Последний вечер этого сумасшедшего уик-энда в Провансе мы провели неподалеку, у дяди Глории. На самом деле наш хозяин, старый друг ее родителей, родственником им не доводился, если не принимать во внимание, что все венгерские беженцы представляли собой одно взвинченное, взбудораженное семейство конгениальных личностей, которые, где бы ни находились, отлично были осведомлены о деятельности всех прочих.

Он называл ее Жу. Все венгерские друзья обращались к ней Жу, сокращенное от Жужа — имени, которое дали родители при крещении. Дронт жил в полуразрушенном коттедже, зажатом между крошечным виноградником и заросшим сорняками участком земли на склоне холма, рядом со старой хозяйственной постройкой, где гнали масло из оливок. В малюсеньком садике Дронта опавшая прошлогодняя листва была отдана в распоряжение червей. Перед домиком, едва ли не уткнувшись в дренажную канаву, стояла старая машина с одной разбитой фарой.

Он так и представился мне: «Дронт». По виду, с которым этот человек горячо жал мне руку, можно было судить, что это имя его полностью устраивает. На первый взгляд, ему лет шестьдесят с лишним, невысокий, толстенький и шумный, любой режиссер смело мог пригласить его на роль обаятельного и неунывающего венгерского беженца. Копна совершенно белых волос, которые он зачесывал назад, и большие взлохмаченные усы, тронутые сединой. Лицо у него было багрового цвета, результат скорее всего обильных возлияний, ибо весь дом был завален бутылками, полными и пустыми, да и он ко времени нашего появления был явно навеселе. По-английски он говорил бегло и почти без акцента, а его синтаксис — если не считать привычки в начале обращения называть всех «дорогими» — оказался почти безукоризнен.

На нем были старые коричневые брюки, местами протершиеся до основы и побелевшие. Красный свитер с вытянувшимся воротником обвисал почти до колен, а на скукожившихся кожаных сапожках с молниями каблуки были высотой дюйма в два. Он поставил перед нами по стакану вина и, усадив на большую мягкую кушетку перед пылающим камином, продолжал без умолку болтать.

Его дом находился в тридцати километрах от виллы фрау Винтер, но похоже, он знал об ее обитателях все досконально. «Эта баба Гитлера» — так в округе стали называть Инге Винтер после того, как ее дом посетил некий разговорчивый водопроводчик, который разнес известие, что, мол, там по всему дому висят портреты Гитлера.

Услышав про наш визит к таинственным соседям, Дронт дополнил мое представление о них, поведав забавные истории о тесте Инге — старом Гарольде Винтере, который был богатым дельцом. В Вене ходило немало сказок о его машинах, о бурном темпераменте и страстной мстительности, о титулованных дамах, которые показывались в опере вместе с ним в его ложе, огромных суммах, какие он выкладывал за драгоценности в подарок женщинам, желая произвести впечатление, о забавной дуэли со старым профессором доктором Шнайдером, гинекологом, который принимал его второго сына.

— Во времена моего отца Гарри Винтер был предметом разговоров всей Вены, старики до сих пор рассказывают о нем истории. Большинство из них, как я подозреваю, сущая чепуха. Но у него на самом деле были самые красивые женщины в Вене. В чем я не сомневаюсь, потому что сам видел их много раз. В 1942 году я изучал химию и жил у своей тети, которая много лет обшивала одну из его любовниц. К тому времени счастье от нее отвернулось: шла война, нацисты захватили Австрию, а она была еврейкой и любила посплетничать на своем родном языке, хотя считалась венгеркой. Как-то раз эта женщина не пришла на примерку, позже мы узнали, что она была отправлена в концлагерь. Все золото мира не могло вырвать ее из лап гестапо. — При этих словах он фыркнул и отправился на кухню. Вернулся Дронт с большим поленом для камина. Оно оказалось сырым и, упав на раскаленные угли, зашипело.

