— Я говорил Вилли, что не стоит ставить тут эту чертову машину. — Оторвав взгляд от блюда с массивным бифштексом, Вернер посмотрел на двух мастеров в белых халатах, которые тыкали отвертками во внутренности старого музыкального ящика, казалось, замолчавшего навсегда. На мрачном лице Вилли Лейшнера, владельца заведения, застыла скорбь, как при прощании с близким родственником. Собравшиеся в этот вечерний час поклонники поп-музыки выразили свое отношение к происходящему, направившись к выходу.

Мы сидели в одной из ниш около окна. Мальчишками Вернер и я твердо верили, что тем, кто садится у окна, накладывают порции побольше, чтобы их видом привлекать прохожих. Я так и не узнал, правда это или нет, но теперь уже это нас не интересовало.

— Могу ручаться, что этот музыкальный ящик даже не застрахован, — продолжал Вернер. В силу особенностей своего мышления он воспринимал мир как комбинацию расходов, процентных ставок, доходных вкладов и страховок.

— Он ему достался дешево, — объяснил я. — И Вилли решил, что музыка привлечет подростков.

— Он рассчитывал разжиться за счет безденежных мальчишек? — с мрачной иронией осведомился Вернер. — Вместо того чтобы привлекать их внимание, лучше бы держаться от них подальше.

Хотя мы дружили с детских лет, Вернер продолжал удивлять меня. Он не раз высказывал мнение, что отклоняющимся от традиций поведением молодежи мы обязаны телевидению, неполным семьям, безработице и обилию сахара в пище. А может быть, неприязненное отношение к подросткам — признак того, что Вернер стареет?

Деньги мой приятель зарабатывал тем, что финансировал экспорт из Восточной Европы на Запад в твердой валюте, которую раздобывал всюду, где только мог. Зарабатывать на жизнь таким образом было непросто, но Вернер, казалось, чувствовал себя как рыба в воде среди опасностей и водоворотов финансового мира. Как и многие из его конкурентов, он не обладал банковским опытом, образование же его не пошло дальше умения ловко орудовать с японским калькулятором.

— А я думал, тебе нравится молодежь, Вернер, — сказал я.

В ответ он ухмыльнулся. Вернер постоянно обвинял меня в нетерпимости и узколобости, но по поводу лозунга «свободу молодежи» он, как, впрочем, и большинство берлинцев, был согласен со мной. Мы считали, что всеобщая воинская повинность пошла бы тинэйджерам только на пользу.

Но сегодня Вернер был какой-то не такой. И дело не в его новой бороде — переходящая в усы, она придавала ему вид процветающего пивного барона времен короля Эдуарда. И не в том, что он заметно прибавил в весе, это случалось с ним неизменно, стоило лишь чуть ослабить режим. Дело было даже не в том, что он явился необычно рано, до назначенного часа встречи. Казалось, его разбирает какое-то странное беспокойство. Дожидаясь, пока принесут мясо, он крутил в пальцах то солонку, то перечницу, теребил мочку уха, потирал нос и рассеянно глядел в окно, будто о чем-то размышлял. Можно было предположить, будто он готовится к другой встрече, тем более сшитый на заказ костюм и шелковая рубашка Вернера явно не предназначались для этого заведения.

Мы сидели у Лейшнера, в свое время одном из самых известных и модных кафе рядом с Потсдаммерплац. Теперь оно заметно обветшало, и тут почти не было посетителей. В таком состоянии кафе находилось уже много лет, потому что все огромное пространство Потсдаммерплац — здесь в свое время было едва ли не самое бурное в Европе уличное движение — ныне стало немноголюдным и тихим, отданным во власть вооруженных воинских патрулей, непрестанно циркулировавших среди витков колючей проволоки. Преисполненные искреннего сочувствия к собакам, которое не распространялось на соотечественников, они не позволяли животным выскакивать на минные поля. Поскольку весь прилегающий район стал тихой заводью, кафе Лейшнера превратилось в такое место, где посетители весьма осмотрительны в беседах с незнакомцами и куда регулярно наведывается полиция для проверки документов тех и других.

