'Я стала сильнее, потому что меня били и жевали много и часто.

Каждый раз я говорила: «Ну всё, это точно конец!».

А потом приходил Потря и смотрел сурово.

Приходилось вставать и честно признавать:

«Ладно, не конец. Погнали дальше!»'

Эрни Суетливая

Тьма отныне была не только внизу, а везде. Будь она жидкой, сказал бы, что тьма — это океан, а я в нём — жалкая песчинка. Но нет, она просто окружала меня: невесомая, но вместе с невероятно давящая.

Сколько уже минуло времени? День? Неделя? Месяц или год? Или вовсе целая вечность?..

Ни я ответом не владел, ни завесу истины приоткрывать никто не торопился.

Впрочем, кое-каким знанием я всё-таки обладал.

Например, знал, что у меня есть руки. Две! И это уже более, чем неплохо, учитывая последние события. При этом руки эти находились выше головы и затекли так, будто их предварительно отняли, подержали отдельно, а после вернули исключительно из любви к чужим страданиям. Запястья жестоко охватывало что-то холодное и твёрдое. От этого чего-то вверх уходили цепи. Мне их было совершенно не видно, но вес каждого звена вкупе с телом давал о себе знать каждый раз, как оно чуть проворачивалось в пустоте.

Именно в пустоте.

Ноги до опоры не доставали. Насколько — вопрос открытый. Может, всего-то на толщину подошвы. А может, подо мной вообще не было ничего, кроме той самой тьмы, в которую мы с Отступником канули. Проверять приходилось босыми пальцами, а они раз за разом находили лишь воздух и никакой тверди. Да, босыми — сапог на мне больше не было: их сняли, пока я валялся-висел в беспамятстве. А ещё голые щиколотки холодило то же самое что-то, но только более-менее свободно — ноги не тянуло в стороны.

Это стало первым открытием, причём в чём-то даже приятно-полезным, потому как второе оказалось хуже.

Правый бок горел от подмышки и до самого живота. Стоило вдохнуть чуть глубже, как внутри начинали скрести друг о друга сломанные рёбра. Не два, как надеялся после удара Грозового, а все три, а то и четыре. Лаврия непременно сказала бы, что самостоятельная диагностика — излюбленный способ всякого идиота умереть от неверно вынесенного заключения. И была бы полностью права.

Но Лаврии рядом не виднелось. Как и Айлин или хотя бы Делии. Ни Мелы, ни Светлого, ни Круглого со Скалой — никого из десятка, и никого вообще — лишь одиночество и тьма.

Не придумав ничего лучше, я открыл рот и позвал:

— Эй!..

Губы шевельнулись, горло обожгло сухостью, воздух вышел наружу. А вот звука не возникло.

Это стало третьим открытием, и оно мне не понравилось ещё больше, нежели второе. И я, конечно же, попробовал ещё раз. И — громче!

По крайней мере, горло царапнуло сильнее, а грудь тут же пробило ослепительной болью. Но слух так ничего и не уловил: ни голоса, ни дыхания, ни эха. Не было даже лязга цепей, когда я догадался намеренно покачаться на них и ногами перебрать.

Мгла.

Та самая, что накрывала дозорный пост и не пропускала звук наружу. Только теперь она, похоже, забралась внутрь меня. Или я сам всё ещё находился внутри неё.

И одно другого никак не лучше.

От нечего делать и безуспешных попыток отрешиться от терзающей боли, я постарался замереть и хоть на чём-то другом сосредоточиться.

Сперва стал считать удары сердца. На двадцать седьмом сбился. Начал заново. На сорок первом сердце дало сбой, словно тоже устало от столь бесполезного занятия. На шестьдесят третьем меня качнуло, цепь натянулась, и правое плечо смачным хрустом напомнило, что оно держит не только руку, но и всё прочее напрочь отбитое тело.

Считать удары довольно скоро стало скучно, а вдохи — больно. Совершённые ошибки и глупости я даже не стал пытаться подсчитать — побоялся, что не хватит никакой вечности.

Вместо этого переключился на то, чему научился у Лаврии во времена ещё первого лечения: «Не умирать прямо сейчас», — поистине великая и очень недооценённая техника.

