Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим — тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, — или были какие-то совершенно иные, — я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, — я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

— Извините меня, Бога ради, Фрэнк, — сказал я ему.

— Да я всего лишь играл в солдатики, — со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. — А Дики сообщил, что это очень срочно. — Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

— Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, — сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония — оба мы знали Дики.

— Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, — сказал он. — Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?

— Да. И с удовольствием, Фрэнк.

День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:

— Добро пожаловать домой, Бернард.

Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, — еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, — был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.

Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.

— Как ты себя тут чувствуешь? — спросил он.

— Великолепно, Фрэнк, — ответил я.

— Не хочешь ли предварительно выпить?

— Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.

— Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. — Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. — Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.

— Зато вкусно, — сказал я.

Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.

Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали — оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:

— Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?

— Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, — уточнил я.

— Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, — сказал он. — Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. — Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.

— В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, — сказал я.

— Неужто они считают, что мне это нравится? — осведомился Фрэнк. На долю мгновения выражение его лица и интонация дали понять, каким напряжением ему даются его обязанности. Я предподожил, что агенты все время попадают в беду, но Лондон заинтересовался данным происшествием лишь перехватив советское радиосообщение. — Армия уже знает об этой истории, — сказал Фрэнк. — И они были бы только рады приложить руку.

Я так перепугался, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

— Армия? — переспросил я, вцепившись в стакан с напитком и стараясь не выдать себя голосом. Но Харрингтон, должно быть, увидел, как я побледнел.

— Бригадир намекнул мне, что при штаб-квартире русской армии есть военная миссия. Пока они обладают определенной свободой передвижения.

— Что еще вам сказал бригадир?

— Он сообщил, как ведут себя эти подонки из ГРУ, за которыми приходится следить нашим ребятам здесь. Учитывая тех, кто при штабе французской армии в Баден-Бадене, и тех, кто у янки, всего тут обитает около пятидесяти членов советской военной миссии. Все они агенты ГРУ, и некоторые из них подготовлены по всем правилам науки. Они носят кожаные куртки поверх мундиров и сознательно замазывают грязью номерные знаки своих машин, когда мотаются по дорогам и фотографируют все, что их интересует. «Как насчет ока за око?» — вот что еще сказал мне бригадир.

— Но вы же не сообщали своим армейским приятелям о Бизете?

— Я еще не выжил из ума, Бернард.

— Одной мысли о каком-нибудь рьяном субалтерне, который вздумает шляться по Франкфурту-на-Одере, достаточно для появления ночных кошмаров.

— Я не это имел в виду.

— Вы сказали, что армия уже заинтересовалась, — напомнил я ему.

— Неужто? Я должен был бы выразиться, что армия в курсе дела по поводу того, что у нас какие-то неприятности и мы оказались в критическом положении. — Посмотрев на меня, он добавил: — У них отличная служба радиоперехвата, Бернард.

— Чтобы слушать радиообмен русской армии.

— Вдоль границ, это верно. Но здесь, в Берлине, в сердцевине ГДР, они слушают и прочий радиообмен. Они засекают любые передвижения КГБ и ГРУ; они хотят знать все, что у тех происходит. И я против этого никогда не возражал, Бернард. Армия должна держать руку на пульсе.

— Может, понадобится что-то более основательное, — начал было я. Но в этот момент вошла немецкая горничная и сказала, что обед подан.

Тревоги, возникшие было при упоминании Фрэнком армейских кружков, я задвинул подальше в подсознание. Мы расположились в огромном обеденном зале, по торцам длинного полированного стола. Он перелил в графин бутылку отменного кларета и отставил в сторону пустую емкость. Лучшие вина Фрэнк держал для особых посетителей, тем самым он оказал мне честь, во всяком случае так Харрингтон потчевал не многих. Он плеснул мне для дегустации несколько капель, когда появилась яичница с ветчиной. Порции были весьма невелики, и мне показалось, что повар постарался за счет Фрэнка положить мне побольше. Похоже, Фрэнк не обратил на это внимания. Он изъявил желание послушать последние сплетни из департамента, и я рассказал ему, как заместитель медленно, но уверенно подчиняет себе контору.

Лично я мог бы только приветствовать новые идеи. Пришло время как следует встряхнуть старую команду. Фрэнк согласился, но особого энтузиазма не выказывал.