В свое время по соседству был расположен роскошный отель, примыкавший к огромному железнодорожному вокзалу Анхальтер, который считался самым большим в мире. Сохранившееся в музее расписание гласило, что каждый день к его перронам подходило сто сорок пять поездов, восемьдесят два из них были шикарными дальними экспрессами, с коктейль-барами, спальными вагонами и обеденными салонами. Под железнодорожными путями по специально проложенным туннелям сновали носильщики, ворочая сундуки, чемоданы, попадались даже клетки, в которых можно было видеть любую живность, вплоть до крокодилов и свиней, а персонал в аккуратных мундирах помогал избегать столкновения потокам прибывающих пассажиров, направляя их прямо в бархатный уют фойе знаменитого отеля «Эксцельсиор», который был за соседними дверями. Совсем рядом на Лейпцигерштрассе располагались известные магазины, посольства, изысканные строения, примыкавшие к Тиргартену, правительственные учреждения германского рейха и дворец императора. В те дни казалось, движение тут никогда не затихает; ночная жизнь гуляк, что так и не могли уснуть, плавно переходила в завтраки.

Теперь вокзала Анхальтер практически не существовало, если не считать большого строения желтого кирпича, в котором располагались билетные кассы. Летом его почти не было видно из-за разросшихся деревьев. За этим зданием, как нам с Вернером в школьные годы удалось выяснить, простиралось необитаемое пространство, отданное ржавым рельсам, помятым паровозным кабинам, составам старых спальных вагонов и обломкам сигнальных устройств с ручками, которые можно было крутить и дергать. После того как в апреле 1945 года отсюда в Магдебург ушел последний поезд, линии оставались пустынными. Здесь обитали лишь несколько бродяг и беженцев, они проводили ночи в развалинах, но считали их слишком негостеприимными даже для своих скромных потребностей.

Неподалеку высились мрачные развалины разрушенных при бомбежках зданий с сорванными крышами, их фасады могли сойти за чудовищные огромные декорации для какого-то фильма. Так теперь выглядело место, которое когда-то считалось центром всей Европы. Редкие машины, показывавшиеся здесь, спешили к редакциям газет на Кохштрассе или к Чекпойнт-Чарли, располагавшемуся недалеко от заваленного мусором прохода, что тянулся вдоль Стены.

А вот кафе Лейшнера осталось. Вилли Лейшнер, допустив такую оплошность, как установка музыкального ящика, все же не забыл, как наливают бокал крепкого берлинского вина, а его жена, австрийка по происхождению, раз в неделю делала самый лучший яблочный пирог в городе. Тут подавались горячие бифштексы с небольшой порцией картофельного пюре, капусту жарили на масле и сдабривали острой подливой.

Когда Вернер наконец расправился с огромной порцией мяса, положив на последний кусок слишком много хрена, настало время затронуть тему разговора, ради которого я, собственно, и явился сюда.

— Мне кажется, — сказал я, — что Лизл в отличной форме.

— Ты видел ее не больше пяти минут, — отозвался Вернер, собирая кусочком хлеба с тарелки последние остатки подливы. Острый хрен фрау Лейшнер не сказывался на Вернере, как на мне.

— Утром она еще спала, мне не хотелось ее беспокоить. — Я осторожно нацепил на вилку оставшийся неизмельченным кусочек хрена и попробовал на зуб. Он был весьма и весьма острым.

— Лизл просто глупая старая женщина, — внезапно с несвойственной ему резкостью сказал Вернер. Это говорило о степени раздражения, которое им владело. — Врач втолковывал ей, что она должна следить за своим весом и не волноваться. Она же пьет, она курит, она выходит из себя, она спорит и гневается. Абсурд. — Может, в голосе его была не горечь, а грусть.

