'Когда не знаешь пути — будь тлеющим огнём.

Он не тратит себя напрасно.

Он просто ждёт, чтобы однажды вспыхнуть.

Вспыхнуть и сжечь всё на своём пути!'

Флагран Сжигающий

Я достиг двадцать первого уровня.

И никакой прошлой эйфории, никакого ликования и удовлетворения от этого не испытал. Вместо них меня вырвало остатками крови и кристаллической крошкой. Жаль, Отступник отступил вовремя, и ему не перепало ничего. Но ввиду последних событий, моей крови он бы, пожалуй, только порадовался.

Я повис на цепях, не чувствуя ног. Ударенное о Камень колено распухло, но чашечка под кожей, кажется, осталась целой: хруст оказался не переломом. Хоть в чём-то повезло! Сердце билось через раз, но каждый его удар приходился по Главному филаменту словно молотом по наковальне.

Ещё и чужая энергия продолжала оставаться внутри.

Её присутствие вскрыло то ли второе отличие человеческого Ядра от звериного, то ли сказался способ «употребления». Ранг у скормленного мне вроде бы и редкий был, а Силы в нём оказалось несоизмеримо больше, чем в аналогичной «зелёнке» звериной. Либо дело было в способе: ранее Ядра поглощались исключительно в процессе медитации, когда оно оставалось за пределами организма. Проще говоря, никто в здравом уме не жрал кристаллы Атрибутов, и теперь я понимал почему. Но, вероятно, именно поэтому и получилось за одно лишь съеденное Ядро достичь нового уровня в отличие от всей прошлой прокачки.

Что до остатков энергии, то её было немного — Искажение переработало почти всё, но для только что завершённого русла даже крохи сейчас стали лишними, а потому они спровоцировали дальнейшую материализацию — от Главного филамента начали расти ответвления.

Первое потянулось под левую ключицу. Туда, где во время Шторма появлялся холодный след, вернувший мне ритм. Второе — к правому плечу. Третье едва обозначилось возле сердца и замерло. Пока, во всяком случае.

И я чувствовал каждое из них.

Но паскуднее было то, что Отступник тоже знал о них. Ничем иным не объяснить ни огонь, зажёгшийся в его глазах, ни лихорадочный шёпот, ни дальнейшие действия — его белая рука легла прямо под левую ключицу. Я инстинктивно рванулся назад, но стена не позволила. Ещё попытался ударить Давлением, но цепи опять всё поглотили.

Ренегат провёл пальцем по коже, прослеживая молодой филамент.

— Не трогай, — потребовал я, стараясь выдать это как можно более членораздельно.

— Он вырастет снова.

— Проверь на себе.

— Мои не такие.

— Повезло.

Он чуть отпустил цепи, но мало того, что ноги не держали, так ещё и Камень подхватил меня со стены. Из пола поднялась плита, выгнулась под спину и уложила горизонтально. Браслеты разошлись в стороны, растянув руки. Босые ступни остались рядом, а ножные цепи свободно легли вдоль краёв плиты — нижнюю часть тела удерживал сам Камень. Нехорошо, очень-очень нехорошо!

Нож появился в правой ладони Отступника.

Лезвие вошло под ключицу, а из груди вырвался крик.

Материализованный филамент был не просто органической тканью. Он проводил не только Атрибут, но и ощущения тела тоже. Когда нож коснулся оболочки, боль возникла сразу во всём: в голове, Ядрах, руках, позвоночнике. Будто резали не кусок мяса, а саму связь между частями меня.

Двуликий работал аккуратно.

Раздвинул края раны белыми пальцами. Камень тут же впитал кровь. Нашёл тёмную нить внутри. Сам новоматериализованный малый филамент был очень тонким, но казался толще за счёт дрожащей вокруг ауры и плоти рядом, что не решалась соприкасаться с ним напрямую.

Затем поддел нить кончиком ножа.

— Нет, — выдохнул я, косясь взглядом туда, где совершалось страшное.