— Я слишком стар, чтобы радоваться переменам как таковым, Бернард. Вместе с твоим отцом я пришел в департамент еще в 1943 году. Курсом нашей подготовки руководил сэр Генри Кливмор, мы звали его Прыщ, — чертовски огромный и неуклюжий тип. Во время одного из учебных полевых занятий он свалился в дренажную канаву, и мы вчетвером еле вытащили его. — Он отпил вина и, задумчиво помолчав, добавил: — Моя жена говорит, что я отдал департаменту всю жизнь, да еще и немалый кусок ее жизни. — В этих идущих от сердца словах слышались гордость, отвращение и печаль.

Он продолжил говорить о департаменте, пока мы расправлялись с творожным пудингом и сыром чедер. Сколько бы Фрэнк ни жил здесь, как бы ни ассимилировался, кухня носила отчетливые черты меню британской публичной школы. Я с удовольствием слушал его, особенно когда он упоминал моего отца. Он, конечно, догадывался об этом, и во всех историях отец представал в таком ослепительном свете, что я понимал — это делалось специально для меня.

— Отец твой день за днем сидел безвылазно в какой-то трущобе в компании с одним лишь немцем. Почти все время они ругались, спорили и ждали сообщений о покушении на Гитлера. Когда стало известно, что попытка покушения провалилась, явился агент гестапо. Твой отец уже был готов прыгать из окна, но тут вдруг выяснилось, что гестаповец — брат того парня… Я бы скорее всего просто рехнулся, — с улыбкой признался Фрэнк. — Не сомневаюсь, это лишь одна из историй, связанных с твоим отцом. Но что бы он ни рассказывал, мне или другим, все обычно выглядело очень смешно. — Никто из нас, конечно, не был в нацистской Германии. И мы ловили каждое слово твоего отца. А порой он просто безжалостно пудрил нам мозги.

— Как-то мне намекнули, что департамент может прихватить меня из-за отца, — сказал я с наивозможной небрежностью.

— Прихватить тебя?

— Сложилось такое впечатление. Почему они хотят это сделать, Фрэнк? Неужели отец что-то…

— Ты серьезно, Бернард?

— Я хотел бы знать, Фрэнк.

— То есть, насколько я понимаю, ты хочешь обелить себя перед тем, кто подбросил эту дурацкую идею.

Пришлось сменить тему разговора.

— Как Фиона? — с той же небрежностью спросил я.

Он пристально взглянул на меня. Наверное, он догадывался, как мне ее не хватает.

— Она старается не давать о себе знать.

— Но она все еще в Восточном Берлине?

— Скорее всего да. Насколько я слышал, процветает. А что?

— Просто поинтересовался.

— Выкинь ее из головы, Бернард, с этим покончено. Я сочувствую тебе, но настало время забыть прошлое. Расскажи мне о своем новом доме. Детям нравится возиться в саду?

Наш разговор перешел на домашние дела. И к тому времени, когда мы вернулись в гостиную выпить кофе, Фрэнк совсем размяк.

— Помните прошлый раз, — сказал я, — когда мы были вместе в этой комнате, Фрэнк?

Взглянув на меня, после секундной паузы он сказал:

— Ту ночь, когда ты пришел просить меня помочь Брету Ранселеру соскочить с крючка? Давно ли это было? Года три назад?

— Вы еще сортировали свои пластинки Дюка Эллингтона, — вспомнил я. — Они валялись по всей комнате.

— Я думал, что мне придется уйти в отставку и вернуться в Англию. — Вспоминая прошлое, он обвел взглядом гостиную и сказал: — Тогда это изменило мою жизнь. Но теперь я удалюсь на пенсию и буду выращивать розы.

— И станете сэром Фрэнком Харрингтоном, — добавил я. — Мне искренне жаль, что так все получилось, Фрэнк. — Не подлежало сомнению, что мое неожиданное появление и последовавшая за ним цепь событий лишили Фрэнка возможности получить рыцарское звание, к которому он стремился всем сердцем. Лондонский Центр был спасен от уничтожения моим предупреждением и решительными действиями Фрэнка, но они так и не простили ни его, ни меня. Мандарины из Форин Офис подтвердили, что мы действовали совершенно правильно, однако именно это было непростительным нашим грехом.