— Ты говорил, она перенесла удар?

— В больнице ей сделали анализы и сказали, что уверенности в том, что он был, у них нет. — Он кинул в рот последний кусочек хлеба и прожевал его. — В любом случае ей надо основательно отдохнуть.

— Кто будет заниматься продажей дома? — Произнеся эти слова, я сразу же представил себе весь объем хлопот: встречи с агентом по продаже недвижимости, с юристом, визиты в банк и налоговое ведомство плюс заполнение документов и преодоление бюрократических крючкотворств, которые могут превратить обыкновенную сделку в сущий кошмар. — Лучше всего было бы убедить Лизл уехать куда-нибудь вплоть до того времени, пока все будет сделано. Может, мы могли бы найти для нее местечко в Баден-Бадене. Она всегда говорила, что хотела бы провести там свободное время.

Взглянув на меня, он криво усмехнулся.

— И кому же из нас придется все это объяснять Лизл? — спросил он.

К нашему столику подошел Вилли Лейшнер, чтобы собрать тарелки.

— Что теперь закажете? — спросил он. — Пудинг? — Вилли примерно моих лет, но голова у него совершенно лысая, а большие, загнутые кверху усы, которые он когда-то отрастил в шутку, стали седоватыми от возраста и желтоватыми от никотина.

Мы все трое ходили в одну школу и понимали друг друга лучше, чем своих жен. Лично я — уж точно. Конечно, Вилли знал, мы с Вернером могли в полной мере оценить старые блюда, которые фрау Лейшнер значительно улучшила добавлением яиц и сливок. Он не стал ждать подтверждения. Вытерев пластиковый стол чистой тряпкой, он с ловкостью, которая достигается долгой практикой, водрузил на гору посуды баночки с горчицей. В свое время отец Вилли был выдающимся метрдотелем, и под его началом работала дюжина официантов в длинных передниках и с полосатыми галстуками-бабочками, да еще на подхвате дюжина юношей в белых курточках. Теперь у Вилли с братом для подмоги только пара молодых практикантов, которые по утрам являлись со стеклянными глазами и трясущимися руками.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Вернер, — сказал я, когда Вилли отошел.

— О чем же я думаю? — Он смотрел на почти пустынную улицу сквозь большое зеркальное окно. Вчерашний снег стаял, но похолодало, и даже берлинцы понимали, что низкое серое небо сулит новые снегопады.

— Ты думаешь, что не так уж трудно, ненадолго прилетев в город, переговорить с Лизл, а потом отправиться домой, оставив на тебя дела.

— Ты — это ты, Берни, — сказал он. — Лизл — моя проблема, а не твоя.

— Она касается и меня и тебя, — возразил я. — Что бы ни пришлось сделать, эта обязанность лежит на нас обоих. Я готов взять отпуск. — Вилли что-то мрачно пробормотал, я старался быть раскованным и оживленным. — Продать дом не так уж трудно. Но мы должны помочь Лизл куда-нибудь перебраться. Куда-нибудь, где ей будет хорошо, — неопределенно добавил я.

— Я еврей, — неожиданно сказал Вернер. — И был рожден во время войны. Мое имя Яков, но меня стали звать Вернером, потому что это звучало по-арийски. Лизл прятала моих родителей. Она делала это не из-за денег, которых у них не было. Она рисковала жизнью. Нацисты отправляли людей в концлагеря за куда меньшие прегрешения. Я так и не знаю, почему она пошла на такой риск. Порой я спрашивал себя, мог бы, говоря по правде, я такое сделать для в общем-то незнакомых людей. И не уверен, что смог бы. Но Лизл дала им приют и, когда я родился, спрятала и меня тоже. А потом мои родители умерли и Лизл воспитывала меня, словно я был ее собственным ребенком. Теперь ты понимаешь?

— Мы сделаем это на пару, — сказал я.

