— Мы могли бы купить микроволновую печь, — внезапно взорвалась Глория.

— Ты о ней мечтаешь? О микроволновой печи?

— На те деньги, в которые нам влетела эта чертова поездка, — ехидно объяснила она.

— Ах, вот в чем дело, — сказал я. — Да, действительно. — В головке у нее все было разложено по местам. Порой она устраивала инвентаризацию. И чем длиннее становился список необходимого, тем с большей неприязнью оценивала и авиарейсы, и обслуживание в пути. К счастью для администрации авиакомпании, никто из ее руководства не сидел рядом с Глорией во время полета до Ниццы. Это место занимал я.

— Просто обдираловка, — сказала она.

— Это всем известно, — согласился я. — Так что пей свой теплый кофе, разверни порцию сыра и отдай должное вежливости стюардесс.

Плексиглас иллюминатора был так исцарапан, что сквозь него с трудом просматривался даже плотный слой облаков под крылом. Глория не ответила и продолжала игнорировать завтрак, разложенный перед ней на маленьком пластиковом подносе. Она вытащила из большой сумки, которую постоянно таскала с собой, флакончик с лаком и занялась ногтями, что, как правило, было зловещим предзнаменованием.

Я подумал, что скорее всего с самого начала мне надо было предупредить ее: наше путешествие имеет целью исполнение некоего обещания. Я должен был предположить, что Глория разгневается, узнав правду, которую рано или поздно мне придется выложить.

Вспоминая предшествовавшие события, я так и не мог понять, почему избрал зал ожидания аэропорта, чтобы сообщить Глории истинную причину нашего путешествия. Она впала в уныние, услышав, что на самом деле оно представляет собой не «уик-энд сумасшедших любовников», как она надеялась. Она обрушила на меня град проклятий и сделала это так громко, что несколько соседей по креслам поспешили увести подальше своих детей.

В таких ситуациях я неизменно пытался проанализировать суть своих отношений с Глорией. Мои ровесники — женатые мужчины сорока с лишним лет — не без удовольствия выкладывали свое понимание моего романа с красивой двадцатидвухлетней девушкой. Порой оно принимало характер «серьезного разговора», порой я слышал намеки о таинственных друзьях дома, а иногда просто соленые шуточки. Как ни странно, меня задевала только зависть, с отзвуками которой случалось сталкиваться. Если бы кто-нибудь попытался понять, насколько сложны подобные отношения и непрост характер любовной связи, было бы неплохо.

На борту самолета, где мне нечего было даже читать, кроме рекламных проспектов, я стал размышлять на эту тему, чтобы убить время, я пытался сравнивать отношения с Глорией и моей женой Фионой, которая скоро будет отмечать сорокалетний юбилей. Фиона всегда с ужасом ждала его, о чем поначалу говорила с юмором. В ответ я неизменно отвечал, что мы отпразднуем ее сорокалетие наилучшим образом. А вот теперь ей придется отмечать его в Восточном Берлине, и на столе, в чем я не сомневался, будут стоять русское шампанское и икра. Фиона любила икру.

Мог ли я представить себе, что вылетаю из Лондона с Фионой, совершая тем самым некую эскападу? Нет. Дело в том, что романтические выходки не очень привлекали мою жену. Хотя минутку! Так ли это? Истинная причина, по которой я не стал бы говорить, что ее ждет, заключалась в том, что моя жена ни на секунду не поверила бы в спонтанность экстравагантного приглашения слетать в Ниццу. Слишком хорошо Фиона меня знала.

Все пошло наперекосяк с самого начала. Молодая, изысканно причесанная француженка за стойкой компании по аренде машин пришла во вполне понятное раздражение, когда необходимость ответить мне вынудила ее прервать оживленный разговор с коллегой. Она и не пыталась скрыть свою неприязнь, выпаливая фразу за фразой с сильным прованским акцентом, который я с трудом понимал.

Когда я наконец, чтобы понять стремительный поток указаний относительно проката машины, обратился за помощью к Глории, ее восторг не имел пределов.

— Не понимаю! — расхохоталась моя спутница, от удовольствия хлопая в ладоши.

Несмотря на нежелание Глории сотрудничать, мы все же обрели машину, маленький белый «рено» с откидным верхом, который, должно быть, покоился на задах гаража всю зиму, потому как сначала упорно не хотел заводиться.

Когда мы наконец сдвинулись с места и вырулили на автотрассу, все наладилось. Глория еще больше развеселилась, окончательно убедившись, что окружающий мир ее радует.