Ренегат потянул — филамент вышел из тела совсем чуть-чуть, буквально на ноготь, но внутри всё равно что-то порвалось. Главная жила дёрнулась. Ядро Атрибута сбилось с вращения. Левая рука исчезла из ощущений, хотя лежала рядом с судорожно сжимавшимися пальцами.

Отступник вытянул больше — тёмная нить отчаянно сопротивлялась. Искажение меняло ей длину, делало толще, затем — тоньше, даже пыталось извернуться и вернуться под кожу. Но чужие белые пальцы держали несмотря на то, что Камень там покрывался буграми.

— Отпусти, — просипел я.

— Почти, — не глядя на меня, отвечал дегенерат.

— Убью!..

— Потом.

И — последний рывок!

Филамент оборвался…

Мир разом ослеп и оглох безо всякой аномальной мглы. Я перестал ощущать половину груди. Сердце ударило в пустоту. Ядро Предела качнулось, а Главный филамент натянулся, с трудом удерживая всю систему от распада.

Если мой двадцать первый уровень и остался, то едва-едва.

Отступник тем временем поднял добычу к свету ярко пылающих рун. Короткая тёмная нить извивалась между пальцами. Я бы хотел сказать, что как живое существо, как тот же Червь Сомнения, но нет, не скажу. Филамент извивался именно как часть Искажения, которое не могло решить, чем или кем ему стать после отделения от меня.

Впрочем, за него всё решил Отступник — он положил филамент в рот.

И проглотил.

Сделал вдох. Второй… Сначала не случилось ничего. Я даже успел выдохнуть облегчённо… Зря!

Камень взорвался. Не осколками, а ростом — белая рука раздулась, из локтя вырвались три отростка, похожие одновременно на пальцы и короткие рёбра. На лице серая кожа поднялась буграми. Один прошёл через щёку и сдвинул глаз выше. Второй раскрылся у виска гладкой пластиной. Бурые жилы почернели, затем стали бесцветными. Тут уж меня пробрало так пробрало! Дышать сразу стало сложнее, а желание оказаться не здесь и сейчас достигло самого Неба, а то и выше…

Отступник пошатнулся.

Камень под ногами попытался поддержать хозяина, но вместо столба выросла мягкая белая складка. Она обвилась вокруг голени. Ренегат дёрнулся, а складка затянулась сильнее.

Спокойствие треснуло — в его руке зажглось Воплощение, а с губ сорвалось:

— Камень!

Атрибут отозвался, но сделал это с задержкой. Короткой — меньше удара сердца, но я снова заметил. Белая складка окаменела не сразу. Сперва по ней прошла волна, будто внутри сокращалась мышца. Потом цвет вернулся, поверхность затвердела. Отступник рассёк нарост Мечом и отступил.

Отсечённая часть осталась на полу. Потом… дёрнулась. И поползла к моей крови.

Ренегат вонзил в неё клинок. Меч вспыхнул, и нарост наконец рассыпался…

В камере тяжело дышали двое.

Я — потому что жуть пробирала до икоты и потому что во мне не хватало части филамента.

Отступник — потому что в нём появилась эта лишняя часть. Его лицо вообще перестало походить на человеческое. Левая половина вытянулась. Глаз находился выше правого. Под щекой двигался белый бугор. Каменная рука стала длиннее, и дополнительные суставы сгибались сами по себе. Двуличие набирало силу.

Он коснулся лица, пальцы не сразу нашли щёку.

— Оно сильнее, — произнёс Ренегат, и его голос раздвоился на последнем слове: один звук вышел изо рта, второй — будто из камня под кожей.

— Поздравляю, — прошептал я настороженно. — Вас стало двое…

Он посмотрел на меня. В правом глазу оставалось знакомое спокойствие. Левый расширился, зрачок поплыл к краю и вернулся.

А затем он сказал то, что вогнало меня в ещё большую жуть:

— Филамент восстановится. Я дам тебе ещё Силы.

Вогнать-то вогнало, но я всё равно нашёл в себе мужество на новую издёвку:

— Подавишься.

— Нет.

