— Вроде все прошло хорошо, — со сдержанной гордостью сказал Дики Крайер. Он притащил с собой снимки и теперь, разложив их на полу, рядом с ножками своего великолепного стола розового дерева, изучал подборку.
Я тщетно старался разобрать каракули, которые успел набросать во время хаотичного обмена мнениями, что всегда было фирменным отличием наших сборищ по вторникам. И совершенно не обращал внимания на Дики, — глянув на него мельком, я только хмыкнул, а такие вещи он всегда замечал.
— Вот я и говорю, — медленно повторил Дики, даря мне добродушную улыбку, — по-моему, все прошло хорошо. — Мне пришлось изобразить удивление. — …На общедепартаментском сборище. — Он постучал по стеклу медного барометра, который недавно дополнил убранство его кабинета. Впрочем, может быть, прибор показывал температуру или время в Нью-Йорке.
— Ах да, — сказал я. — В самом деле, просто отлично.
Почему бы и не доставить ему небольшое удовольствие? То, что Дики Крайер, мой непосредственный босс, называл «общедепартаментским сборищем», имело место утром каждого вторника в одном из конференц-залов. В свое время подобные встречи проходили в кабинете Дики, но с тех пор империя контролеров германского отдела значительно выросла и нуждалась в гораздо большем помещении, потому что каждое вторничное утро Дики предоставлялась возможность повторить ту лекцию, которую он читал мандаринам из Форин Офис. Сегодня он решил воспользоваться фотографиями, сделанными со спутников, и яркими цветными диаграммами — разнообразные шрифты, жирные линии и четкие графики были подготовлены новым «департаментом искусств», из состава которого явился «оператор» и сел за проектор. Дики водил по экрану телескопической указкой и оглядывал темную комнату, чтобы никто не осмелился закурить.
Сходка также предоставляла Дики возможность распределить задания подчиненным, разобрать споры между ними и начать обдумывать еженедельный отчет, который незамедлительно должен лечь на стол генерального директора утром в пятницу. О необходимости подумать над ним он и сказал мне, потому что, как правило, писал их я.
— Дело просто в том, что необходимо преподнести им всем мотивации, — сказал Дики, расположившись за столом розового дерева и начиная разгибать скрепку для бумаг. — Я хочу, чтобы они почувствовали себя…
— Частью команды, — закончил я его мысль.
— Совершенно верно, — согласился он. Затем, отметив, что, по его мнению, в моем голосе была нотка сарказма, он нахмурился. — Даи тебе самому не мешало бы подумать о том, чтобы тоже стать частью команды, Бернард, — сказал он.
— Я знаю, — ответил я, — но школа, в которую мне довелось ходить, не особенно заботилась о воспитании командного духа.
— Та паршивая школа в Берлине, — вспомнил он. — Никогда не мог понять, почему твой отец отрядил тебя в эту маленькую местную школу. Разве там не было школ для детей британских офицеров?
— Он считал, что так я усовершенствую свой немецкий.
— Что и произошло, — признал Дики. — Но должно быть, ты там был единственным англичанином. И, должно быть, чувствовал себя одиноким, Бернард.
— Пожалуй, так оно и было.
— Я знаю, ты гордишься этим. Но одиночество ни к чему хорошему не приводит, Бернард. И мне бы хотелось, чтобы ты это понял.
— Мне нужно получить от тебя замечания, Дики.
— Замечания?
— Да, для отчета ГД.
— Сегодня замечаний практически не будет, Бернард, — гордо сказал он. — Я все выложил по ходу разговора сегодня утром. Импровизировал прямо на ходу.
О Господи! Мне следовало слушать, что он там нес.
— Хоть какие-то приблизительные наметки.
— Так прямо и напиши, как я все излагал.
— Дело в том, что надо кое-что выделить, Дики.
Он отбросил в пепельницу наконец выпрямленную скрепку и пристально взглянул на меня. Слова о том, что «надо кое-что выделить», были для Дики признанием полного невежества. И я торопливо добавил:
— Чисто технически.