Через несколько минут мы оказались перед въездом в Антиб. Чтобы не вызвать очередной град насмешек со стороны Глории, я заранее запасся горстью мелочи для платы за проезд по трассе. Предоставив Глории возможность, склонившись над картой, тщательно изучать путь, я направил машину по дороге к Грассу, подальше от побережья.

Стоило отдалиться от основной магистрали, как вы оказывались в другой Франции. Здесь, в краю тихих заводей, окруженных холмами, уже не было и следа того вызывающего богатства, которым отмечено побережье Ривьеры. «Роллс-ройсы», «кадиллаки» и «феррари» уступили место маленьким, ярко размалеванным грузовичкам и древним «Ладам», которые, прыгая на ухабах, поднимали столбы брызг охряного цвета из луж, оставшихся после зимних дождей. Окружающий пейзаж выглядел каким-то неухоженным. Рядом с развалинами старых ферм стояли недостроенные дома, вокруг которых валялась металлическая арматура, груды цемента и мотки проволоки. Террасы с оливковыми деревьями были украшены обломками ванн и маршами старых лестниц, извлеченных из домов. Кучи песка, оплывшие от дождей, высились среди штабелей кирпича, листов оцинкованного металла и возведенных до середины строительных лесов.

Но Долина белого вина, куда спускались южные склоны холмов, носила совершенно иной характер. Все напоминало прусскую интерлюдию к галльским пейзажам. Дома продуманно располагались на тех местах, откуда счастливые землевладельцы могли обозревать свои виноградники. Но и здесь склоны холмов кое-где были поражены язвами переустройства, губительное влияние которого шло от тонкой полоски Средиземного моря, чья голубизна виднелась за следующим холмом.

Дом был окружен густой живой изгородью, однако белые деревянные воротца открыты, так что я смело двинулся по гравию подъездной дорожки. Главному строению, казалось, никак не меньше ста лет. Оно не походило на угловатые мрачные дома северных провинций. Это было строение, типичное для Прованса, — два этажа с широкими окнами, по фасаду плети виноградных лоз, а несколько могучих пальм, листья которых трепетали под порывами ветра, стояли в окружении гигантских светло-зеленых кактусов, напоминавших огромных доисторических морских чудовищ.

За домом я увидел мощенный булыжником двор, выметенный и выскобленный, что довольно странно для этих мест. Из дверей каретной, ныне служившей гаражом, виднелись большой «мерседес» и светло-синий «БМВ». Дальше простирался сад с тщательно подстриженными фруктовыми деревьями, которые шпалерами стояли вдоль стены. Я отметил ухоженность газонов. В этой части света, где жаркое солнце выжигает землю, это было признаком эксцентричного иностранного вкуса, или же страстной увлеченности садоводством, или же просто благосостояния.

На небольшой открытой передней терраске располагался набор садовой мебели: несколько металлических стульев причудливых очертаний вокруг большого стола со стеклянной столешницей, рядом пара шезлонгов. Но несмотря на солнечную погоду, сидеть на открытом воздухе сегодня не хотелось. Непрестанно дул ветер, и здесь, на верху холма, подрагивали даже высокие кроны хвойных деревьев. Глория подняла воротник куртки, пока мы стояли, дожидаясь, что кто-нибудь выйдет на звонок.

Женщине, которая появилась в дверях, было лет сорок. Она сразу же произвела приятное впечатление прямым и открытым взглядом, вообще несвойственным жителям сельской местности, — крепкая ширококостная женщина с живыми умными глазами и седеющими волосами, которые она не пыталась подкрашивать.

— Фрау Винтер? — спросил я.

— Моя фамилия Винтер, — сказала она. — Но я Ингрид. — Она открыла перед нами двери и, словно подчиняясь необходимости, добавила: — У меня такие же инициалы, как у матери, и это вечно всех путает. — Отметив, что мы прибыли на взятой напрокат дешевой машине, она обратила все внимание на Глорию, вне всякого сомнения, пытаясь установить, в каких мы находимся отношениях. — Вам нужна мама. Вы — мистер Сэмсон? — Ее английский звучал превосходно, легкий акцент казался скорее немецким, чем французским. Она была в зеленом с цветами по подолу платье, несколько старомодного фасона, с отороченными белым манжетами и высоким воротником. Трудно определить, в силу чего Ингрид не придерживалась моды, по бедности или же исходила из убеждения, что специально надо одеваться, если только в большом городе тебя приглашают на обед.