— Должно быть, в самом деле около трех лет назад, — продолжал он, разворачивая кисет и набивая табачной смесью чашечку кривой балканской трубки. О Господи, неужели Фрэнк будет курить ее? — В свое время я испытал глубокое разочарование, но теперь все пришло в норму.

— Предполагаю, хуже всего пришлось Брету.

— Я тоже так считаю, — согласился Фрэнк, раскуривая трубку.

— Говорят, ему здорово досталось, — сказал я. — Он уже вернулся к нормальной жизни?

Прежде чем ответить, Фрэнк занялся своей трубкой.

— Брет долгое время был в подвешенном состоянии, — наконец сказал он, — но теперь все позади. — Он как-то рассеянно улыбнулся и стал попыхивать трубкой. Я не мог привыкнуть к трубке Фрэнка. — Это не должно повториться, — сказал он.

— Бедняга Брет. В ту ночь, когда я вылетал из Берлина, вся палата была полна людьми в белых халатах, которые ручались, что он не доживет до уик-энда.

— Явился его брат, таща за собой на буксире какого-то жутко важного американского генерала. Брета сунули на борт американского военного самолета, и ему удалось улететь. Я слышал, его определили в ту больницу в Вашингтоне, где пользуют американских президентов. Потом Брету пришлось перепробовать на себе все больницы и госпитали: ну, ты же знаешь, что представляют собой американцы. И теперь он выздоравливает в своем доме где-то на Виргинских островах, что ли. Я получил от него открытку: пальмы, пляж и надпись: «Хочу, чтобы и вы были здесь». Я сижу в Берлине, который весь завален снегом, и центральное отопление барахлит. В то время было отнюдь не до смеха. Я подумал, не имеет ли он в виду, что принял на себя пулю, которая предназначалась мне. Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.

Я промолчал.

Горящий табак требовал постоянного внимания. У Фрэнка было специальное маленькое металлическое приспособление для ухода за трубкой. Он возился с ней, как в давние времена тот шотландский инженер ухаживал за своей паровой машиной. Но тем самым получал время обдумать то, что ему предстояло сказать.

— Конечно, официально мне ничего не сообщалось. Я думал, что это было просто смешно. Брет всегда из кожи лез вон, чтобы быть англичанином до мозга костей. А стоило ему получить ранение, как он тут же очутился в Америке. — Еще одна пауза. — Как я говорил, по официальной версии Брет не умер, он просто исчез.

— Как исчезают старые солдаты, — сказал я.

Затем разговор перешел на другие темы. Я спросил, как дела у сына Фрэнка, летчика, который недавно перешел из «Бритиш эруэйз» на внутренние линии. Теперь он летал на небольших самолетах по коротким маршрутам, почти каждый вечер проводил со своей женой, да к тому же и больше зарабатывал. В старые времена сын Фрэнка часто бывал в Берлине, но сейчас эта часть Европы лежала в стороне от его путей, и Харрингтон-старший признался, что порой чувствует себя одиноким.

Я осмотрелся. Дом содержался в безукоризненном порядке, но для одного человека он был темноват и пустынен. Я припомнил, как в свое время, много лет назад, Фрэнк объяснял мне, что у «людей нашего рода занятий браки, как правило, бывают несчастливыми — женщины не любят тайн, к которым их не подпускают». И с тех пор я не раз вспоминал его слова.

Фрэнк стал расспрашивать про общих друзей в Вашингтоне, и, припомнив кое-кого из них, я спросил:

— А вы помните Джима Приттимена?

— Приттимена? Нет, — уверенно ответил Фрэнк. Затем он осведомился, все ли в порядке у нас с Глорией. Я сказал, что да, так оно и есть, и не стал вдаваться в подробности, поскольку растущий во мне страх, что я окажусь в слишком большой от нее зависимости, в данной ситуации был слишком банальной, просто детской темой для обсуждения.

— Не думаешь снова жениться? — спросил Фрэнк.

— Я не свободен, — напомнил я ему. — Ведь по закону Фиона все еще моя жена, не так ли?

— Конечно.

— У меня омерзительное предчувствие, что она потребует отдать ей детей. — Я не думал исповедоваться, но не высказаться на эту тему было невозможно.

— Надеюсь, этого не произойдет, Бернард.