Дики несколько смягчился. Он любил, когда что-нибудь требовалось только «чисто технически». Выступления Дики представляли собой пространное подведение итогов ежедневной работы в офисе. Но теперь он решил — продвижение к вершинам лежит на путях высокой технологии. И стал экспертом мелкого калибра — со временем станет крупным — по таким вопросам, как «интерпретация фотоснимков, полученных с помощью беспилотных летательных средств», а также «оптических камер, сканеров и радарных сенсоров, которые обеспечивают изображения в монохроме, в цвете, в искусственной раскраске и инфракрасных лучах».
— Думаю, что объяснил все исчерпывающе, — сказал Дики.
— Так и было, — признался я и несколько отодвинулся, чтобы охватить взглядом груду снимков в надежде, что смогу что-то из них почерпнуть. Там были «изыскательский радар, вид сбоку» с красной стрелкой, указывающей, где он расположен, и «инфракрасный снимок с разведывательного спутника, показывающий радиометрические изменения температуры в районе цели в полдень». В отмеченных зданиях располагался личный состав, а в низу снимка виднелись машины. «Сравнить с тем же снимком, сделанным в полночь».
— Не забирай эти материалы, — предупредил Дики. — Завтра они мне понадобятся, и я обещал ребятам из Объединенного центра воздушной разведки, что они вернутся к ним точно в таком же виде: ни отпечатков пальцев, ни загнутых уголков.
— Не возьму, — пообещал я, кладя снимки на место. С ходу разобраться в них было просто невозможно. Я начал сомневаться, что кто-то из присутствующих на утренней встрече может припомнить, что он нес, и растолковать мне подробности. Я не припомнил никого, кто бы уделял Дики полное безраздельное внимание во время утренней встречи во вторник. Наш самый вежливый стенограф, Чарли Биллингсли, был сейчас в Гонконге, а Гарри Стренг, отличавшийся незаурядной памятью, уже заранее организовал себе спешный телефонный звонок, который дал ему повод удрать через пять минут после того, как Дики начал оглашать свой автореферат. — Но ведь раньше ты, как правило, решительно возражал против данных этого Объединенного центра воздушной разведки, да и против материалов, полученных со спутников.
— Мы должны шагать в ногу со временем, Берни. — Дики уставился на записи о сегодняшних встречах, которые секретарша предусмотрительно положила ему на стол. — Ох, кстати, — озабоченно сказал он. Слишком озабоченно… — Ты все время вспоминаешь того парня, Приттимена…
— Я не вспоминаю его все время, — уточнил я. — Я лишь раз упомянул его в разговоре с тобой. А ты сказал, что не помнишь его.
— Не придирайся к словам, — сказал Дики. — Дело в том, что его жена недавно устроила тут небольшой скандальчик. Она поймала Моргана, когда тот был в Форин Офис, и загнала его в угол. Завела разговор о пенсии и тому подобных вещах.
— Она вдова Приттимена, — напомнил я.
— Поистине! Вдова. Я и сказал — вдова.
— Ты сказал — жена.
— Жена, вдова. Какая, черт побери, разница.
— Это весьма ощутимая разница для Джима Приттимена, который погиб, — заметил я.
— Кем бы она ни была, мне бы не хотелось, чтобы кто-то вселял в нее надежду.
— Надежду на что?
— И я бы предпочел, чтобы ты не был столь одиозным, — сказал Дики. Чувствовалось, что он опять заглядывал в толковый словарь, который, как я отметил, исчез со своего места на полке за его спиной. — Она не должна хватать за пуговицы старших сотрудников. Ей придется отвечать, если Морган подаст на нее официальную жалобу.
— Она тут все в лоскуты разнесет, — напомнил я ему. — И я не советовал бы Моргану ссориться с ней. Она ему мышьяку подсыплет.
Дики облизал тонкие губы и кивнул.
— Да. Ну что ж. Ты прав. Морган тоже это знает. Будет куда лучше, если мы сомкнем ряды и не будем обращать на нее внимания.
— Джим Приттимен был одним из нас, — сказал я. — Он работал внизу.
— Это было давным-давном. Никто не советовал ему уезжать и работать в Вашингтоне. Ну и местечко выбрал. Господи, да там самый большой уровень преступности в Северной Америке. — Дики как следует потрудился дома.
— Значит, такова официальная точка зрения? — спросил я. — Чтобы… чтобы не давать никаких надежд вдове Приттимена?