— Совершенно верно. — Я предварительно написал послание, представившись старым другом Лизл, писателем, который интересуется Берлином предвоенных лет. И уж поскольку собирался в ее края, то спрашивал, не позволит ли фрау Инге навестить ее. Может быть, она поделится со мной какими-нибудь воспоминаниями. Ответа на письмо я не получил. Вероятно, они надеялись, что я так и не покажусь.

— Разрешите взять ваш плащ. Заходите в дом. Сегодня так холодно. Обычно в это время года мы едим на свежем воздухе. — Ногти у нее были коротко подстрижены и ухожены, но кожа на руках покраснела, что говорило об обилии работы по дому. Довольно дорогие наручные часики, браслеты, несколько золотых колец, но обручального кольца нет.

Пока она с растущей благожелательностью приглядывалась к нам, я пробормотал несколько банальностей, что, мол, зимы становятся холоднее с каждым годом. Значит, есть и дочь. Она ничем не походила на Лизл, но я припомнил фотографию ее матери в большой шляпе и длинном платье с рукавами-буфами: Ингрид тоже была крупной женщиной, в бабушку.

— Как поживает ваша мама? — спросил я, когда Глория воспользовалась возможностью осмотреть себя в большом зеркале прихожей и пригладить волосы.

— Она то встает, то снова ложится, мистер Сэмсон. Сегодня один из ее лучших дней. Но я должна попросить вас не утомлять маму, она быстро устает.

— О, конечно.

Мы оказались в просторной гостиной. Несколько больших батарей обеспечивали в ней тепло, несмотря на широкие окна, — из них открывался вид на лужайку перед домом. Пол был покрыт красной плиткой, что обычно для этих мест; там и сям лежали потертые коврики. На стене висела большая картина, господствовавшая в комнате. Она представляла собой типичную для восемнадцатого столетия батальную сцену: обаятельные офицеры в блестящих мундирах на гарцующих жеребцах размахивают шпагами, а вдали неразличимые фигуры, окруженные клубами дыма, убивают друг друга. У дальней стены располагались два белых диванчика и пара складных стульчиков; на высоком стуле с прямой спинкой, с которого, впрочем, старикам, страдающим болями в суставах, легко подниматься, сидела старая женщина в простом темном платье.

— Как поживаете, мистер Сэмсон? — сказала она, когда ее дочь с соблюдением всех необходимых формальностей представила нас. Прежде чем удостоить Глорию поклоном, старушка внимательно присмотрелась к ней. У сестры Лизл было худенькое высохшее тельце с кожей, напоминавшей пергамент, в желтых старческих пятнах, и казалось, она специально вымыла и уложила к нашему визиту редкие седые волосы. Я с интересом присмотрелся к ней: она была куда старше Лизл, и Бог знает насколько. Но это была женщина, которая умела с достоинством нести свой возраст. Она не подкрашивала волосы, не накладывала макияж и не пыталась приклеить искусственные ресницы, что позволяла себе Лизл, когда к ней приходили гости. Но несмотря на все эти различия, между ними было несомненное сходство. Те же самые решительные очертания нижней челюсти, большие глаза, а рисунок губ легко меняется, обозначая гамму чувств, от улыбки до возмущения.

— Значит, вы приятель моей сестры? — Говорила она по-английски, произношение было скорее американским, но строение фразы давало основания предполагать, что думала она все же по-немецки. Я придвинулся чуть ближе, чтобы ей не пришлось повышать голос.

— Мы знакомы с давних времен, — ответил я. — И виделись только недели две назад.

— Она в порядке? — Подняв глаза на дочь, Инге Винтер спросила: — Не принесешь ли нам чаю? — Дочь одарила ее улыбкой и вышла из комнаты.

Я помедлил, прикидывая, как описать состояние здоровья Лизл. Мне не хотелось пугать ее.

— Вроде бы у нее был небольшой удар, — осторожно сказал я. — Очень легкий. Даже врачи в больнице сомневались в диагнозе.

— Поэтому вы и приехали? — Теперь я обратил внимание на ее глаза. Она были как у кошки: зеленые, бездонные и светящиеся. Таких мне никогда раньше не приходилось видеть. Как бы ни была она стара, вокруг пальца ее не обвести.

— Нет, — сказал я, — не поэтому. Но похоже, ей придется расстаться с гостиницей. Врач считает, что она представляет для Лизл непосильную нагрузку.