Обстановка в маленьком домике Дронта разительно отличалась от безукоризненного порядка, царящего в доме Винтер. Если в их поместье при всех его удобствах чувствовалась спартанская сдержанность, то в «славной дыре» Дронта царил восхитительный раскардаш. Половина стены, выходящей на южную сторону, была заменена скользящей стеклянной дверью, и через нее — хотя и стояли сумерки — виднелась заваленная всяким хламом терраса. Уйдя на покой, Дронт предался живописи. Единственная подходящая по размерам для этих целей комната в доме выходила на север, и он проделал в потолке световой люк, превратив ее в студию. Он провел нас туда, в мастерскую. Она была заполнена незавершенными работами — пейзажами и натюрмортами. Предполагалось, что беспечный мазок должен напоминать о картинах Ван-Гога прованского периода. Большая часть холстов представляла собой вариации одного и того же пейзажа: долина в разное время дня, то на рассвете, то в закатных лучах. Он утверждал, что некоторые галереи в Каннах располагают его работами. Может, и в самом деле не так уж сложно продавать эти яркие картинки богатым туристам, приезжающим на отдых.

Когда мы вернулись после экскурсии по дому, от сырого полена в камине тянулся синий дым, который заполнил всю гостиную, ложась копотью на стены и разъедая глаза. Глория разместилась за столом у дверей кухни. Сзади высился массивный резной буфет, достигавший едва ли не потолка. Дверцы его были сняты, и в глубине виднелись полки, забитые книгами. Философия, история, химия, искусство, словари, детективы, мемуары и биографии свалены в художественном беспорядке. Все в доме было потертым, старым, грязным или поломанным.

Когда мы рассаживались за большим столом, он подтащил ко мне кресло-качалку, и один из подлокотников отломился прямо в руках. Дронт разразился громовым хохотом и ловким движением, родившимся от долгой практики, вбил его на место. Вообще он часто хохотал, и, когда разевал рот, виднелись желтые коронки, по цвету почти не отличавшиеся от прочих зубов.

Я, конечно, понимал — мы явились сюда потому, что Глория хотела продемонстрировать меня Дронту, ибо ей, да в какой-то мере и мне было важно его одобрение. Дядя не спускал с меня глаз, время от времени задавая вопросы, которыми родители любят озадачивать ухажеров своих возлюбленных дочерей. Но делал он это как бы по обязанности, вскоре вышел из роли и предался рассуждениям об искусстве.

— Тициан обожал красный и синий цвет. Только взгляните на любую из его картин и сами убедитесь. Вот почему он неизменно предпочитал рыжеволосых натурщиц. И все женщины у него потрясающие, чувствуется, он кое-что понимал в них, а? — Раскаты смеха, вслед за которыми следовал быстрый глоток вина. — Посмотрите на его поздние работы… «Соблазнение девственницы» или любую другую… вы увидите подлинного Тициана, который ощущал цвет кончиками пальцев. Он был первым импрессионистом, никак иначе не скажешь. Говорю тебе, дорогой, Тициан был подлинным гигантом.

Или его тирада о желании Глории получить в Англии высшее образование:

— Ни в Оксфорде, ни в Кембридже тебе не удастся усвоить ничего стоящего. Но я рад услышать, что ты не собираешься изучать современные языки. У меня тут в прошлом году был выпускник этого факультета: он даже меню не мог прочесть толком, дорогая! Он меня спрашивал, что такое кнели. Беспредельное невежество! Акцент у него был просто невообразимый! Единственный, кто может понять англичанина, говорящего по-французски, — это человек, изучавший французский в Англии.

Или об азартных играх:

— Когда ты выбрасываешь две кости, удача легко может повернуться к тебе. Впрочем, я видел людей, справлявшихся с шестью костяшками столь же легко, как и с двумя.

Глория подала соответствующую реплику:

— А разве это так трудно?

— Ха! — ответил он и, уцепившись за подлокотники своего кресла, пнул ногой полено, взорвавшееся в камине снопом искр. — Ха! С двумя костяшками? Нет, нетрудно! А вот шесть костяшек могут выпасть как угодно. Ты можешь выбросить и два раза по три, четыре и две костяшки, пять и одну, одну и пять. Словом, способов хватает…

Сидя к нам лицом и поглядывая на Глорию, он затем переводил взгляд на меня, словно пытаясь понять, насколько благородны мои намерения. Но к какому выводу он приходил, понять было невозможно. При желании Дронт более чем отлично умел скрывать свои чувства.

Болтая об искусстве и науке, кулинарии и политике, о прогнозах погоды и древнегреческой архитектуре, он все чаще проницательно поглядывал на меня. Словно весь вечер без остановки гонял машину и время от времени нажимал на тормоза, очевидно, когда ему приходило в голову, что я тот самый мужчина, который каждый вечер укладывает в постель маленькую дочку его старых друзей.