Посмотрев на меня, он перевел взгляд к окну.
— Нет, не официальная, — тщательно подчеркивая каждое слово, произнес он. — Просто добрый совет. Совет, который может спасти кое-кого от кучи неприятностей и сожалений.
— Вот это я хотел знать, — сказал я. — Теперь мы можем приступить к отчету для ГД?
— Очень хорошо, — ответил Дики. Он снова посмотрел на меня и кивнул. Интересно, знает ли мистер Крайер, что Синди Мэттью — в свое время она была миссис Джим Приттимен — сегодня вечером пригласила меня на званый обед?
— И кстати, Дики, — сказал я. — Эта львиная шкура очень хорошо смотрится тут на полу.
Миссис Синди Мэттью, так она сейчас предпочитала именовать себя, жила в относительном комфорте. В ее квартире нашли приют и новая итальянская мебель, и старые французские вина, и шведская посудомоечная машина, и японская стереоаппаратура, к которой прилагалось толстое руководство. Приттименам не приходилось сталкиваться с расходами, которых требуют дети, и я предполагаю, что рост квартирной платы в Лондоне позволил им получать неплохую прибыль от дома в Эдгваре, который они купили. Теперь она обитала в небольшом особнячке на Кингс-роуд, облюбованной панками, в окружении баров и экзотических антикварных магазинчиков. В нем было всего лишь четыре комнаты, расположенных друг над другом, и самые нижние — кухня и столовая — помещались ниже уровня тротуара. Тем не менее дом считался очень модным: того сорта, о котором агенты по продаже недвижимости говорят «высший шик» и стараются предложить недавно разведенным супругам.
На обеденном столе среди массивных серебряных предметов сервиза красовались подсвечники и свежие розы, а разновидностей сосудов было столько, что я не мог и сосчитать. Сквозь оконное стекло нашему взгляду открывались щиколотки прохожих, которые в свою очередь могли увидеть, что мы едим. Может, поэтому нам было предложено меню, составляющие которого могли украсить обложку любого женского журнала. В блюде с томатной подливкой располагались несколько тоненьких, как бумага, ломтиков авокадо и долька киви. Их сменили узкие полоски утиной грудки с дольками манго и листьями латука. Завершен был обед излюбленным домашним шоколадным рулетом Синди. Я позволил себе еще хлеба с сыром.
Синди — миниатюрная женщина с бледным лицом, остреньким носиком и дугообразным ротиком купидона. Вьющиеся черные волосы она коротко стригла. Я предполагал, что так ей быстрее управляться с ними, эта прическа больше соответствует ее стремлению казаться старше и серьезнее. Платье из коричневой шерсти прямого строгого покроя отличалось тем же строгим вкусом. Нервная энергия Синди била через край, и даже хлопоты по организации званого обеда не могли утихомирить эту женщину. Она суетилась вокруг стола, осведомляясь у каждого, не хочет ли кто еще шампанского, и какого, «Пьера» или «Шабли», не подложить ли кому что-нибудь на тарелку, и у всех ли есть салфетки. Присутствующие испытали откровенное облегчение, когда Синди наконец села.
Этот вечер готовился заранее, как и все, что делала Синди. Пища была доставлена и разогрета точно в срок, белые вина охлаждены, а красные в меру подогреты. Хлеб был свежий, масло мягкое, гости продуманно рассажены, и все их разговоры можно было предсказать. Прием у Синди ничем не напоминал тот вечер, когда вам не удается вставить ни слова в общую болтовню, когда гости засиживаются допоздна, выпивки слишком много, и, разбредаясь, все неверной рукой записывают в прихожей номера телефонов друг друга на спичечных коробках. Просто смешно.
К тому же я должен отдать должное умению Синди все планировать, потому что она пригласила меня как раз на тот вечер, когда у Глории занятия по математике, часть из которых проходит в университете, так что мне пришлось отправляться на обед в одиночку.
Вечер начался с весьма умиротворенной ноты, как, впрочем, всегда, когда почетным гостем оказывался сэр Жиль Стрипли-Кокс. Могучий старик с румяным лицом и пушистыми седыми бакенбардами времен мистера Пиквика. «Крипи-Покс» — «Жуткий сифилис»[6] — в свое время такой издевательской кличкой его наградили в Форин Офис. Он повергал в ужас министров и послов. Выйдя в отставку, жил в Суффолке, где выращивал розы, пока его жена мастерила изящные деревянные рамочки для произведений местных акварелистов. Но старик по-прежнему был членом каких-то комитетов и комиссий, что позволяло ему получать зарплату и компенсировать расходы по поездкам в Лондон.