— Что сделаем?

— Продадим гостиницу. Организуем спокойную, приятную жизнь Лизл. И Кларе.

— Ты рехнулся? — спросил Вернер. — Да ее не вытащить из этого дома и за миллион лет.

Я посмотрел на него. Лицо Вернера приняло упрямое выражение, знакомое мне еще со школьных времен.

— Так о чем ты ведешь речь? Она что, будет тащить на себе этот дом до скончания века?

— Я собираюсь взять на себя управление гостиницей, — сказал Вернер. Он, ощетинившись, смотрел на меня, словно ожидая с моей стороны возражений или взрыва смеха.

— Управление гостиницей?

Видя мое изумление, он насупился.

— Я ведь вырос в ней, не так ли? Умею вести счета и достаточно разбираюсь в деле.

— Она не даст тебе что-либо менять, — предупредил я его.

— Я все равно сделаю по-своему, — тихо сказал он. Я и забыл, что под сахарной оболочкой таится твердая сердцевина. В этом суть Вернера.

— И сделаешь эту гостиницу доходной?

— Просто придется навести порядок.

— А как же с твоей работой?

— Я ее брошу.

— Тщательно все обдумай, Вернер, — встревожился я, представив себе, как все будет выглядеть на самом деле.

— Я уже принял решение.

— Где же ты будешь жить?

Он улыбнулся, увидев мой испуг, что, может быть, стало для него своеобразной компенсацией. Скорее всего Вернер и об этом подумал.

— Я перееду из квартиры в один из верхних номеров.

— А что думает Зена? — спросил я об его непреклонной молодой жене, которой был свойствен определенный снобизм. Вряд ли она согласится на одну из верхних комнат или даже номер с переоборудованной ванной, которым гордится Лизл.

— Зене это трудно понять, — сказал Вернер.

— Могу себе представить.

— Зена говорит, что она ничего не должна Лизл, и в определенном смысле права, — грустно добавил он.

— В богатстве и бедности… до конца дней ваших… Или теперь благодаря движению за равноправие женщин это звучит по-другому?

— Мне хочется, чтобы ты получше узнал Зену. Она не эгоистка. Во всяком случае, не в той мере, как тебе кажется, — умоляюще сказал он, понимая, с чем ему придется столкнуться.

— Так что Зена будет делать?

— Она останется в нашей квартире в Далеме. Иного выхода нет, учитывая, сколько у нас там мебели. Мы просто не сможем разместить ее у Лизл.

— Это серьезный шаг, Вернер. — Человек бросает работу, шикарную квартиру и, как выясняется, свою жену. Впрочем, он потерял ее раньше: верность Зены Вернеру была не того свойства, о которой поэты пишут стихи. Разве что ехидные. Скорее всего именно из-за этого я и сторонился ее.

— Выбора у меня нет, Берни. Если я оставлю Лизл в таком положении, то никогда не смогу смотреть людям в глаза. Ты понимаешь?

Я взглянул на него. Вернер был хорошим человеком. Может, единственным стоящим человеком, которого мне довелось встретить. И что я мог ему ответить, кроме:

— Ты прав, Вернер. Вряд ли что-нибудь другое удастся придумать.

— Может, все получится как нельзя лучше, — сказал Вернер, тщетно пытаясь увидеть положительную сторону своего решения. — Если в праздники гостиница будет заполнена, я смогу оплатить банковский заем. Я собираюсь переговорить с кое-какими туристическими компаниями.

Похоже, он серьезно рассчитывает на них. Неужто не догадывается, что такие компании предпочитают иметь дело чуть ли не с ночлежками, представляющими собой двести коробок для обуви, которыми управляют выгнанные из школы юные оболтусы, не знающие ни одного языка, кроме родного? С какой стати туристическим компаниям связываться с маленькой уютной гостиницей, в которой их клиентов встретит человеческий прием?