Вместе с этим «нет» он поднял с пола шкатулку с остальными Ядрами. И провёл над ними изменившейся рукой:

— Для двадцать второго хватит одного. Возможно, двух. Твой Атрибут много тратит при переработке. Потом двадцать третий. Филаментов станет больше. Они будут плотнее. Я смогу сравнить!

Он говорил о моём теле как о грядке: полить, подождать, срезать новый урожай. Ничего личного — только работа с материалом ради новой Силы. Только несмотря на весь спектр испытываемых мной мерзости, жути и неудобства от положения, я продолжал заворожённо наблюдать за рукой Отступника.

Конечность всё ещё менялась. Медленно и, похоже, без приказа и ведома Ренегата. Белые бугры перекатывались под Камнем. Один палец сгибался с запозданием. Бурые жилы то вспыхивали, то гасли. Когда Отступник хотел закрыть крышку, большой палец двинулся в другую сторону и ударил по краю.

Первая и совсем небольшая ошибка. Мой Атрибут не стал новой гранью его Силы. Враг проглотил часть, решил, что присвоил, и не заметил разницы между «взял» и «впустил». А разница-то росла. Как его лишний палец. Как искажённая плоть внутри Камня. Как задержка между приказом и ответом Атрибута.

Отступник хотел вырастить во мне филаменты, чтобы поглощать их.

Ну и пусть. А я обязательно выдержу, обязательно всё преодолею!

Ведь каждый новый кусок меня будет менять тварь, каждый глоток — отнимать ещё немного контроля. Он считает боль ценой, а потерю себя — прибавлением. Значит, платить будет с превеликой радостью. Мне лишь остаётся выжить достаточно долго. Выжить и сохранить Средоточия. Выжить и восстановить всё взятое. Выжить и не позволить человеческим Ядрам стать оправданием уже мне самому, превратив в копию ренегата или кого похуже. А ещё — ни в коем случае не сломаться и не принять навязанное им имя. Не стать окончательно всего-то материалом, пищей, сосудом, источником…

И когда однажды Искажение внутри Отступника решит, что Камень, плоть и человек — всего лишь три необязательные формы одного и того же, я обязательно помогу ему закончить прорыв. Не к новой Силе, а до самого могильного дна.

На дно, впрочем, Отступник не спешил.

Да он вообще никуда не спешил, если честно. Убрал неторопливо шкатулку, словно только что показал-скормил мне не чужую жизнь, а всего-то содержимое подвала-кладовой, подготовленное для зимовки. Затем так же размеренно взялся за наложение повязки. Прижал края раны друг к другу белыми пальцами, позволив Камню стянуть плоть скобами. Получилось исключительно паршиво: кожа наложилась друг на друга неровно, под ней осталась жгучая пустота, а в левую руку ощущения так и не вернулись в полной мере.

После этого всего он наконец произнёс:

— Отдыхай.

— Конечно, — согласился я, продолжая морщиться от перенесённого. — Всегда прекрасно отдыхается после того, как тебя разделывают!

И тут же пожалел, потому что словами Ренегат не ответил. Это опять сделало само его тело: правый глаз даже не моргнул, сохранив прежнее спокойствие, а левый… дёрнулся дважды, заставив меня сглотнуть вязкую слюну.

После чего моё тело сняли с ложа и снова подвесили, и я остался один. На сей раз затихающие шаги разошлись сразу в трёх направлениях: один звук уполз в косую щель, второй ушёл по потолку куда-то вверх, а третий остался в камере и ещё долго царапал пол ровно там, где рассыпался первый нарост. Такой себе отдых, однако.

Пытаясь отрешиться от всего и сразу, я закрыл глаза.

Но так стало ещё хуже — концентрация на паршивых ощущениях в теле только усилилась.

Малый филамент, едва успевший возникнуть, заканчивался рваным краем, из которого Искажение теперь сочилось в окружающую плоть. Кровь ответно жглась — нервы передавали то этот протест, то вовсе леденящую пустоту. Главный филамент удерживал оба Средоточия, но каждый удар сердца словно продолжал вытягивать повреждённую ветвь ещё больше из тела, что отзывалось неприятно в Ядре Атрибута.