Так что сжал зубы и взялся наконец за полную ревизию тела.

Напряг по очереди пальцы. Левый мизинец послушался не сразу, но всё же отозвался. Затем — ладони, предплечья, плечи. Правое плечо двигалось чересчур свободно и одновременно недостаточно. Сустав если и не вылетел полностью, то держался на честном матерном. На шее ощущалась корка чего-то неприятного — скорее всего, запёкшейся крови. Левый глаз видел то же, что и правый, то бишь ничего. Значит, он, ослепший после Молнии Ликаона, либо восстановился, либо теперь оба стали одинаково бесполезны. Дальше — грудь. Переломы. Ожоги. Что-то острое кололо под нижним ребром при каждом вдохе. Живот тоже до болезненного пуст, а пить хотелось так, что язык казался куском старой вяленой кожи.

Среди всех этих бессчётных и во многом нерадужных открытий имелось одно, самое главное. Оно звучало до противного коротко: «Я жив» — и порождало сакраментальный вопрос: «Почему?».

Ответ нашёлся не сразу. Он нехотя поднимался из памяти кусками, как тела всплывают из застоявшейся болотной жижи. Сперва — холодный воздух, рвущийся сквозь пластины Отчаяния, частично развеявшегося. Затем — Бремя в одной руке. Каменные пальцы на его краю. После — та тьма, что перестала быть внизу.

Мы падали.

Мы — это я и Отступник. Правда, кусок утёса какое-то время тоже состоял в этом дружном «мы». Пока падал вместе с нами.

Огромная плита кувыркалась медленно, почти величественно — если забыть, что на ней лежали обломки поста и два человечка, вознамерившихся размазаться-расплескаться по неизвестному дну. Башня осталась наверху. Или нам только казалось, что наверху, потому что во мгле быстро исчезли все направления. Камень под ногами сперва стал стеной, потом потолком, а затем и вовсе ушёл куда-то в сторону, оставив нас наедине на миг, чтобы тут же вернуться обратно.

Ренегат всё не отпускал Бремя. Его новая каменная ладонь уверенно держалась за Щит, а живой рукой он стискивал Меч. Земной раскол продолжал дрожать внутри моего Воплощения. Я чувствовал его подобно кости, застрявшей в глотке: ни выхаркать, ни проглотить. Развеять Бремя не получалось, отпустить самому — тоже. Пальцы застыли после Молний, ударов и чрезмерной веры в собственную полезность. Исключительно «удобные» ситуация и положение. Особенно в падении.

Отступник первым попытался исправить это и дёрнул Щит на себя. Не чтобы забрать — Воплощение чужого владельца ему бы не досталось. Он просто хотел приблизить и прибить меня.

Я ответил ногой.

Попал в каменную грудь. Результат соответствующий: несмотря на крепкий сапог, пальцы тут же заболели, а противник даже не поморщился.

Зато плита под нами окончательно перевернулась.

Мы сорвались с неё и остались вдвоём в пустоте. Меч Отступника вырвался из камня. Бурые жилы на клинке погасли, но не исчезли. Даже здесь, в свободном падении, Атрибут держался за хозяина.

Из моей груди вырвался крик-выдох:

— Отпусти!

Своего голоса я не услышал, зато по движению чужих губ понял, что ответ прозвучал в том же духе:

— Сам.

Отличный разговор, содержательный и конструктивный.

Падали мы долго. Ну или несколько мгновений. Внутри мглы время вело себя ничуть не лучше направлений, а считать удары сердца я тогда ещё не догадался — хватало более насущных забот.

Например, стена, внезапно возникшая справа: чёрный камень вылетел из пустоты и понёсся навстречу.

Отступник повернул Меч. Камень на его теле вспух, потёк к спине и образовал горб-клин. Враг явно собирался встретить стену им. Весьма… интересный способ выживать.

У меня имелся вариант получше.

Наверное.

Я снова воплотил Отчаяние полностью!