Во время одной из таких неожиданных пауз он вдруг выкинул вперед руку так, что его кулак остановился всего в нескольких дюймах от моего носа. Я продолжал сидеть не шевелясь и глядя на него. Клик! В пятерне скрывалась рукоятка ножа, и выскочившее блестящее лезвие чуть не коснулось моего глаза.

— Дронт! — встревоженно вскрикнула Глория.

Он медленно отвел нож и вернул лезвие в рукоятку.

— Ха-ха. Я хотел посмотреть, что представляет собой твой парень, — сказал он, не скрывая разочарования моим спокойствием.

— Мне не нравятся такие шуточки, — сказала она.

Готовясь к визиту, Глория купила две бутылки бренди в беспошлинном магазине, и Дронт откупорил одну из них еще до того, как пригласил осмотреть дом. Я отдавал предпочтение местному розовому вину, легкому и освежающему, но Дронту явно понравилось бренди в компании черных оливок, жареного цыпленка с овощной подливкой, козьего сыра и фруктов. В конце обеда он откупорил вторую бутылку и к тому времени, когда мы вышли в патио, чтобы полюбоваться окружающим видом, орал так громко, что его можно было услышать из Ниццы. Небо было ясным, казалось, все звезды висели над его хижиной, и, хотя стало чертовски зябко, холодный воздух ни в малой мере не охладил его возбуждения.

— Ну и ну, — сказал я. — Пробирает до костей.

— Этому дому сто пятьдесят лет, — ответил он, утирая с подбородка струйку бренди. — А стены в метр толщиной, мой дорогой.

Глория засмеялась.

— Так может, зайдем внутрь? — предложила она. Я видел, что его манера поведения ей не кажется необычной.

Он аккуратно примерился, чтобы без помех пройти в дверной проем, но стукнулся о косяк и приложился головой к филенке.

Несмотря на протестующие крики хозяина, Глория отправилась на кухню мыть тарелки. Решив доказать ему свое добродушие и безобидность, я попытался последовать за ней, но он остановил меня, резко дернув за рукав.

— Оставь ее в покое, дорогой, — хрипло сказал он. — Она все равно будет делать то, что хочет. Жу всегда была такой. — Он налил мне еще вина и выдернул пробку из бутылки с бренди. — Она прекрасная девочка.

— Да, знаю, — сказал я.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? — Голос у него был мягким, но смотрел он на меня жестко и строго. Он видел, что я все время настороже, и похоже, это забавляло его.

— Да, понимаю.

Внезапно Дронт погрузился в молчание. Через стеклянную дверь он смотрел на сияние, заливавшее холмы: оранжевые и синеватые сполохи, порой ближе к нам от фар пролетающих машин внезапно вспыхивало свечение, как от светлячка летним вечером, потом оно исчезало. Это удивительное зрелище, казалось, заставило его глубоко задуматься. Может быть, потому, что он большую часть дня проводил, изучая простирающийся перед ним пейзаж, приглядываясь к его цвету, очертаниям, деталям. Когда Дронт снова подал голос, он был мягким и грустным.

— Лови каждую минуту, — сказал старик. — Ты понимаешь, что в конце концов потеряешь ее?

— Неужто? — Я приложил усилие, чтобы мой голос не дрогнул.

Отпив бренди, он грустно улыбнулся.

— Она конечно же обожает тебя. Как только вы вошли в дом, я увидел это по ее глазам. Она их не сводит с тебя. Но Жу всего лишь ребенок. Сколько тебе лет? За сорок?

— Да, — сказал я.

— Она решила пойти в университет. И ты не переубедишь ее. Жу будет ходить на занятия. И там встретит мальчика своих лет. Поскольку они будут учиться вместе и сидеть бок о бок, выяснится, что их скороспелые мнения и детские точки зрения совпадают. А мы для них древние окаменелости. Мы — часть другого мира. Мира динозавров. — Он взболтал бренди в стакане и отпил еще глоток. Он впал в возбужденное состояние. Его дружеские слова причиняли мне боль. Но спорить с ним было трудно.

— Большое спасибо, Дронт, — сказал я ему. — Но, насколько мне видится, вы действительно, вне всякого сомнения, старый тиранозавр, а я яркая молодая личность в расцвете лет. Глория же юная дева, которой предстоит повзрослеть.

Он разразился таким хохотом, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, и ухватился за мое плечо, чтобы не свалиться.

— Жу, дорогая, — радостно заорал он так громко, чтобы она могла услышать его на кухне. — Где ты нашла этого лунатика?

