво: правильные стены, могучие башни, внутренний двор, отдельные корпуса для всего и вся, склады, казармы, сигнальные вышки с разных сторон. Сейчас всю красоту с него содрали, как кожу с Каменного Кабана.

Чем ближе к стенам мы подбирались, тем всё больше деталей становилось заметно.

Во внешнем рве сквозь снег теперь угадывались сломанные повозки и колья, некоторые ещё торчали под неправильными углами. Перед воротами местами лежали перевёрнутые фургоны. Часть уже использовали как временную баррикаду, а другие в качестве места, куда складывали вещи погибших.

На стенах стояли не только Воины. Академические нашивки и чужие гербы. Чёрные, серые и белые плащи известных сил и даже рвань простого люда. У одного парня на башке шлем был явно не по размеру — сползал на нос, и потому приходилось придерживать его плечом, потому как обе руки занимал арбалет. Невероятно внушительный арбалет. Прямо символ цивилизации и её выживания несмотря ни на что: мальчишка, который ещё вчера горя не знал, теперь целится в белую пустоту и надеется, что успеет понять, когда она возжелает его схарчить.

У самих полузакрытых ворот нас ожидаемо встретили никак не фанфары.

Нас встретила очередь.

Три ряда телег. Две с ранеными. Одна с мешками зерна, поверх которых сидел старик с перевязанной головой и ругался с часовыми. Пешие беженцы сбились в кучу у правой стороны, где один писарь с красными от холода пальцами пытался записывать имена. А другой рядом зачёркивал имена в толстом журнале. У этого лицо было мертвее, чем у некоторых мёртвых.

— Академия! — рявкнул Малактор где-то впереди. — Колонна восточного направления! Открывайте согласно приказу чрезвычайного штаба!

Сверху ответили не сразу. А когда всё же это произошло, то следом створки ворот начали расходиться с таким скрипом, будто гарнизон не очень-то и рад нашему прибытию и нисколько не горит желаем пускать кого-либо внутрь. И с этим я на его месте был бы согласен. Ты и так давишься ранеными, обозами, чужими приказами и близкой Ордой, а тут к тебе подваливает уже не просто тысяча вчерашних учеников, а раза в два-три больше всякого люда. Говорить «сброда» не хотелось, но именно на него мы более всего походили, обляпанные известной субстанцией.

Внутренний двор оказался хуже внешнего вида. Если дорога полнилась грязью похода, то здесь начиналась грязь войны. Войны за выживание.

Слева вдаль уходили лекарские навесы, под которым кричали не прекращая. Кричали по-разному. За время в пути мы самую малость, но уже научились различать оттенки. Крик свежей раны пронзительно рвётся наружу, от ожога — захлёбывается. А крик от срыва техники чаще всего вообще не похож на человеческий: тело пытается объяснить, что внутри всё перепутали, но способов выразить всю глубину произошедшей ошибки ему не выдали.

Справа — склады. Перед ними дрались два обозных. Не насмерть, даже не всерьёз: один держал мешок крупы, второй держал первого за ворот, оба орали, что у них приказ. Между ними стояла девчонка, не старше нас, но уже в корпусной форме, и пыталась понять, кого ударить первым, чтобы восстановить снабжение. Хорошая девчонка. Перспективная.

Обе стороны объединяло одно. Вдоль стен стояли большие доски, с висящими на них рядами табличками, листами, обрывками пергамента и просто кусками ткани с написанными углём именами. И категориями, среди которых взгляд выхватил только: «прибывшие», «раненые», «негодные к строю», «пропавшие», «погибшие», «имущество без владельца». А сколько их там ещё и каким именно — одному Пределу ведомо.

Вот и вся крепость. Не камень, не башни, не доблестные Воины, а просто-напросто бесчисленные списки.

— Десятки строятся по прибытии! — громогласно вещал кто-то из местных власть имущих чинов, стоя на перевёрнутом ящике. — Командиры к распределительному столу! Полные лекарские группы — сразу налево! Остальные — ждать отметки!

— Ещё один умный, — тихо произнесла Лаврия.

Сказала, наверное, в большей степени для себя, но я услышал, а потому уточнил:

— Ты про кого?

— Да про всех сразу, — отмахнулась старшая от меня, а затем уже для всех: — Стоим здесь, стоим плотнее. Никто никуда не отходит без моего приказа. Даже если увидите знакомое лицо, открытый склад с едой или своё внезапно проснувшееся чувство долга.

Кирон тут же поднял руку:

— А если чувство долга проснётся у склада с едой?

— Тогда я усыплю его вместе с тобой. Насовсем.

— Принято. Долг спит!