— Я получил вежливое письмо от тестя. Он хочет, чтобы у него была возможность постоянно видеться с детьми.

Фрэнк вынул трубку изо рта.

— Ты считаешь, он поддерживает контакты с Фионой?

— Такой вариант отбросить я не могу, он двуличный старый подонок.

— Не стоит беспокоиться раньше времени, Бернард. А что думает об этом Глория?

— Я еще не говорил с ней.

— Бернард, ты сущий осел. Сколько можно относиться к ней, словно она ничего не понимает? Просто у Глории женский взгляд на вещи.

— Вы правы, — согласился я.

— Еще бы. Кончай ходить вокруг да около. Поговори с ней. Она отлично сойдется с детьми.

— Пожалуй, мне пора двигаться, Фрэнк, — сказал я. — Все было как в добрые старые времена.

— Я рад, что ты разделил со мной обед. Знай заранее о твоем появлении, я бы уж для тебя расстарался.

— Я чувствовал себя как дома, — сказал я.

— У тебя есть машина? — спросил он.

— Да, спасибо.

— Я бы предпочел, чтобы ты не брал машину напрокат в аэропорту. Этого не стоит делать с точки зрения безопасности.

— Скорее всего вы правы, — признал я.

Он яростно попыхивал трубкой и испускал такие клубы дыма, что сам полузакрыл глаза.

— Ты остановился у фрау Хенних? — Он всегда называл ее фрау Хенних. Не думаю, чтобы Фрэнк очень любил ее, но старался держать свои эмоции при себе, как и по отношению ко многому другому.

— Да. — Краем глаза я увидел, как, улыбаясь, в комнату скользнул Тэррент. Неизменный камердинер Фрэнка всегда материализовывался из воздуха, как тень отца Гамлета. Могу ручаться, он подслушивал у дверей. Как иначе объяснить, что он ухитрялся безошибочно выбрать момент, чтобы появиться тогда, когда нужно?

Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:

— Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.

Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:

— По бриджу.

Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.

— Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.

— Очень хорошо, сэр.

— Не спеши, — сказал Фрэнк. — Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.

— Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

— А сколько сейчас времени?

— Чертовски поздно, — признал я.

— Ты думаешь, она закроет двери?

— Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

— Она слишком много берет на себя, — сказал Фрэнк, — а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

— Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? — Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

— Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

— Что же Лизл делать в таком случае?

— Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

— Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

— Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

— Может, вы и правы.

— Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

— Но дом для нее — смысл существования.

— Надо выбирать что-то одно, — заметил Фрэнк.

— Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, — преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.

— Еще по стаканчику? — спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. — Я так и так открою бутылку.

— Да, спасибо, — сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. — В последний раз у Лизл были заняты только три номера.

— Это лишь часть ее забот, — объяснил Фрэнк. — Врач сказал, что управлять этим заведением — непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.

— Бедная Лизл.

— Да, бедная Лизл, — сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.

— Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, — произнес я.

— Брось, Бернард. Это неправда. — Он снова занялся трубкой.

— Так ли?

— Я считаю, что она была нацисткой, — спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.

— Это чушь. — Лизл для меня — вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.

— Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, — сказал Фрэнк. — Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.

— Например?

— Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. — Он сделал глоток. — И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.

— Может быть, — неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.

— И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.

Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.

— Лотер Кох просто чиновник. — Опустошив стакан, я поднялся. — А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.

По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:

— Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?

— Более чем! Я как раз хотел побродить днем.

Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.

— Думаю, что тебе представится такая возможность, — сказал он.

Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, — хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.

Когда необходимость подниматься по лестнице стала пыткой для пораженных артритом суставов Лизл, небольшой чуланчик у задней лестницы был переоборудован в спальню для нее. Из-под двери пробивалась полоска желтого света и слышалось странное гудение. Я осторожно постучался.

— Заходи, Бернд, — отозвалась она ясным голосом, в котором не было и намека на старческую хрипотцу. Со свойственным ей бодрым видом Лизл сидела в постели. Спиной она опиралась на подушки, на полу и стеганом одеяле валялись газеты. Чтение прессы было страстью Лизл.

Светящийся пергаментный абажур превращал ее взлохмаченные волосы в золотой нимб над головой. В руках она теребила небольшую пластмассовую коробочку.

— Ты только посмотри на это, Бернд! Только взгляни!

