'Меня учили молчать.

Учили наблюдать и слушать ветер, шаги и шёпот врагов.

Я стал настоящим мастером тишины.

Но однажды увидел, как это молчание убивает…'

Софрон Бдительный

Далеко мы со старшей не пошли — всего-то отступили на десяток шагов за скальный выступ. Достаточно, чтобы нас не слышали. Недостаточно, чтобы не видели — Меланита вон как раз глянула в нашу сторону. Лаврия, как и я, заметила. Эта Змея, наверное, замечала даже мысли, которые человек ещё не успел осознать.

— О Меланите, — начала разговор Лаврия.

Никаких вступлений. Никакой заботливой подготовки. Просто достала нож и с размаха в стол его воткнула. И хорошо, что в него, а не в мягкую и податливую плоть.

Но вслух я, конечно же, спросил другое, настороженно и самую малость сухо:

— Что с ней?

— Ничего нового. Просто в дороге к гарнизону было не до того, а сейчас события вокруг стали закручиваться слишком подозрительные, так что потом может стать поздно. Пора поговорить открыто.

— Я только «за».

На это Лаврия в ответ смотрела на меня долго. Смотрела с чем-то новым и непонятным во взгляде, а затем устало потёрла переносицу и, воткнув его уже в ту сторону, где ждала линия Орды, произнесла:

— Дробление Сигнуса ударило не только по костям в твоей подруге. С ней всё совсем не так, как было в твоём случае. И точного ответа на «почему так» я не нашла, сколько бы ни думала. Одним лишь двадцатым уровнем произошедшего не объяснить. Возможно, дело в его Отклонении. Впрочем, главное другое. Дробление ломало структуру. Понимаешь?

— Если бы понимал, ты бы не объясняла, — покачал я головой отрицательно.

— М-да, логично. Извини, что-то я тоже устала, раз так трою. Тогда слушай дальше. Кости-то я собрала. Трещины закрыла. Смещения выправила. Мышцы, сосуды, нервы — удержала. И всё это уже десятки раз, по кругу, изо дня в день. Но… это не помогает. Можно уже честно признать, что даже моё Отклонение здесь бессильно, и у Мелы пострадало вовсе не перечисленное, а именно связь Предела и Атрибута. Филаменты и сателлиты. Большая часть системы, через которую Лёд поддерживает её тело и Воплощение. Не уничтожено. Повреждено, надорвано. Местами как кожа после плохого шва.

Я смотрел на старшую и какое-то время не мог найти в себе ни одной нормальной мысли.

Кости.

Я всё время думал о костях. Потому что это было страшно, но достаточно понятно и мерзко, чтобы занять всю голову. Сломанные рёбра, руки, ноги, позвоночник, череп. Тело, которое можно собрать или не собрать. Боль, которую можно представить, если очень не повезло с воображением.

А Сигнус, значит, не только кости ломал.

Он ещё и залез туда, где человек держится за собственную силу.

Хорошо.

Очень хорошо.

Жаль, что он уже мёртв.

Правда, жаль. Потому что в тот миг я с таким удовольствием прибил бы ублюдка второй раз, что Бремя само, наверное, одобрительно бы потяжелело в руках. Само — это без Цены Вечности. Прибил бы без Арены, без зрителей, без любых красивых слов про победу, право, наказание и прочую белиберду, которой люди прикрывают кровь. Просто нашёл бы, поставил Щит перед его пастью и давил, пока внутри не перестало бы хрустеть.

— Власт.

Голос Лаврии стал тише, почти обратившись шипением. А я понял, что Бремя всё-таки воплотилось. Без команды и необходимости. Край Щита упёрся в снег, камень под ним треснул. Пальцы сжали Воплощение так, что заболели суставы.

Я развеял Бремя.

Не сразу. Сначала пришлось заставить себя отпустить.

— Прости.

— Не за что, — сказала Лаврия. — Я бы тоже хотела убить его второй раз.

От неё это прозвучало совсем не как утешение. Скорее, как медицинское заключение: симптом понятен, причина подтверждена, пациент пока не опасен для окружающих.

— Почему она идёт? — спросил я, кивнув в сторону остальной команды, где сидела объект обсуждения. — Раз всё так плохо.

— Потому что, если я оставлю её в гарнизоне, она либо встанет и пойдёт за вами, либо сломает того, кто попробует удержать. И потому что движение в разумных пределах сейчас лучше, чем что-то иное. Но и сам видишь, что это не значит, что она здорова.

— Она знает?