Сегодня я впервые столкнулся с этой жуткой личностью нос к носу, но он был в хорошем расположении духа, и Синди отлично умела управляться с ним. Она предоставила ему возможность сыграть роль очаровательного ветерана Уайтхолла. Сэр Жиль без всяких усилий взял эту роль на себя, но не было никаких сомнений, что под улыбками и расслабленными манерами скрывается жуткий дракон. Леди Стрипли-Кокс почти ничего не говорила. Она была из того поколения, которому раз и навсегда внушили, что нельзя комментировать ни качество пищи в гостях, ни сервировку, а обсуждать дела и работу мужа почти столь же непристойно, как завести разговор о телевидении. Так что она просто сидела и время от времени улыбалась шуткам мужа, то есть ей просто нечем было заняться весь вечер.
Здесь же присутствовали представитель дипломатического корпуса и его супруга, Гарри Бакстер, второй секретарь нашего посольства в Берне, мужчина средних лет, с женой Пэт. На ней было плотно облегающее розовое платье, тяжелое золотое ожерелье, и она все время отпускала плоские шуточки с заметным швейцарским акцентом — относительно банкиров с непроизносимыми именами.
Когда Синди спросила Бакстера, что интересного в Берне за последнее время, сэр Стрипли-Кокс перехватил инициативу, ответив вместо дипломата, что самое интересное — это на последнем приеме пережаренные гренки, которые полагалось подавать с растопленным сыром. На что супруги Бакстер ответили визгливым смехом.
Была тут и некая юная пара. Он — застенчивый молодой человек, преподававший английский язык в одной баварской частной школе. Ему там не нравилось.
— Наблюдая, какими многозначительными выглядят маленькие немцы, вы понимаете, почему Германия начинала все мировые войны, — сказал он. — А когда видите их учителей, то понимаете, почему она проиграла их. — Теперь он пробовал свои силы как театральный критик в каком-то журнальчике и уже заслужил неплохую репутацию, потому что знал предмет своих интересов. Рядом с ним сидела тихая девушка со смазанной на губах помадой. На ней был мужской твидовый пиджак несколькими размерами больше, чем полагалось бы. Во время обеда они без конца улыбались друг другу и ушли раньше всех.
Отобедав, мы поднялись наверх, где у шипящего газового камина подали кофе и напитки. Крипи позволил себе лишь полчашечки кофе без кофеина, а его жена выпила две большие рюмки бренди и повезла супруга домой.
Пара из Берна посидела еще около получаса, потом я припомнил, как Синди дала им понять, что ей нужно переговорить со мной.
— Что ты о нем скажешь? — спросила она, когда все остальные гости ушли.
— О старом Крипи? Забавный древний бурдюк, — ответил я.
— Не думай, что он такой уж идиот, — предупредила Синди. — К тому же знает тут всех и вся.
У меня появилось ощущение, что Крипи появился здесь только для того, чтобы дать мне понять, какого рода связями Синди обладает, каким влиянием пользуется. И если понадобится, после той сцены в коридоре Форин Офис, может продемонстрировать все свое могущество.
— Ты хотела поговорить со мной?
— Да, Бернард, хотела.
— Дай-ка мне еще выпить, — попросил я.
Она принесла бутылку шотландского виски и поставила передо мной, подстелив под нее французский журнал. На обложке была выразительная реклама шоколадного рулета. Она не стала наливать себе виски, а вместо этого принялась что-то разыскивать на каминной полке.
— Когда бедный Джим был убит… — не поворачиваясь, начала она.
Наверное, я догадался о том, что сейчас последует, точнее, ужаснулся, поэтому и попытался сразу же перехватить инициативу.
— Ты уверена, что имеет смысл говорить об убийстве?
Она резко повернулась ко мне.
— При том, что его ждали два человека и, дождавшись, пристрелили? Всадили в него шесть пуль? А как иначе ты это назовешь, Бернард? Тебе не кажется, что для самоубийства это чертовски сложный путь, не так ли?