Не зная, что делать, как бороться, как лечиться, я попытался стянуть обрыв волей. Руны тут же вспыхнули. Не ярко, а скорее лениво. Цепи забрали внешний всплеск, но с внутренней частью поделать ничего не могли, так что один край филамента дрогнул и потянулся к другому.

И — успех!

Почти.

А потому я повторил. Только ещё осторожнее. Не толкал Атрибут, не наращивал оболочку, а пытался заставить края вспомнить, что раньше они составляли одно целое, были едины. Просил их потянуться друг к другу…

Получилось ещё немного, а потом запястья обожгло — руны догадались, что их обманывают, стиснули кольца и вырвали из меня столько Силы, что перед глазами поплыли бесцветные пятна.

Пришлось остановиться.

Зато эта первая проверка дала аж два ответа.

Первый — филамент действительно восстанавливался.

Второй — Оковы уже не поспевали за каждым движением внутри. Раньше они ловили даже намерение воплотить Воплощение. А теперь прозевали несколько толчков Атрибута. Возможно, дело в двадцать первом уровне. Возможно — в Искажении, которое успело-таки подменить суть колец и звеньев во время Шторма. А может, в самом Отступнике, потому что бурые жилы, прошивавшие крепления, светились неровно. После начала его изменения они то наливались цветом, то становились белыми и в такие мгновения переставали тянуть мою Силу. Три причины, и ни одной достаточной. Во всяком случае, пока.

Но главное, что я запомнил ритм: четыре удара сердца руны светили ярко, а на пятом тускнели. Затем всё возвращалось — бурые жилы просыпались и снова пожирали Силу. Пауза длилась совсем недолго, но существовала, а я смог её заметить…

Сон навалился внезапно и оказался неглубоким. Я падал в него на несколько вдохов, возвращался от боли, снова проваливался. Там, внизу, мелькали лица. Какие-то узнавал. Какие-то должен был узнавать, но не мог. Мать каждый раз поворачивалась спиной. Меланита лежала в снегу, и вместо костей под её кожей звенел Лёд. Миктлан стоял над пустыми костяными часами. Лаврия держала в руке моё сердце и ругалась, что я опять сломал чужую работу.

Проснулся от запаха каши. Отступник сидел напротив.

Его левая половина успела измениться ещё сильнее. Белые отростки у локтя втянулись, зато плечо стало шире. Каменная пластина с виска спустилась на щёку и закрыла ухо. Глаз вернулся почти на место, но теперь смотрел вообще куда-то в сторону — пока человеческий изучал меня, второй разглядывал стену.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Достаточно.

— Удивительно точная единица времени. Где такой пользуются?

— Ешь.

— Сначала расскажи, откуда ты.

— Ешь.

Он поднёс ложку. Я послушно открыл рот, оставив вопросы-попытки вызнать что-то из прошлого Двуликого на потом. Каша была всё такой же серой, зато в этот раз в ней попадались куски мяса. Жёсткого, пересоленного и совершенно прекрасного. И хотелось верить — нечеловеческого…

Отступник дождался, пока миска опустеет, дал воды и проверил рану.

— Быстро, — произнёс он.

— Могу медленнее. Верни отрезанное.

— Вырастет другое.

— Удобно. У тебя самого так же?

Он посмотрел на белую руку. Между пальцами проступила новая перепонка. Тонкая, почти прозрачная. Внутри неё двигались чёрные точки. Отступник разорвал перепонку зубами. Крови не было, вместо неё из раны вытекла густая бесцветная капля. Упала на пол и стала плоской, как монета. Ренегат придавил её сапогом раньше, чем та успела поползти. В том, что она так могла, я был полностью уверен.

— Не так, — наконец ответили мне.

— Уже заметил.

— Ты восстанавливаешь утраченное. Я меняю лишнее.

— Конечно. Поэтому глаз у тебя теперь охраняет стену.

Каменный палец вошёл под повязку, и я едва не откусил непокорный язык.

— Следи за словами.