— Полностью — нет. Догадывается — скорее всего. Всё-таки это её тело, уровни, основа Силы. — На какое-то время установилась тишина, а затем Лаврия и сама перевела взгляд туда, где за камнем угадывался силуэт Мелы. — И есть ещё одно.

Да кто бы сомневался! Всегда есть это «ещё одно», потому что реальность вообще редко ограничивается единственным ударом, если можно добавить и второй в то же место, чтобы уж наверняка добить человеческую букашку, осмелившуюся воспротивиться свой Судьбе.

Я лишь молча уставился на старшую, предлагая самой озвучить это клятое «ещё одно».

И она не подвела:

— Её Атрибут ведёт себя странно.

Ну а я ожидаемо замер, чтобы тут же попробовать скрывать собственную заминку:

— В каком смысле?

— В таком, в каком ты сейчас старательно делаешь вид, что ничего не понял.

Твою ж!..

А Лаврия продолжила:

— Лёд защищает носительницу. Это нормально, это правильно, это мы за годы жизни рядом с Пределом уже установили. Атрибут не отдельный зверь — у всех Воинов он связан с телом, памятью, привычками, страхом. На силу такого единения ощутимо влияет Потенциал, и у Меланиты эта связь глубокая. После лечения я чувствую в её Атрибуте… желание восстановить. Не просто закрыть раны. Не просто сохранить жизнь. А стремление полностью вернуть целостность. Агрессивно. Отчаянно. Почти как твоя история с Ликаоном, когда я допытывалась до тебя и твоего прошлого.

Стало холодно. И вовсе не от погодных условий вокруг…

— Это опасно? — превозмог и спросил, чуть смещая акцент разговора.

— Всё опасно, если пациент упрямый, сильный, травмированный и влюблён в молчание. Но не это главный вопрос.

— А какой? — тут же зацепился я.

— Ему что-то требуется.

— Льду?

— Ей. Льду. Силе. Называй как хочешь. Для полного восстановления не хватает чего-то, что не является лекарством, техникой, сном, едой или временем. Я пока не понимаю, чего именно. И не понимаю потому, что Меланита молчит. А ты сейчас стоишь с лицом человека, который явно знает больше, чем говорит.

Холод внутри меня резко усилился. Настолько, что я готов был подумать, что это остатки Льда Мелы во мне внезапно пробудились и заворочались недовольно.

По идее, я мог сказать. И по-хорошему это следовало сделать. Поведать про синергию, про своё Искажение и чужой Лёд, про то, как после Арены между мной, гильдейской и нашими Средоточиями натянулась та самая странная струна. Про то, что её Атрибут откликается на меня, и моё Искажение тянется взаимно, будто найдя давно утерянную половинку себя. Про то, что одновременно это и почти утешение, и наверняка угроза. Про то, что я теперь и сам не понимаю, где кончается помощь и начинается новая беда.

Мог.

Но так ничего и не сказал.

Потому что это была не только моя тайна. Потому что Меланита молчала. Потому что Лаврия была права, а от правоты иногда хочется поставить Щит между собой и человеком, который её произнёс.

— Мне нечего на это ответить, — увильнул, как мог.

Лаврия прищурилась. В её глазах опять мелькнул янтарь, а вертикальный зрачок стал настолько тонким, что больше походил на разрез скальпеля на коже препарируемого. Последним быть мне ой как не хотелось, но, кажется, это вот-вот грозило произойти…

Однако повезло — прозвучал вопрос лишь из одного-единственного слова:

— Почему?

— Не моё, — ответил, стараясь смотреть куда угодно, но только не на Змею.

Старшая молчала несколько секунд, а потом:

— Ладно… Пока принимается. Но если эта ваша общая тайна начнёт убивать пациента, я перестану быть вежливой.

— А ты была? — не удержался, вернул взгляд к зрачкам-разрезам.

— Именно, — тут я невольно хмыкнул недоверчиво, а Лаврия без паузы добавила: — Цени редкий дар, наследник!

А здесь уже захотелось выругаться, в отличие от Лаврии, которая почти улыбалась. Именно, что «почти», потому что спустя этот едва уловимый миг она вновь стала Змеёй, капитаном, лекарем и человеком, которому в последнее время приходилось исправлять слишком много чужих костей, филаментов и, пожалуй, идиотских решений.

Стала и сказала:

— Следи за ней. Не дави и не заставляй. И, ради Предела, не спасай красиво. Просто следи, когда она начнёт тратить больше, чем может себе позволить.

— И что тогда делать?

— Звать меня.