— Да, так, продолжай. — Я бросил в рюмку кубик льда и сделал основательный глоток.
— Я поинтересовалась относительно похорон. Сообщила им, что хочу приехать, и спросила о стоимости проезда.
— Ну и?..
— Ну а там уже все было кончено. Его кремировали! — Она выговорила это слово, как ругательство, которым, скорее всего, оно для нее и было. — Кремировали! И ни словом не сообщили мне, не спросили даже моего мнения. — В ее голосе была горечь. Она чувствовала себя униженной и как католичка. — Вот тут есть кое-что для тебя!
Она вручила мне картонную коробку. Открыв ее, я нашел записи, посвященные расшифровке древних месопотамских надгробных надписей. Все было в полном порядке, включая тот лист, над которым работала в свое время Фиона. Я узнал ее почерк.
— Для меня? — спросил я. — Это было в завещании Джима?
— Не было никакого завещания, только письмо, которое Джим оставил у своего адвоката. Что надо сделать после его смерти. Оно засвидетельствовано. И носит вполне законный характер, как мне сказали.
— Ты уверена, что он хотел мне передать именно это? Я никогда не проявлял интереса…
— Может, он хотел, чтобы ты передал это Фионе, — предположила она и добавила: — Но только не пытайся вернуть это мне. У меня хватает головоломок и помимо загадок Древнего Востока.
Я кивнул. Она всегда с сарказмом относилась к увлечению Джима, как, впрочем, и я.
— Я пыталась более точно определить, чем занимался Джим перед гибелью, — сказала она, сделав многозначительную паузу.
— Расскажи, — попросил я, хотя знал, что она и так все выложит.
— Начала я с денег, — сказала она. Я кивнул. Наш бюджет шел через Форин Офис. Это был тот аспект работы, который мог, конечно, ее заинтересовать.
— С денег? — переспросил, однако, я.
— С тех денег, которые, как предполагалось, исчезли. Из-за которых ты ездил в Вашингтон, чтобы спросить о них Джима.
— Только хочу уточнить, Синди: я ездил в Вашингтон не для того, чтобы расспрашивать Джима. Просто когда я там оказался, мне подкинули еще и эту работенку.
Убедить ее мне не удалось.
— Может быть. А может, и нет, — сказала она. — Когда мы доберемся до первоистоков, ты поймешь, что все с самого начала было заранее организовано.
— Что именно организовано?
— Отправить тебя в Вашингтон, так подгадав по времени, чтобы ты успел сделать и «эту работенку».
— Нет, Синди…
— Матерь Божья! Да будешь ли ты меня слушать, Бернард, и не прерывать? О том фонде, который Джим организовал. Куча денег была пропущена через кое-какие банки в Гибралтаре и Австрии. Они переводились туда и сюда, так что проследить их движение чертовски сложно. Похоже, все операции завершены в Германии. Эти деньги переведены и инвестированы как раз за полгода до бегства твоей жены.
— Ну и что?
— Неужто не понимаешь?
— Чего не понимаю?
— Ну, предположим, этот фонд был организован для твоей жены Фионы, ясно? Разве трудно допустить, что КГБ оттуда черпал деньги для взяток?
— КГБ… что? — Невольно слова эти вырвались у меня на повышенных тонах. — И Джим ставил подпись? Ты говорила, что у Джима было право подписи.
Она понимающе улыбнулась.
— Конечно. В этом-то вся хитрость. Предположи, что Фиона организовала такие вложения для сети КГБ, а использовала деньги и людей СТС? Ты понимаешь, как это тонко все было сделано?
— Откровенно говоря, нет, — сказал я. Я не хотел облегчать ей задачу. Если она собирается продать мне свою бредовую идею, ей придется доказывать слово за словом.
— Финансирование сети агентов — самая трудная и опасная часть любой тайной операции. И если бы ты работал не на другом берегу реки, то знал бы об этом, Бернард.
— Да, вроде я где-то про такое читал. — Но мой сарказм не смог остановить ее.
— Не притворяйся глупцом, Бернард. Я-то знаю, как работает этот механизм.
Я отдал должное ее виски и промолчал.