— Конечно, так и есть. Ей это все старались внушить в свое время.

— Это ваш отчий дом? — спросил я.

— Конечно. И у меня с ним связаны приятнейшие воспоминания.

— Восхитительный предмет старины, — согласился я. — Хотел бы полюбоваться им во времена вашего отца. Но одолевать ступеньки для Лизл уже затруднительно. Она нуждается в таком жилище, где все расположено на первом этаже.

— Вот как. А кто же будет заботиться о ней?

— Вы слышали о Вернере Фолькмане?

— О том еврее?

— О мальчике, которого она воспитала.

— Из той еврейской семьи, которую она прятала на верхнем этаже. Да, моя сестра всегда была совершенно сумасшедшей. Я жила в Берлине до 1945 года. И даже мне она ничего не рассказывала! Можете ли вы поверить, что она таила эту историю даже от собственной сестры? Я приходила туда, потому что этот дом частично принадлежит и мне. Значит, тот еврейский мальчик, которого она вырастила, присматривает за ней? — При этом она кивнула.

— Он уже далеко не мальчик, — ответил я.

— Могу себе представить. Так что же ему, собственно, надо?

— Ничего, — сказал я. — Он считает, что в долгу перед Лизл.

— Он предполагает, что ему удастся унаследовать дом. Не так ли? — Она злобно хмыкнула и посмотрела на Глорию. Та, сидя на резном деревянном стуле, заерзала под ее взглядом.

— Нет, насколько мне известно, — решительно возразил я. Наконец дело дошло до подлинной сути нашего визита, ради которой мы и проделали этот длинный путь. Неужели злобная старуха хочет поморочить мне голову перед тем, как решительно отказать? Пока я еще этого не понял. Мои размышления прервало появление дочери, которая принесла чай и яблочный торт с причудливо уложенными дольками фруктов.

— Ингрид печет сама, — сказала старуха, увидев выражение, с которым я смотрел на это кулинарное изделие.

— Восхитительно, — согласился я, не уточняя, что после легкого завтрака в самолете любая еда показалась бы нам восхитительной. Глория тоже одобрительно хмыкнула, и дочь отрезала нам по большому куску.

За чаем я расспрашивал старую хозяйку о жизни в Берлине тех лет. Память у нее оказалась хорошей, отвечала она четко и исчерпывающе, но я слышал лишь привычные слова, которыми люди, жившие в третьем рейхе, предпочитали изъясняться с иностранцами и какими бы то ни было незнакомыми людьми.

Прошло три четверти часа, и я заметил, что Инге Винтер устала. Пора уходить. Старуха вскинулась, она, мол, хотела бы еще посидеть с нами, но дочь, с трудом сдерживаясь, нетерпеливо покачала головой:

— Им необходимо ехать, мама. У них еще и другие дела. — У дочки, чувствовалось, тоже был твердый характер.

— Вы уже где-нибудь устроились? — вежливо спросила Ингрид, протягивая нам верхнюю одежду.

— В большой гостинице недалеко от города, — сказал я.

— Говорят, там очень удобно, — кивнула она.

— Вечером сяду и все запишу, — сообщил я ей. — Если у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, я могу позвонить вам?

— У мамы не часто бывают гости, — ответила она, и ее слова вряд ли можно было считать приглашением.

Оказавшись в отеле, мы выяснили, что он явно не похож на «гнездышко для медового месяца», как я обещал Глории. Строение располагалось в самом конце длинной извилистой дороги — выщербленное покрытие и ухабы, свойственные всем дорогам в этом районе, — а за ним тянулась заброшенная каменоломня. Уступая требованиям времени, из каретной сделали гараж, в котором стояли две машины, но при близком рассмотрении оказалось, что это всего лишь два треснувших кузова. На патио красовались две подлинные старинные деревянные бочки из-под вина, отданные под рододендроны и камелии, которые влачили жалкое существование, отчаянно пытаясь выжить. Фасады были отделаны розовой штукатуркой, а полы покрывала выщербленная пластиковая плитка.

В дальнем конце автостоянки размещался заброшенный сарай, в котором ржавел остов древней машины, давно не знавшей прикосновения человеческих рук. Мы пристроились рядом с новеньким фургоном «пежо» и грузовиком, на бортах которого виднелась реклама мясной лавки в Вальбонне. Большая надпись на щите гласила, что владельцы машин оставляют их на свой страх и риск, а еще одна стрелка указывала местонахождение пустого бассейна, до половины окрашенного в небесно-голубой цвет.