— А если некогда? Или тебя не будет рядом?

— А вот тогда делай то, что умеешь.

— То есть глупость? — тут у меня уже варианты иные попросту отсутствовали.

— Нет. Спасай.

Пожалуй, за последнее Лаврии можно было сказать «спасибо», ни разу не покривив душой. Иногда она говорила так, что казалось, будто разница между глупостью и долгом на самом деле существует. Но что хуже, при этом старшая ещё умудрялась обратить весьма хрупкое «казалось» в по-настоящему крепкое «поверить».

Разговор на этом завершился, и мы вернулись к остальным.

Меланита так ничего и не спросила, только посмотрела излишне пристально. Я ответил таким же взглядом. Она поняла. Или нет, но решила, что поймёт позже. А может, устала настолько, что подарила мне возможность пожить до следующего удобного, но неприятного разговора…

Дальше шли молча.

Молчание, однако, тоже бывает разным. Например, есть удобное, когда люди просто устали, а слова лежат где-то рядом с сапогами, снять которые уже нет сил никаких. А есть опасное, где каждый делает вид, что ничего не произошло, хотя у всех перед глазами один и тот же труп, приказ или сломанная кость. Сейчас же было наше — когда вроде бы никто ничего не говорил, но каждый всё равно слушал, как дышат остальные и чем дышит округа.

Кирон выдержал минут десять. Исключительно редкое природное явление. Потом он, конечно, сорвался:

— А кто-нибудь ещё подумал, что раз вся местность вокруг гарнизона — Аномалия, то мы вчера радовались стенам примерно, как рыба радуется красивой сети?

Сперва мы недоумённо оглянулись на Круглого, а потом Айлин самоотверженно нырнула в омут:

— Рыба не радуется сети.

— Вот именно, — Кирон воздел палец к небу. — Рыба мудра!

— Рыба не разговаривает, — всё ещё настороженно произнесла Луна.

— Ещё мудрее! — в голосе Кирона слышалась невозможная смесь пафоса и ликования.

Флаграна фыркнула.

Даже Миктлан чуть повернул голову, хоть и не улыбнулся. До такого мир ещё не дожил.

Меланита осталась безучастной. Девчонка шла всё так же — на полшага ближе, чем должна была. И чем дальше мы уходили от момента привала, тем больше я замечал то, чего не хотелось бы, а в голове билась мысль: «Плохо. Очень плохо».

Лаврия тоже видела. Не смотрела прямо-пристально, но стопроцентно видела. Иногда её пальцы чуть меняли положение на Жезле, который она уже не стала развеивать. Иногда янтарь в змеиных глазах вспыхивал и гас. Словно старшая считала не шаги, а то, сколько Мела посмела украсть у собственного восстановления ради возможности быть с нами.

Мне очень хотелось сказать-предложить: «Давайте остановимся».

Но я снова не мог.

Правда, теперь не из-за желания замолчать какую-то тайну. А потому что впереди ждал молчащий пост. Потому что за нами оставался гарнизон с якобы целыми печатями. Потому что где-то между ними ходили «Рога и Копыта», которым было то ли плевать, то ли очень хотелось, чтобы «плевать» стало взаимным.

Через полчаса дорога исчезла окончательно. Вместо неё осталось только направление, которое тоже то и дело старалось нас подвести. Изначально Роган со своими двигался по старой тропе, но она выглядела настолько древней, что скорее была не путеводной нитью, а воспоминанием о том, что по этому месту когда-то ходили. Камни теперь повсеместно торчали из снега, корни скручивались в петли, а земля местами уходила вниз так резко, будто кто-то вырезал из неё кусок и забыл вернуть.

У одного такого провала Лаврия подняла руку, сжав в кулак, и мы послушно замерли.

Внизу, под тонкой абсолютно прозрачной коркой льда, лежали кости.

Благо, что не свежие, что было понятно даже мне. Снег успел набиться между рёбрами, каменная крошка покрыла черепа серым налётом, а некоторые кости уже наполовину ушли в землю. Люди? Звери? И то и другое верно, потому что в Аномалии смерть со временем теряет чёткие грани.

— Не смотрите долго, — произнесла Лаврия.

— Почему? — спросила Делия.

— Потому что здесь на взгляд могут и ответить.

Кирон, уже открывший рот, резко передумал и захлопнул с отчётливым стуком зубов друг о друга.

Я тоже отвёл глаза.