Белые пластины сомкнулись вокруг тела. Плоть металла сразу убрала вес Доспеха, но ничего не сделала ни с моим собственным, ни со скоростью падения. Кровь Предела ударила в мышцы. Сердце надсадно взвыло. Сломанные рёбра разошлись ещё сильнее, зато правая рука наконец-то обрела подвижность…

И Щит тут же рвануло к Ренегату! Падла словно именно этого ожидал от меня, и потянул на себя, подставляя под стену. Пришлось выгнуться, вытянуть свободную руку и встретить опасность ладонью.

Нормальный человек попытался бы оттолкнуться.

Ну а я — настоящий герой, а потому попытался затормозить.

Перчатка Отчаяния врезалась в камень. Искр не возникло — а может, это мгла съела их вслед за звуком. Удар прошёл через ладонь, локоть, плечо и выбил из сустава нечто очень важное. Руку повело назад. Пальцы заскользили по гладкой поверхности, не находя ни выступа, ни трещины.

И тогда я выпустил Искажение.

Выпустил не Аурой — на технику не осталось ни Силы, ни времени. Я всего лишь перестал удерживать Атрибут внутри Брони. Позволил ему течь сквозь белый металл и ладонь туда, где самый обыкновенный камень так настойчиво пытался меня убить.

Поверхность под рукой изменилась.

Не раскололась. Не расплавилась. Не рассыпалась.

Камень попросту перестал быть прежним. Цвет исчез первым. Затем шероховатость. Ладонь заскользила по невозможной пробирающей до костей белизне, а за ней протянулся широкий гладкий след. Искажение жрало различия быстрее, чем я успевал понимать происходящее: где поверхность, где глубина, где Камень, а где уже нечто, что только притворялось им по старой памяти. А ещё в памяти отчего-то всплыл камень стен Академии…

Падение замедлилось. Совсем ненамного.

Этого стало достаточно, чтобы не превратиться в красивое красное пятно вот прям сразу. Но недостаточно, чтобы считать себя спасённым.

Отступник увидел белый след. Его спокойное лицо впервые изменилось не от боли, причинённой Лаврией, и не от злости. Глаза расширились. Каменная рука стиснула Бремя так, что край Воплощения прогнулся.

И что-то сказал.

Мгла украла слова, но по губам я прочитать опять сумел:

— Ещё!

После чего дёрнул меня в сторону стены.

Я ожидал удара, попытки впечатать в камень или оторвать руку. Но Меч Отступника вспыхнул бурым. Руна 𐌒 на клинке будто открыла слепой поганый рот. Стена перед нами вздулась, по ней побежали трещины. Камень не выдвинулся навстречу — наоборот, провалился внутрь, образуя неровную пасть прохода.

Отступник развернул нас в падении моим же Бременем. Щит встретил край провала, и меня швырнуло следом. Левое плечо ударилось о выступ. Броня выдержала, чего не сказать о теле внутри — что-то хрустнуло. Мир вспыхнул белым, хотя вокруг по-прежнему царила тьма…

Я помнил, как мы катились по наклонному каменному желобу. Как Отступник гасил скорость, вонзая Меч в стены. Как бурые жилы всякий раз загорались и лопались под Искажением, оставшимся на Бремени и Отчаянии.

Помнил каменную конечность, которая начала покрываться светлыми пятнами после каждого прикосновения моего Атрибута.

Помнил, как попытался ударить снова.

Не получилось.

Кровь иссякла. Плоть ещё держала форму, но рука уже не поднялась. Бремя наконец развеялось, когда Раскол внутри него погас. Вместе со Щитом ушла и последняя опора. Я пролетел ещё несколько метров, ударился затылком и увидел склонившегося Отступника — с вновь налезшей на лицо маской каменного спокойствия. Мерзость хуже улыбки.

Ренегат склонился и произнёс:

— Материал.

В тот раз звук вернулся. Всего на одно слово-мгновение. А потом исчезло всё…

Теперь я висел в цепях и пытался решить, что из воспоминания полезнее: понимание того, как выжил, или желание однажды заставить Отступника подавиться собственным языком.

Победило второе. Просто потому, что все цели, определённые для себя давным-давно, ещё слишком далеки от достижения-выполнения. А к ним ведь и немало новых уже добавиться успело. С одной из них даже можно взять пример упорства, стойкости и упрямства. Взять, чтобы однажды вновь в объятья заключить…

Но это — потом, а пока я сделал единственное, что возможно — снова дёрнул руками. Не как в прошлый раз, а зачерпнув толику Силы из Средоточий, из сателлитов и гоня её по филаментам.