— Хорошая идея, Вернер, — отозвался я.

— Конечно, я не собираюсь одним махом покончить со своей работой, — сказал он. — У меня еще осталось несколько сделок.

— Как часто ты в наши дни снимаешься с места? — спросил я. Бизнес Вернера предполагал регулярные визиты в правительственные учреждения ГДР в Восточном Берлине. Я не спрашивал его, постоянно ли поставляет он отчеты нашим людям в конторе Фрэнка. Лучше, чтобы я этого не знал.

— Не так часто. Теперь я предпочитаю вести предварительные переговоры по телефону.

— Так лучше получается?

— Не лучше, просто по-другому. То есть да, лучше, потому что удается кое-что держать в тайне — они понимают, какие хлопоты может доставить западная пресса. — В устах Вернера это был суровый приговор, ибо, когда речь заходила о привычных пороках Востока, он старался быть объективным.

— Как сейчас обстоят дела на Норманненштрассе?

— Более чем хорошо, — сказал Вернер.

— Расскажи подробнее.

— Восточные немцы — на первом месте в московском хит-параде. Прага больше не считается центром, откуда идет русское проникновение на Запад, и наши друзья на Норманненштрасе потирают руки от удовольствия.

— Я слышал, Штази устраивает большую чистку.

— Мало-помалу избавляется от старой команды. Как и от прежней администрации. И теперь становится сравнительно небольшой, компактной и эффективной организацией.

— О'кей.

— Конечно, КГБ прослушивает ее круглые сутки. И если дела идут не лучшим образом, Москва дает знать о своем неудовольствии.

— Ты что-нибудь слышал о такой личности, как Эрик Штиннес?

— Он осуществляет связь с Москвой. Резко пошел на повышение.

— Штиннес?

— КГБ не считается ни с какими затратами. Американцы по-прежнему стараются управлять своей сетью из посольств, хотя там все, от крыши до подвала, нашпиговано «клопами». Они так и не могут усвоить это.

— Имеет ли отношение к реорганизации моя жена? — спросил я.

— Разве ты не в курсе? — осведомился Вернер. — Она же помогала тебе составлять этот «отчет о структуре», не так ли?

Я не ответил. Из года в год неустанно повторялось, что наша сеть должна функционировать отдельно от посольств и дипломатических структур. И я не поднимая головы сидел над отчетом на эту тему, под которым Дики Крайер с удовольствием начертал свое имя. Многие, включая меня, считали, что с помощью данного документа Дики резко рванет вверх. Мне удалось сделать лучшую работу из всех, что проходили через мои руки, и я гордился ею. Кое-кто считал, что она неизбежно повлечет за собой реорганизацию. Но нам приходилось считаться с мнением Форин Офис. Поэтому даже ГД было нелегко признать отчет. Когда мандарины в Форин Офис читали его, они так грохотали кулаками по столу, что все здание подпрыгивало. «Тайная разведывательная служба должна оставаться частью Форин Офис, ее подразделения не более важны, чем посольства средней руки в Африке. Ваши кабинеты должны располагаться внутри посольских зданий, а если любому об этом известно, тем хуже для вас, бедняги!» — мысли эти никак не могли радовать. И Фиона знала про все досконально.

Мы сидели в молчании, наблюдая за неспешным уличным движением и прохожими, которые, сутулясь, преодолевали порывы холодного ветра.

— Существует еще и вопрос о наследстве, — наконец сказал я. Скорее всего мы оба все это время не переставали думать о Лизл.

— Относительно гостиницы? — решил уточнить Вернер.

— Ты можешь выложиться там до предела, а потом выяснить, что она оставила свое имущество собачьему приюту.

— Собачьему приюту? — с удивлением переспросил Вернер. Мое предположение носило, конечно, чисто английский характер: почтенные немецкие дамы никогда не оставляют свои владения бездомным животным.

— С благотворительными целями, — объяснил я.