Не сразу, потому как в одном черепе, человеческом или очень похожем, между зубами застрял маленький обломок синего кристалла. Сигнального? Украшение? Остаток амулета? Кто знает. Мир полон вещей, которые могли бы стать важной уликой, если бы не приказ идти дальше и не риск сдохнуть из-за любопытства.

Старшая обошла провал первой. Мы двинулись за ней.

На середине обхода снег под ногой Баррия резко просел.

Парень не вскрикнул. Только коротко выдохнул и ушёл вниз по колено. Тьма его Долга Чести вспыхнула почти мгновенно, раскрывшись плоской стенкой под углом. Делия поймала собрата за ремень. Я шагнул ближе, Бремя уже толкнулось в руку, но Аркос оказался быстрее. Здоровяк ухватил Бара за ворот и выдернул одним движением, как пробку из плохой бутылки.

Из ямы потянуло хладом. Совсем не зимним, а другим, которым пахнут места, где тепло не уходит само, а его намеренно забирается из тел…

— Спасибо, — сказал Баррий, отряхивая ногу. Голос звучал ровно, но пальцы на Щите отчётливо дрожали.

— Смотри под ноги, — проскрежетал Скала.

— Смотрел.

— Смотри ещё лучше, — а это уже Круглый влез.

— Принято.

Вот и весь разговор. Без красивых благодарностей и объятий. Один вытащил, второй выжил, оба сделали выводы, а третий закрепил. Может, так и выглядят нормальные отношения, разговоры? Особенно когда вокруг всё пытается доказать, что нормальность — это лишь временное недоразумение.

— Это ведь не просто провал? — чего-чего, а вопроса от Мелы никто не ожидал.

Лаврия кивнула:

— Старый очаг Предела. Уже почти спящий.

«Почти» — ещё одно из любимых слов, только не моё, как «пока», а тех людей, которым нужно, чтобы ты продолжал идти во что бы то ни стало.

И мы, естественно, продолжили.

Ровно до того момента, пока не услышали первый из сигнальных столб. Причём, сделали это снова не ушами, а зубами. Тонкий, едва заметный зуд, который то появлялся, то пропадал. Я даже поначалу решил, что это от холода. А потом сообразил, что всё куда сложнее: холод кусает из раза в раз, а этот звук считал.

Раз. Пауза. Два. Пауза. Три коротких дрожи.

Будто кто-то далеко-далеко стучал по чему-то и старательно ждал ответа.

Ещё чуть погодя местность пошла вверх. Низкие холмы стали круче, камни — выше, деревья — реже. Следы «рогатых» наконец-то сбавили темп. И никак не из жалости к нам — впереди начиналась сигнальная линия.

Но первый из столбов мы увидели только ближе к вечеру.

Он стоял на каменном бугре, тонкий, тёмный, с железными обручами и тройной растяжкой к вбитым в скалу анкерам. Наверху, в решётчатой чаше, должен был гореть кристалл. Не огнём, понятное дело, а сигнальным светом. Ровным синим или таким же белым — в зависимости от направления, команды и состояния соседних узлов.

Сейчас там не горело ничего.

— «Небесные механики», — тут же негромко раздалось от Айлин, которая и продолжила, когда в неё вонзилось несколько пар глаз: — Это они строят такие сети. Не только здесь. Вдоль важных трактов, у гарнизонов, на башнях резиденций гильдий и орденов. Все кристаллы связаны между собой в единую сеть. Если один гаснет, соседние должны подхватить, принять помеху и передать дальше. Если пост молчит, а столб мёртвый, значит либо кристалл сняли, либо связь срезали, либо…

— Либо всё куда хуже, — закончила Мела.

— Да.

Подойдя ближе, мы увидели, что кристалл не снят — он всё ещё был на месте.

Многогранник размером с голову ребёнка, мутный, с тонкими серебряными прожилками внутри, но без света внутри. Поверхность его стала серой, будто кристалл выдохся изнутри и оставил после себя пустую оболочку.

Глаза Айлин тут же вспыхнули Светом, как и тогда, впервые с ящиками.

— Похоже? — раздалось от Лаврии.

Луна кивнула не сразу, но кивнула:

— Не то же самое. Но… да, пусто.

— Ничего не трогаем. Отмечаем и идём дальше.

Но отметить мы ничего не успели.

Общее внимание привлёк Миктлан — Светлый указывал Копьём, объятым потрескивающей Молнией, ещё дальше на северо-восток.

Там, за редкими деревьями и каменным гребнем, небо раскрашивали разноцветные вспышки: красная, за ней — жёлтая, а затем — насыщенно-синяя, зелёная…

И означать они могли лишь одно.