— А ты за лицом, — даже несмотря на причиняемую боль, я продолжал пытаться остаться собой.

Палец надавил на оборванный филамент. Моё Искажение внутри отозвалось, потянулось к чужой белизне. Пришлось вновь напрягать волю, не позволяя кое-как скреплённым краям разойтись. Отступник усилил давление, и край всё-таки дёрнулся. Но я и тут не сплоховал — перехватил и удержал!

Ренегат замер, его человеческий глаз сузился:

— Ты учишься.

— Потрясающее открытие.

— Быстрее, чем должен.

— Ты ужасный наставник. Приходится навёрстывать самостоятельно.

Он убрал палец и снова закрепил повязку. Так туго, что рука окончательно онемела. Потом поднялся, отошёл к проходу и остановился там. Долго стоял спиной. Камень на левой лопатке медленно расходился, открывая узкую щель. Внутри показалось не мясо и не кость. Ткань, одежда. Тёмная, плотная, простроченная серебряной нитью. И я успел увидеть лишь край знака — прямую полосу и часть круга. Затем белая плоть сомкнулась поверх, Камень затвердел, и Отступник ушёл.

А я думал.

Форма.

Под Камнем на спине Ренегата находилась старая форма. Не случайный лоскут, не перевязь, а плотная ткань со знаком, вышитым серебром. С эмблемой, знакомой любому мальчишке. И уж тем более мне — сам ведь когда-то мечтал носить такую же, вступив в ряды защитников человечества…

Если форма действительно принадлежала Двуликому, а не была трофеем, то значит когда-то он служил Корпусу. Это открытие не сделало его менее отвратительным, но дало прошлое. А всякое прошлое — это привычки, имена, долги и люди, которым можно задать крайне неприятные вопросы.

Если выбраться. Если выжить.

Следующее посещение началось с ножа. Отступник даже кашу не принёс. Опустил цепи, уложил на каменное ложе, разрезал повязку. За время его отсутствия нить, благодаря моим стараниям, успела схватиться и вытянуться к плечу. Ещё не полноценный филамент, но уже то, что можно было пытаться тянуть дальше, материализовывать больше. Если бы ещё кто позволил тому случиться.

Ренегат обрадовался, я — ожидаемо нет. Нож вошёл в старую рану. Он не стал резать новую плоть, раздвинул уже повреждённую. Боль прошла по всему телу. Ядро Атрибута сбилось, Главный филамент выгнулся.

— Слабее, — сказал Отступник.

— Ты?

— Ветвь.

— А я уж понадеялся.

Он поддел её лезвием и потянул. Я же стиснул зубы, готовясь к прежнему разрыву и всему сопутствующему.

И — зря.

Ренегат остановился.

Белые пальцы дрожали. Не от усилия. Камень на них мягчел, суставы меняли положение. Большой палец выгнулся назад. Указательный раздвоился на конце и попытался сомкнуться сам с собой. Кажется, Искажение, сидевшее внутри Отступника, добралось до движения.

— Держать! — приказал он собственной руке, но Камень послушался не сразу.

А затем Отступник всё же рванул, и филамент оборвался у самого края раны. Добычи ему досталось едва ли на половину ногтя, но он проглотил и это… И в ту же секунду белая половина лица поплыла. Щека вытянулась, рот сместился в сторону. Из закрытого камнем уха вылез тонкий отросток и раскрылся дрожащей воронкой. Ренегат схватился за голову.

Я, поборов новую вспышку ада, ждал. Оковы продолжали гореть, и Камень вокруг ложа держал руки намертво. Значит, не сейчас, ещё не время… Нужно ещё.

Отступник справился. Отросток втянулся. Лицо вернулось почти на место. Только второй рот остался на шее. Маленький, без губ. Он открылся и сделал беззвучный вдох.

Ренегат прикрыл его ладонью.

— Всё ещё больше? — спросил я, возвращаясь к старому разговору.

— Да, — ответ пришёл от обоих ртов, но сам он этого не понял.

Ну а я заметил кое-что ещё, или точнее — ощутил: старший стал слабее.