Она появилась в дверях, вытирая руки кухонным полотенцем с изображением Моны Лизы, курящей толстую сигару.

— У тебя что, такая диета, Дронт? — спросила она. — Зачем тебе три дюжины яиц?

Несколько мгновений он не мог найти слов, но потом, запинаясь, ответил, что это лучшие яйца, которые ему когда-либо доводилось есть в жизни, и ими его время от времени снабжает сосед-фермер.

— Возьми часть себе, — предложил он.

— Я не поклонница яиц, — сказала Глория. — Да и твое здоровье они не укрепляют.

— Чушь, дорогая. Полная чушь. В свежих яйцах, сваренных всмятку, самый легкоусваиваемый протеин. Я люблю яйца. И есть много отличных способов готовить их.

— К тому времени, когда ты одолеешь последние яйца из трех дюжин, их уже нельзя будет считать свежими, — с неоспоримой женской логикой сказала Глория. Она улыбнулась. — Мы должны покинуть тебя, Дронт.

— Присядь на минутку, дорогая, — взмолился он. — У меня теперь так редко бывают гости, а ты еще не рассказала мне последние новости о твоих родителях, обо всех наших общих друзьях в Лондоне.

Последующие десять минут были отданы семейному разговору. Мелким подробностям зубоврачебной практики отца Глории и благотворительным комитетам матери. Дронт слушал ее с горящими глазами.

Ровно в 10.25 — я как раз посмотрел на часы — Дронт поднялся в полный рост, выпил за здоровье «Жу и ее лунатика» и, опустошив до дна свой стакан, с ужасающим грохотом повалился на пол. Стакан разлетелся в куски, и полено, на которое выплеснулось несколько капель бренди, вспыхнуло ярким пламенем.

Глория посмотрела на меня, ожидая, что я приведу старика в чувство, но я только пожал плечами. После того как, засопев, он поерзал, устраиваясь на полу, она убедилась, что дядя жив и ему ничто не угрожает. Расположившись на коврике перед огнем, он громко захрапел. Попытки Глории его разбудить кончились неудачей.

— Я не должна была приносить бренди, — посетовала Глория. — У него печень отказывает.

— Понятно почему, — сказал я.

— Мы должны дотащить его до постели. Попробуем вдвоем поднять его, — предложила она.

— Похоже, ему и тут удобно, — возразил я.

— Ты — бессердечная свинья, — укорила меня Глория. Пришлось стащить с него ботинки, доволочь до спальни и взгромоздить на кровать.

В маленькой спаленке меня ждал еще один сюрприз. Тут тоже стоял рабочий стол. Он был завален баночками с краской, здесь же лежала кухонная мерная ложка, находилась бутылка уксуса и сосуд с льняным маслом. Верх одной жестянки был затянут марлей, сквозь которую процеживались сырые взбитые яйца, а в мусорной корзине под столом валялась скорлупа не меньше полудюжины яиц. Прислоненная к стене, стояла деревянная панель, незаписанная, гладкая, сверкающая тщательно подготовленной грунтовкой.

— Что это, черт возьми? — спросил я, разглядывая у стола неоконченную работу. Она разительно отличалась от всего, что мы видели в гостиной и в студии: уличная сцена в стиле Ренессанса, написанная на длинной деревянной доске футов пяти в длину. Цвета были яркими и необычными, а рисунок безукоризненным. — Какая странная гамма, — сказал я.

— Это всего лишь подмалевка, — объяснила Глория. — Сверху ляжет цветная лессировка[5], тогда краски обретут глубину и свечение.

— Похоже, ты в курсе дела.

— В Ницце мне случалось бывать у него на подхвате. Я привыкла днем забегать к нему. Он очень добрый человек. И милый. Ты знаешь, что это за техника? — спросила Глория.

— Насколько я понимаю, темпера размешана на яичных желтках. Но почему такая длинная панель?

— Она предназначена для сундука, который во времена Возрождения преподносился в приданое.

— Не понимаю.

— Он рисует подделки. И продает их через маклера в Мюнхене.

— Ему удается одурачивать покупателей?

— Подлинность подтверждают международные эксперты. Часто работы Дронта покупают и известные музеи.

— И ему это сходит с рук?

— Это у него новая… еще неоконченная. Ее еще предстоит покрыть лаком, нанести кое-какие повреждения и состарить.

— И музеи верят? — продолжал я вопрошать.