Цепи натянулись. По металлу прошла дрожь, и на этот раз в темноте что-то вспыхнуло над левым запястьем. Тускло. Грязно-красным. Но этого хватило, чтобы увидеть два звена и широкий браслет, намертво сомкнутый вокруг руки.

Там горела руна.

𐌎.

Оковы.

Рабство — светлый аспект. Металл, жующий плоть, — тёмный.

Название в этот раз прекрасно соответствовало действительности. Внутренняя поверхность браслета сжалась и впилась в кожу. Не зубьями — всем металлом сразу. Пальцы занемели сильнее. В Средоточии Предела что-то дрогнуло, будто оттуда дёрнули тонкую жилу, вытянув Силу наружу. Следом давление кольцами сомкнулось на обоих запястьях, а внизу ответили ещё две грязно-красные вспышки. Четыре кольца. Четыре одинаковые руны.

Символы погасли.

Я повис, тяжело дыша.

Похоже, вот и принцип. Попытаешься воспользоваться Силой — цепь почувствует, сожмётся и заберёт выброс себе. Очень хорошая вещь. Надёжная. Удобная. Обязательно сломаю.

Но сначала стоило понять чем.

Я попробовал призвать Бремя.

И — не получилось. Не вышло даже ощутить привычный вес в ладони — руны вспыхнули раньше. Ручные браслеты сомкнулись, плечи рвануло вверх. Ножные обручи сдавили щиколотки, но свободные цепи лишь звякнули внизу, не растянув ноги. Боль прошла по всем конечностям и сошлась в груди. Из меня выдернуло столько Силы, сколько требовалось на самое начало воплощения, и тут же размазало по цепям.

Попытка с Бронёй завершилась так же. Появилось не Отчаяние, но отчаяние. И боль ударила не в плечи, а под рёбра, туда, где обычно рождалась первая белая пластина.

Атрибутная Аура даже не успела проявиться. Искажение только коснулось кожи, как Оковы вспыхнули на всех четырёх кольцах, и те впились глубже. Тёплое потекло не только по запястьям, но и по босым пяткам.

Кровь.

В темноте она пахла особенно сильно.

Я сглотнул вязкую слюну и оставил попытки, пусть и не из благоразумия. Запас Силы оказался слишком жалким, чтобы ещё раз платить за один и тот же ответ, который звучал до противного лаконично: «Наружу — пока никак».

Пока я продолжал висеть, разглядывая тьму и размышляя о сложностях выживания, в голову настойчиво лезла одна и та же мысль, дополняющая прошлую: «Наружу — пока никак. А значит, надо внутрь!».

Переводя на нормальный, можно было попробовать породить столь мощный выброс Силы, что сломал бы Оковы. Тем более, что и подходящий способ у меня имелся.

Прорыв второго предельного.

Только ввязываться в подобное безумие сломя голову я не стал. Слишком свежо было воспоминание, как приступил к прорыву первого, не до конца представляя, что именно меня ждёт, и чуть не обратил собственное Ядро Предела в бесформенный ком, щедро приправленный жидко-бесплотным мраком. Повторять опыт на девятнадцатом уровне, в цепях, без лекаря под боком и хотя бы чарки воды казалось чересчур сумасбродным даже для меня.

Пока, во всяком случае.

К придуманной попытке обретения свободы следовало подготовиться. И не позволить при этом окружающей тишине вместе с тьмой первыми приготовить меня самого.

Согласно мудрости старшего Ноэта, перед вторым прорывом требовалось создать некие «якоря», которые должны помочь остаться в здравом уме и твёрдой памяти, не потеряв себя. В моём подвешенном состоянии-положении таких «якорей», за которые можно зацепиться и удержаться, имелось не так чтобы много. Если честно, то… вообще ноль.

Разве что сами цепи и подарили нужное звено-идею, жестоко напомнив о рунах.