За спиной у меня раздалось громкое жужжание и металлический лязг. Я не мог скрыть своего изумления, и Лизл расхохоталась.

— Смотри, Бернд, осторожнее! Ну разве не прелесть! — Она с наслаждением хмыкнула. Я сделал шаг в сторону, и мимо меня по ковру с дребезжанием пронесся маленький джип оливкового цвета, свернул в сторону и направился к камину, в медную решетку которого, не успев притормозить, врезался с треском и лязгом, качнулась антенна, после чего машина снова помчалась по комнате.

Лизл, которая отчаянно осваивала искусство управления этой радиоигрушкой, была просто вне себя от счастья.

— Ты видел что-нибудь подобное, Бернд?

— Нет, — сказал я. Мне не хотелось огорчать ее сообщением, что все игрушечные магазины на Западе завалены такими изделиями.

— Это для внучатого племянника Клары, — сказала она, хотя я так и не понял, почему надо было возиться с игрушкой в столь поздний час. Она положила коробочку управления на ночной столик, где рядом с допотопным граммофоном и стопкой пластинок на семьдесят восемь оборотов стоял стакан вина. — Поцелуй меня, Бернд! — приказала она.

Я миновал маленький игрушечный джип, уткнувшийся в складку ковра, с подчеркнутой нежностью обнял ее и поцеловал. От нее пахло крепким табаком, понюшку которого она просыпала на ночную рубашку. Ужасно было себе представить, что я могу потерять эту взбалмошную старушку.

— Как ты вошел? — спросила она, глянув на меня с подозрением. Я отодвинулся от Лизл, пытаясь придумать подходящий ответ. Она надела очки, чтобы получше меня разглядеть. — Так как ты вошел?

— Я…

— Уговорил эту паршивую девчонку не запирать двери на засов? — гневно спросила она. — Сколько раз я ей говорила! Нас когда-нибудь убьют в постелях. — Она ткнула пальцем в разбросанные газеты, отчего бумага возмущенно зашуршала. — Неужто она газет не читает? В этом городе в наши дни людей убивают из-за десяти марок… полно шпаны! наркоманов! извращенцев! преступников всех мастей! Стоит пройти сто метров до Ку-Дамм, чтобы увидеть, как они фланируют. Разве можно оставлять двери распахнутыми настежь! Я же говорила ей, чтобы она дождалась твоего прихода! Глупая девчонка!

Эта «глупая девчонка» была почти возраста Лизл и поднималась затемно, чтобы накрыть стол к завтраку, приготовить кофе, нарезать сосиски и сварить яйца, которые составляли неизменную часть немецкого завтрака. Клара заслуживала того, чтобы выспаться, но я решил промолчать. Лучше пусть Лизл сама выкипит.

— Где ты был?

— Я обедал с Фрэнком.

— Фрэнк Харрингтон, змея ползучая!

— Что он такого сделал?

— Ах да, он же англичанин. Ты должен защищать его.

— Я его не защищаю. Просто не знаю, что он такого вам сделал, — сказал я.

— Он просто из кожи вон лезет, когда ему что-нибудь нужно, но думает только о себе. Сущая свинья.

— Что вам Фрэнк сделал? — повторил я.

— Хочешь выпить?

— Нет, спасибо, Лизл.

Успокаиваясь, она отпила шерри или что там у нее было и сказала:

— Год или два тому назад я оборудовала новую ванную в двойном номере на первом этаже. Она просто восхитительна. Не хуже, чем в любой другой гостинице в Берлине.

— Но Фрэнк обитает в том большом доме, Лизл.

Она отмахнулась от меня, давая понять, что я говорю что-то не то.

— Я имею в виду сэра Кливмора. Он останавливался тут давным-давно, еще при твоем отце. Еще до того, как стал «сэром», он с удовольствием обитал здесь. И был бы счастлив остаться здесь. Я-то знаю.

— Сэр Генри?

— Кливмор.

— Да, понимаю.

— Фрэнк снял ему номер в «Кемпи». Ты только подумай, во сколько это ему обошлось. Здесь ему было бы куда лучше. Я-то знаю.

— О каком времени идет речь?

— Месяц… два месяца тому назад. Не больше.