Только отойти к упомянутому столу Лаврия не успела — к нам самим подошёл какой-то молодой Хрен Моржовый с лицом человека, которого за последние сутки трижды повышали не за заслуги, а потому что предыдущий начальник перестал быть доступен для вопросов. На груди у подошедшего висела пластина гарнизона, а на рукаве — следы крови. Не старые.

— Командир десятка? — спросил он.

— Лаврия, — отозвалась Змея, оборачиваясь к нему.

Гарнизонный посмотрел на неё и, быстро оценив возраст, форму Академии, бледность, совершил ошибку:

— Хорошо. Ваших людей распределим сразу: лекари пусть сразу идут туда, — тут он махнул рукой в сторону навесов, после чего продолжил: — остальная Поддержка отправляется на усиление на северную стену, все прочие — в резерв.

— Нет.

Каюсь, тут я даже самую малость, но порадовался. Слово ведь дюже хорошее, короткое. А ещё моё любимое, когда его произносит Лаврия определённым тоном, который использовала и сейчас, отчего воздух вокруг сразу стал тяжелее, холоднее, как если бы Мела щедро плеснула своим Льдом вовне.

— Что значит «нет»? — не понял гарнизонный.

— Это значит, что я не отдам десяток по частям человеку, который видит в них лишь несколько полезных затычек.

— У меня приказ распределить прибывших по нуждам гарнизона.

— У меня приказ довести свой десяток до восточной опорной точки в рабочем состоянии.

— Здесь вам не Академия!

— Тем более, — тут же парировала Лаврия.

Гарнизонный налился краской и продолжил копать себе могилу. Усталость, страх и власть в маленькой дозе — плохая смесь, потому что человек начинает говорить так, будто на его стороне закон, а то и сам Предел.

— Девушка, вы, кажется, не понимаете обстановку!

Каюсь второй раз — не удержался и сделал полшага вперёд. Совсем не угрожающе. Сложно быть угрожающим, обладая не самой могучей комплекцией и будучи заляпанным с головы до ног грязью. Просто шагнул так, чтобы этот умник вспомнил, что у «девушки» за спиной стоят ещё девять Воинов.

Я-то шаг сделал, да только Лаврия, даже не глядя назад, тут же скомандовала:

— Власт, назад.

Эх! Учёный дорогой и приказами, вернулся на исходную, вновь прикипая взглядом и ушами к небольшому, но противостоянию.

— Я понимаю обстановку лучше, чем вы можете себе представить, — вещала Лаврия, уставившись не мигая на гарнизонного. — У вас перегружен лекарский двор, северная стена проседает по щитам, восточная вышка требует дозора, склады не имеют единого учёта, беженцы стоят у ворот без тепла и еды, а раненых с дорог смешали с ранеными со стены.

Гарнизонный открыл рот.

И закрыл.

Умный. Не совсем, но надежда точно есть.

— Мне нужен приказ вышестоящего чина, — выдавил он наконец.

— Отлично. Ведите.

— Сейчас?

— Конечно нет. Только после того, как вы ещё потеряете час нашего времени!

Я почти увидел, как в голове у бедолаги сталкиваются понятия «она ученица и девчонка» и «она права». Второе победило не сразу, но победило.

— За мной.

Лаврия повернулась к нам:

— Аркос, Флаграна, Баррий, Миктлан и Кирон — остаться с вещами и не дать никому «временно изъять» наши припасы. Айлин, Делия — помогаете только тем раненым, которых принесут прямо к нашему месту, если такое вдруг произойдёт. Без самодеятельности. Меланита…

— Я в порядке, — произнесла гильдейская раньше, чем старшая закончила.

— Я не спрашивала, какую ложь ты предпочитаешь сегодня. Садишься на этот ящик и не встаёшь, пока я не вернусь.

Взгляд Меланиты мог заморозить похлёбку, только вот Змея выдержала его без усилий, после чего добила веско:

— Это приказ лекаря, капитана и человека, которому надоело собирать тебя по кускам каждый вечер.

Меланита села.

Маленькая победа человечества над упрямством. Жаль, что скорее всего временная.

— Власт, со мной, — сказала Лаврия.

— В качестве чего?

— В качестве аргумента, который будет молчать и не отсвечивать.

— Моя любимая роль, — я не упустил возможности «порадоваться».

— Врёшь.

— Но ведь красиво!

На такой ноте мы и направились к штабу гарнизона.

* Песчаный Владыка: https://author.today/reader/433488/4465750

* Каменный Кабан: https://author.today/reader/433488/5222662

* Хрен Моржовый: https://author.today/reader/433488/5868220