И отказываться с ходу я не стал, а наоборот — принялся вспоминать все знаки, что уже успел повстречать на своём жизненному пути. Взялся за них не по прошлой любви к знаниям или любопытства — просто символы имели форму, порядок и смысл. Три вещи, которых здесь, в невесомой тьме, мне так отчаянно не хватало. Их можно было перебирать одну за другой, цепляя к людям, местам и событиям. Пока помнишь знак — помнишь и того, на чьём Воплощении его увидел. Пока помнишь людей — остаёшься собой. Тем собой, который когда-то имел несчастье получить возможность видеть эти самые символы, схватившись за печатку «неживых» и став их же наследником.

Во всяком случае, так звучала складная теория. А что покажет суровая практика — ещё предстояло узнать.

Первой в моём списке ожидаемо стала Мела.

𐌆 — Разбитый горн. Утрата. Проклятие рода. Руна Множителя.

Правый Меч. Тот, которым гильдейская умножала на ноль, либо облекая жертву Льдом снаружи, либо буквально пуская её же на ремни. Утрата подходила девушке слишком хорошо: семья, гильдия, собственная сила после Дробления. И, наверное, я, красиво исчезнувший в пропасти именно тогда, когда ей меньше всего требовалась ещё одна потеря. Последнее и вовсе свёл воедино, подумал и мысленно отвесил себе подзатыльник: ибо дурак и бестолочь, а значит — заслужил.

𐌓 — Запечатанный рот. Молчание. Крик, который никто не слышит. Делитель.

Левый Меч. Лёд, рождающийся изнутри. И сама Мела, которая одним коротким взглядом могла сказать чуть ли не всё на свете, лишь бы не говорить прямо о том, что и где болит и беспокоит.

Дальше — Миктлан.

𐌑 — Костяные часы. Время работы. Срок до смерти.

Последнему из Детей Тлалока руна подходила без всяких «но». Пусть Светлый и не считал оставшиеся дни, но отмерял их работой: один враг, ещё один след, ещё один шаг к тем, кому задолжал Месть. Костяные часы не торопили. Просто напоминали, чем заканчивается срок. Особенно, после ухода Камелии.

Следом — Аркос.

𐌈 — Весы. Справедливость. Беспристрастный суд над всем и всеми, и одна руна на обоих Клыках.

Скала никогда не требовал справедливости вслух. Здоровяк просто вставал там, где тяжелее всего, и держался. Судил всех тоже просто: коли свой — подхватит, а коли враг — получай!

𐌚 — Слеза. Жертва. Плата за свободу. Пламя Свободы Флаграны.

Тут Предел даже не пытался проявить тонкость, иносказательность. Амазонка хотела свободы от имени деда и его тени, а потому платила за каждый шаг на выбранном пути собой: кожей, костями, Огнём. В последний раз — руками, которые задымились на рукояти Двуруча, но так и не разжались.

𐌊 — Зеркало. Самопознание. Ложь, ставшая правдой.

Круглый так долго уверял всех, что ничего не боится, пока в самый нужный миг это не перестало быть враньём. Страх никуда не делся, зато Кирон раз за разом вставал перед ним, скалился собственному отражению и бил первым. Наотмашь!

𐌕 — Суть. Чистота и слёзы мира.

Айлин и Свет её Посоха над нами. Кровь на губах самой Луны после каждого лечения. Чистота почему-то всегда обходилась лекарям дороже всего.

𐌇 — Две черты. Граница. Линия между жизнью и смертью.

Баррий и Делия. Два Щита, две Стены — тёмная и светлая. Один возвращал врагу часть удара. Вторая забирала чужую боль. Оба стояли на одной границе и не позволяли смерти сделать последний шаг.

𐌃 — Змея. Мудрость. Яд в колодце.

Здесь память не спрашивала и не подводила. Лаврия. Янтарные глаза, полупрозрачный цветок хиганбаны и привычка предлагать Яд как наиболее действенное лекарство от человеческой глупости.

Из всех, кто успел стать мне близок, в списке отсутствовал лишь один человек. Точнее — одна. Камелия. Её Воплощение мне так и не довелось увидеть… Как не видел я ни единой руны и на своих.

Но это ничего — в будущем обязательно всё наверстаю!

Осталась одна только ма-а-а-аленькая такая задача. Крохотная совсем.

Осталось выжить.