— Вы, должно быть, ошиблись. Сэр Генри болен вот уже полгода. И он не был в Берлине лет пять.

— Клара видела его в холле «Кемпи». У нее там работает приятельница.

— Это был не сэр Генри. Говорю вам, он болен.

— Не будь таким упрямым, Бернд. Клара говорила с ним. Он узнал ее. А я была просто вне себя. Собиралась позвонить Фрэнку Харрингтону, но Клара убедила меня не делать этого.

— Она его с кем-то спутала, — сказал я. Мне не хотелось разоблачать Клару, которая время от времени выдумывала подобные истории, чтобы уязвить свою властную и вспыльчивую хозяйку.

— Номер прекрасный, — сказала Лизл. — Ты еще не видел ванную комнату. Биде, термостатный контроль на батареях, стены в зеркалах. Потрясающе!

— Все прекрасно, но то не был сэр Генри, — сказал я. — Так что можете спать спокойно. Я бы знал, если бы сэр Генри Кливмор оказался в Берлине.

— С чего бы тебе знать? — Она расплылась в улыбке от уха до уха, довольная тем, что поймала меня на оговорке, ибо я продолжал убеждать ее, что работаю на некую фармацевтическую компанию.

— Такие вещи становятся известны, — неубедительно попытался выкрутиться я.

— Спокойной ночи, Бернд, — по-прежнему улыбаясь, сказала она. Я еще раз поцеловал Лизл и отправился наверх к себе.

Едва только я ступил на первую ступеньку лестницы, как на меня обрушилась волна звуков. Диксиленд, в котором было слишком много духовых, врезал грохочущим ритмом «Святые маршируют в рай». Просто перепонки могли лопнуть. Ничего нет удивительного, что гостиница Лизл не страдала от наплыва посетителей.

Я расположился как обычно под крышей. Здесь я провел детство, в этой заставленной мебелью комнатушке, откуда открывался вид на двор и задние фасады домов. Ночью стоял легкий морозец. В наши дни у горячей воды не хватало сил добираться до верхних этажей, и массивные радиаторы были чуть теплыми. Но заботливая Клара успела сунуть бутылки с горячей водой между льняными простынями, и я очутился в их уюте.

Наверное, мне стоило бы подумать, прежде чем выпить у Фрэнка большую чашку крепкого кофе, потому что несколько часов я не мог заснуть, думая о Фионе, которая скорее всего нежилась в постели в нескольких кварталах от меня — одна или вдвоем? Меня захватил и понес поток воспоминаний и размышлений. О Лизл и о том, что станет с этим старым домом, когда она наконец продаст его. Он стоял в очень выгодном месте, совсем недалеко от Ку-Дамм. В конце концов найдется коммерсант, который сделает то, что и должен сделать: избавится от обитателей этого дома, семейных магазинчиков и старомодных кафе вокруг, снесет все бульдозером и выстроит уродливое административное здание из бетона и стекла, за которое можно будет взимать высокую арендную плату и платить высокие налоги правительству. Эти мысли навеяли на меня тоску.

Я вспомнил историю о том, что Клара вроде бы видела генерального директора в отеле «Кемпи», рассказанную мне явно с провокационной целью. Этого не могло быть по целому ряду причин. Во-первых, ГД был болен и находился в таком состоянии вот уже несколько месяцев. Во-вторых, он терпеть не мог выезжать за пределы Англии. Насколько мне помнилось, ГД не был в Берлине самое малое лет пять. И в-третьих, даже окажись он здесь, конечно же, не стал бы занимать номер в большой берлинской гостинице: ГД был бы гостем Фрэнка или же, если его визит носил официальный характер, командования Британских вооруженных сил. Но главное, из-за чего стало ясно, что история Клары выдумана, было ее упоминание, будто он узнал ее. ГД не мог припомнить имя кого бы то ни было без того, чтобы справиться у Моргана, своего преданного помощника.

Я пытался уснуть, но сон все не шел. Мне было о чем подумать. Я не мог не обратить внимание на решительность, с которой Фрэнк сказал, что он не помнит Джима Приттимена. Он не запнулся, не мямлил и не спросил, почему я упомянул это имя. Он коротко и безапелляционно отверг мое предложение и сменил тему разговора. Отсутствие любопытства несвойственно Фрэнку: в сущности, он повел себя как-то странно.