Но внутри все выглядело куда лучше. Обеденный зал был чистым и даже в некотором роде элегантным; столы покрыты накрахмаленными скатертями, на которых блестели приборы. Тут же был большой камин с уложенными в нем поленьями.

Глория сразу же поднялась наверх принять душ и переодеться, а я пристроился около камина, чтобы согреть руки у огня и отдать должное рюмке арманьяка, который, по словам бармена, тут особенно хорош. Глория не любила алкоголь: она предпочитала апельсиновый сок, йогурт или даже «Севен-Ап». Еще одно доказательство пропасти между поколениями, которую я чувствовал. Положившись на мнение бармена, я решил отнести вторую рюмку арманьяка в наш номер, где Глория уже заканчивала приводить себя в порядок.

— Есть горячая вода, — с удовольствием сообщила она мне из ванной комнаты. Моя подруга нагишом вошла в комнату и сказала: — Прими душ, дорогой. Ты сразу приободришься.

— Я уже в хорошем настроении, — не сводя с нее глаз, сообщил я.

Всю дорогу до гостиницы она хранила молчание, предоставив мне возможность размышлять о женщинах семейства Винтер. Но когда я спросил:

— Что ты о них думаешь? — оказалось, Глория была готова взорваться от возмущения.

— Ну и корова! — сказала она, растираясь полотенцем.

— Если получаешь нокаут в первом раунде, как-то приятнее знать, что имеешь дело с чемпионом мира.

— Она загнала тебя в угол.

— Остается лишь восхищаться искусством, с которым это было сделано, — сказал я. — Не успел я открыть рот, а она уже поняла, с чем мы приехали. Быстро и точно. И мы должны это признать.

— Злобное старое жвачное создание, — сказала на это Глория.

— Ты не собираешься что-то накинуть на себя?

— Зачем?

— Меня это отвлекает.

Подойдя, она поцеловала меня.

— От тебя пахнет алкоголем, — пробормотала она. Я протянул руки, чтобы обнять ее. — Это очень приятно слышать, дорогой. А то порой я уже начинаю думать, что потеряла способность отвлекать тебя.

Я потянулся к ней.

— Нет, нет, нет! Во сколько обед? Прекрати! У нас нет времени. Я спрашиваю, во сколько обед.

— Уже поздно вспоминать о нем, — сказал я. Так и оказалось.

Потом, когда мы, умиротворенные, сидели рядом, она сказала:

— Кто ты, Бернард?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты англичанин, немец или вообще никто? Я вот никто. Я стараюсь думать о себе как об англичанке, но я никто.

— Я привык воспринимать себя как немца, — сказал я. — Во всяком случае, хочу думать, что для моих немецких друзей я типичный берлинец, это еще лучше. Но как-то, играя в карты с Лизл и стариком по фамилии Кох, понял, что я для них, вне всякого сомнения, англичанин и не могу быть никем иным. И меня это огорчило.

— Но ты можешь быть и тем и другим, дорогой. Стоит тебе захотеть, и твои английские друзья будут относиться к тебе как к англичанину, в то время как немецкие друзья будут считать тебя своим.

— Думаю, это у меня получится.

— Мои родители венгры, но в Венгрии мне никогда не приходилось бывать. Я выросла в Англии и всегда ощущала себя стопроцентной англичанкой. Суперпатриоткой. Быть подданной Англии казалось мне смыслом жизни. Я наизусть знала прекрасные строки Шекспира об Англии и презирала любого, кто позволил бы себе сказать хоть слово против королевы или не встал бы при исполнении национального гимна. Но в один прекрасный день девочка из моей школы выложила мне всю правду обо мне же.

— Правду?

— Ты венгерка, сказала она. И поскольку все остальные девочки смотрели на нас, я решила, что не спущу ей обиды. Я сказала, что родилась в Англии. Так что, ответила она, если бы ты родилась в ящике с апельсинами, ты считала бы себя апельсином? Окружающие нас девочки расхохотались. А я проплакала всю ночь.

— Бедная моя любимая.

— Я ничего собой не представляю. Впрочем, неважно, уже привыкла к этой мысли.

— Все это не имеет для нас ровно никакого значения, — сказал я, взбалтывая арманьяк, прежде чем допить его.

— Мы пропустим обед, если ты не поторопишься, — сказала она. — Иди и прими душ.