— Я не собираюсь обращать этот дом в свою собственность, — сказал Вернер.

— Не стоит раздражаться, — остановил я его. — Но с этой стороной дела ты должен разобраться еще до того, как примешься за него.

— Не говори глупости, Берни. Не думаешь же ты, что я могу сесть рядом с Лизл и попросить ее переписать завещание в мою пользу. — Я не смог ответить, потому что мой голос заглушил грохот музыкального ящика. Он повторился еще несколько раз, пока мастера проверяли механизм, после чего его снова отключили и начали ставить на место цветную панель.

— У Лизл ведь нет, кажется, других родственников?

— Нет, есть, — возразил Вернер. — Ее сестра умерла во время войны, но есть еще одна — Инге Винтер, — еще старше Лизл, живет вроде где-то во Франции. Детей у нее не было, и скорее всего она уже скончалась. Лизл сказала, что мне приходилось видеть ее, когда она приезжала в Берлин, но я ровно ничего об этом не помню. Она имеет право на гостиницу. Лизл как-то упомянула, что отец оставил дом обеим дочерям, и, хотя жить в нем изъявила желание только Лизл, половина принадлежит Инге Винтер. Кроме нее, могут быть родственники покойного Эрика, мужа Лизл. Я должен все-таки переговорить с ней.

— Если Лизл говорит, что половина дома принадлежит ее сестре, то подпись последней должна быть на прошении о предоставлении банковского заема.

— Знаю, — согласился Вернер, приглаживая усы. — Вот я и думаю, не потому ли ее сестра и приезжала в Берлин.

— Ты бы лучше осведомился в банке, — сказал я.

— В банке мне ничего не сообщат без разрешения Лизл. — Вернер снова разгладил усы. — Чешется, — объяснил он.

— Во всяком случае, с этим надо разобраться, — сказал я. — Я поговорю с ней.

— Нет, не надо, — тут же вскинулся Вернер. — Все испортишь. Может создаться впечатление, что я хочу взять на себя управление гостиницей. А все должно выглядеть, словно она делает одолжение для меня. Понимаешь?

Прошло немало времени, прежде чем я кивнул. Вернер прав. Он, должно быть, провел не одну бессонную ночь, обдумывая положение дел.

— Хочешь, я постараюсь выяснить, жива ли ее сестра? — предложил я, исходя более из желания успокоить свою совесть, нежели считая, что поиски могут иметь практическое значение.

Может, Вернер и понял, какими мотивами я руководствовался.

— Это в самом деле было бы очень полезно для меня, Берни, — сказал он. — Если тебе удастся что-то выяснить об ее сестре, мы решим самую важную проблему. У меня был ее адрес во Франции. То есть я видел его в той большой зеленой адресной книге, что лежит у Лизл. Правда, я не знаю, когда он был записан. — Он взглянул на стойку бара, за которой Вилли Лейшнер возился с большой хромированной кофеваркой-экспрессом, и заметил: — Вилли собирается подать нам хлебный пудинг.

— И отнять кучу времени.

— Ему хочется присесть к нам и поболтать, — предупредил Вернер. — Ни словом не упоминай о гостинице. Я позвоню и дам тебе адрес сестры.

— Потрать день-другой на то, чтобы еще раз все обдумать, — предложил я. Вилли в самом деле приближался к нам, таща поднос с десертом, кофейным сервизом и россыпью «кипферл» — вкусных хрустящих бисквитов, — один вид которых мог положить конец диете Вернера. — Это серьезный шаг.

— Все обдумано, — твердо сказал Вернер с ноткой грусти в голосе. — Я это должен сделать.

Итак, Франция, подумал я. И кто меня дернул за язык с этой глупостью? Как, черт побери, я найду свободное время на поиски сестры Лизл, которая, вне всякого сомнения, давным-давно удалилась в лучший мир, не оставив и следа в этом? В любом случае не достаточно ли мне одной из сестер?