— Хочу курить, — сказала она. — Постоянно стараюсь бросить, но не получается. — Она вытащила пачку из медной шкатулки на книжной полке и стала прикуривать сигарету. Руки у нее подрагивали, о чем свидетельствовал колышущийся огонек зажигалки, но, может, дело было в том, что она мяла сигарету. Я с интересом наблюдал за ней. Люди из Форин Офис обладали информацией, которую нам выдавали только когда уже бывало слишком поздно. — Если Фиона отвечала за тайный банковский вклад, — продолжала она, — который под строгим секретом организовали люди отсюда, это был самый лучший, самый скрытый способ финансирования вражеских агентов, не так ли? — Закурив, она несколько успокоилась.
— Но если это выяснила ты, какие тут могут быть секреты?
Ответ был у нее готов.
— Фиона сбежала, и все пошло кувырком.
— И ты хочешь сказать, что Джим отправился в Вашингтон именно потому, что Фиона перебежала на другую сторону? То есть Джим был агентом КГБ?
— Почему нет? — Это было самым слабым звеном в цепи предположений, о чем говорило и выражение ее лица. — Я все думаю об этом. Но по сути ничего не знаю.
— Только не Джим. Кто угодно, но только не Джим. И если даже ты права, какого черта ему надо было обосновываться в Америке, цитадели капитализма?
— Я сказала — может быть. Скорее всего Фиона обдурила наших друзей, заставив думать, что все делается официально. Как им могло прийти в голову, что эти деньги идут КГБ?
— Но деньги пропали, — заметил я.
— Они не могут найти счет, — уточнила Синди. — Тот чертов счет. И только предполагают, сколько на нем лежало: приблизительно миллион фунтов. Никто ни в Форин Офис, ни в департаменте не признается, что в курсе дела. Кассир знает: деньги пропали, — вот и все.
— У него нет соответствующих документов с нужными подписями на них. Для кассы это означает, что деньги пропали.
— Это были настоящие деньги, Бернард, и кто-то наложил на них лапу.
Я покачал головой. Это было выше моего понимания.
— Ты получила все эти подробности от «нашего человека в Берне»? — спросил я, имея в виду Бакстера.
— Они были старыми друзьями. Он мог предположить, что Джим будет кое-что делать, но…
— …но в департаментских архивах должны сохраниться данные, кто является держателем вклада.
— Да. Джим.
— Кто-то еще?
Она пожала плечами.
— Мы даже не знаем, где хранится счет, — сказала она, выпустив дым сквозь плотно сжатые губы. — И я не собираюсь спускать дело на тормозах, Бернард.
— Что ты намерена предпринять?
— А что ты предлагаешь?
— В эти дни заместитель ГД энергично работает, — намекнул я. — И ты могла бы как-то выйти на него и переговорить с ним.
— Как можно быть уверенным, что дела не зашли в тупик и на этих этажах?
В первую секунду я не уловил ее мысль. Затем меня осенило.
— Что, и он работает на КГБ? Заместитель? Сэр Перси Бэбкок?
— Не стоит так выходить из себя, Бернард. Да, заместитель. Ты читаешь газеты. И знаешь, что у меня есть основания так говорить.
— Если я в чем-то осведомлен, то не потому, что читаю газеты, — сказал я.
— В наши дни подозрение может пасть на любого.
— Ты имеешь в виду «пятерку»?[7] Я прикидываю, то ли прямо прыгать из окна, то ли звонить в «Скорую помощь»?
Ее несколько напугала эта мысль.
— МИ–5? Министерство внутренних дел? Нет, нет, нет. Они ничего не знают о наших центральных фондах. Я работаю на Форин Офис. Но это куда важнее, чем моя работа, Бернард.
— Так что еще ты можешь сделать? Ведь ты же не собираешься оказывать давление на кабинет, не так ли?
— Ты считаешь, это ничем не поможет?
Значит, вот как обстоят дела. Я сделал еще глоток виски, перевел дыхание и спросил:
— Каких действий ты от меня ждешь, Синди?
— Мы должны посмотреть все досье и найти приказ, во исполнение которого был образован этот счет.
— Ты же сказала, что все перерыла, — напомнил я ей.
— Но не в Центре данных, — возразила она.