— Их директора не святые, Бернард.

— Вот так и создаются мифы! Значит, Дронт богат?

— Нет, он очень долго трудится над каждой работой, а маклеры платят не много: у них есть и другие желающие сбыть товар.

— Тогда зачем?..

— …он этим занимается? — закончила она мой вопрос. — Возможность дурачить людей… обманывать их, вводить в заблуждение — вот что доставляет ему удовольствие, веселит его. Он может быть и жестоким. Когда ты узнаешь его поближе, может, поймешь, что сделало Дронта таким.

Старик застонал, казалось, он собирается проснуться, но вместо этого повернулся на другой бок и снова уснул, тяжело дыша. Склонившись над ним, Глория нежно погладила его по голове.

— Все доходы достаются маклерам. Бедный Дронт.

— И ты все это знала? И специально поддразнивала его насчет тех яиц в холодильнике?

Она кивнула.

— Дронт очень высоко ценит себя. Он утверждает, что великолепный свадебный сундук «школы Учелло», который ныне хранится в Лувре, принадлежит его кисти. В прошлом году Дронт накупил дюжину почтовых открыток с его изображением и разослал их в виде рождественских поздравлений. Я одно время думала, он кончит в тюрьме, никто не знает, какая еще идея может прийти ему в голову. У венгров странное чувство юмора.

— Чему я свидетель, — сказал я.

— Он неплохо разбирается в химии. Ему доставляет удовольствие воссоздавать краски того времени, старить дерево и другие материалы. Он исключительно умен.

Дронт еще раз пошевелился и поднес руку к тому месту на голове, которое ушиб при падении.

— О Господи, — простонал он.

— Ты прав, — сказал я ему.

— Он говорит во сне, — отозвалась Глория. — Как и ты. На прошлой неделе проснулся и стал говорить какие-то дикие вещи. — Она обняла меня, словно желая защитить от кого-то.

— Какие вещи?

— «Они убьют его, они убьют его».

— Я никогда не говорю во сне, — сказал я. Но она была права. Три ночи подряд я просыпался от кошмаров, в которых мне виделся Джим Приттимен. «Они убьют Джима!» — вот что я кричал. Пробуждение хорошо запомнилось мне. Во сне, когда я кричал прохожим, никто из них не обращал на меня внимания.

— Посмотри на эти снимки, — сказала Глория, роясь в куче старых фотографий, грудой сваленных на колченогом столе. — Взгляни, каким он был симпатичным жеребцом.

В группе из полудюжины молодых людей и мужчин постарше, чьи лица мне были хорошо знакомы, стоял молодой, стройный, атлетически сложенный Дронт. Трое сидели на плетеных стульях на фоне садовой хижины. Человек в переднем ряду держал шест с табличкой «Пруссаки».

— Должно быть, команда на теннисном турнире, — объяснила Глория. — Он прекрасно играл в теннис.

— Что-то вроде, — согласился я, хотя знал, что на самом деле ничего подобного. Человек в годах — ровесник моего отца — был старым берлинским сотрудником, по имени Ланге Коби, а его «пруссаки» — разведгруппа, которую он запускал в русскую зону Германии. Значит, Дронт в свое время был агентом.

— Дронт работал с твоим отцом? — спросил я ее.

— В Венгрии? — Я кивнул. — Ты думаешь, по сбору данных? — Она предпочитала изъясняться достаточно точно. — Насколько я знаю, нет. — Она взяла у меня снимок.

— Вот это американец, Ланге Коби, — показал я ей.

Теперь она уставилась на фото с вновь пробудившимся интересом, поскольку поняла, что все изображенные на ней — полевые агенты.

— Да, он значительно старше всех остальных. Еще жив, не так ли?

— Живет в Берлине. Порой я навещаю его. Мой отец терпеть не мог Ланге.

— Почему?

— Он терпеть не мог всех американцев, которыми руководил Ланге. Обычно отец говорил: «Американские немцы — то же самое, что немецкие американцы». Он испытывал неприязнь к ним.

— Я никогда раньше не слышала, чтобы ты критиковал своего отца, — сказала Глория.

— Может, у него были причины для такого отношения, — возразил я. — Пойдем.

— Ты уверен, что с Дронтом будет все в порядке?

— Еще как, — сказал я ей.

— Он тебе понравился, не правда ли?

— Да, — ответил я.

При этой первой встрече он мне в самом деле понравился. Должно быть, у меня тогда крыша поехала.