— В «Желтой субмарине»? Бога ради, Синди! Это несерьезно. Тебя туда и не подпустят. — Мне стоило бы прикусить язык.
— Меня — да, — сказала она. — А вот тебя пустят, Бернард. Ты постоянно ходишь к ним. — Я в самом деле пользовался правом свободного доступа в этот отдел. Во рту у меня было полно виски, и я торопливо проглотил его.
— Синди…
Она торопливо объяснила мне свою идею.
— Если правильно задать вопрос компьютеру, он выдаст ответ. Ведь таков принцип его работы, не так ли? И вместо того, чтобы перерывать сотни досье, мы должны ввести в компьютер всего лишь один факт, чтобы получить все остальные данные.
— Так каким же фактом мы располагаем?
— Джим был попечителем фонда, обладал правом подписи или что-то вроде. Введи его имя и фамилию как ключевые слова в компьютер, и мы получим все, что надо.
Вот, значит, для чего я был приглашен сюда. А присутствие Крипи должно было убедить меня, что Синди имеет, так сказать, друзей при дворе, просто на всякий случай.
— Минутку, Синди, — сказал я, когда мне стал ясен смысл этой неприглядной затеи.
— Мы должны выяснить, кто еще имел доступ к фонду, — сказала она, — пока всех не прикончат.
Тогда-то я и начал думать, что из-за смерти Джима у нее крыша поехала.
— Ты считаешь, Джим был убит потому, что имел право подписи для распоряжения банковским счетом?
— Да. Именно это я и думаю, Бернард, — твердо сказала она.
Я не сводил с нее взгляда, пока она затягивалась сигаретой.
— Посмотрю, что мне удастся сделать, — пообещал я. — Может, есть и какой-то другой путь.
— Центр данных — наш единственный шанс, — сказала Синди.
— Мы оба можем погореть, Синди, нас выгонят. Ты уверена, что игра стоит свеч? — спросил я. Я припомнил разговор с Дики, и мне хотелось убедиться, что у нее есть ответ.
— Происходит что-то чертовски странное, — сказала она. — Никого из тех, кто имел отношение к проклятому банковскому счету, не удается обнаружить, все прикрыты. Мне доводилось иметь дело с достаточно важными материалами, Бернард, но никогда я не сталкивалась с ситуациями, где ничего не удается раскопать. Нет никаких бумаг: ни досье, ни памятных записок, вообще никаких записей. Никто ничего не знает.
— Не знает или не хочет говорить? Может, к этому делу был допущен строго ограниченный круг людей.
— Кто-то жутко напуган. Кто-то в департаменте, как мне кажется. Кто-то был настолько напуган, что пошел на убийство Джима.
— У меня нет в этом уверенности.
— А вот я уверена, — сказала она. — И никому не удастся меня переубедить.
— Синди, — сказал я и замялся, думая, как достучаться до нее. — Только не обижайся. Но ты должна мне кое-что сказать. Только честно.
— Валяй, Бернард.
— Ты давишь на департамент не для того, чтобы получать пенсию за Джима?
Она выдала мне одну из своих загадочных улыбок Моны Лизы.
— Они уже дали согласие, — сказала она.
— Дали согласие?
— Они будут выплачивать полную пенсию мне и той американке, которая говорит, что они с Джимом поженились в Мексике.
— То есть тем самым признали, что Джим продолжал работать на департамент? — Я не мог скрыть своего удивления.
— Они ничего не признали. Мне представили один из этих контрактов «полного и заключительного соглашения»: подпишите вот здесь и заткнитесь.
— Как-то странно, — протянул я.
— Странно? — фыркнула она. — Господи Иисусе, да это вообще беспрецедентно. Департамент никогда так не поступал, верно? Они не стали мне мешать, не стали проверять правильность моих слов. О'кей, сказали мне. И все.
— Кто поставил подпись под контрактом?
Она презрительно хмыкнула.
— Никто не знает. Сказали, что все в досье.
— Каким образом? — удивился я. Не может лечь в досье распоряжение платить две полные пенсии двум женам человека, который несколько лет назад прекратил работать на департамент.
— Об этом и речь, — сказала она. — Кто-то жутко перепугался.
— Да. — Она была права, кто-то в самом деле перепугался, и этим человеком был я.