— Отправляйся в тюрьму! — Этого надо было ждать. В любой игре, построенной на удаче, могла представиться такая возможность.

В этот воскресный день, когда мы сидели и играли в «монополию», мне пришло в голову, что сомнения и отговорки, с которыми мое поколение относилось к капитализму, достались нам в наследство от родителей, испытавших потери и унижение. Билли и Салли не будут испытывать таких терзаний: для них «монополия» — всего лишь игра, в которой семейные разговоры, воспоминания, истории и шуточки («Официант, официант, да эта же утка по-пекински резиновая». Официант: «Приятного аппетита, сэр») всплывают из-за случайных бросков костяшек.

— Отправляйся в тюрьму, прямо в тюрьму! Ты пропускаешь ход. И теряешь двести фунтов.

— Ну, хорошо.

Я сидел в окружении своей семьи, состоящей из троих детей, ибо при виде Глории рядом с моими ребятами понимал, что, в сущности, она подросший ребенок, такой же, как они, ибо и ей были свойственны внезапные смены настроения. Нормальное явление для детей. Я не сводил с нее глаз все это воскресенье. В воздухе уже веяло весной, на синем небе сияло солнце, и мы сидели в старой оранжерее, которая более, чем что-либо другое, вызывала у Глории желание жить на Балаклава-роуд. Горшки с цветами и другими растениями, купленные в местном ботаническом центре, занимали все полки, производя впечатление пышного зеленого цветения, а добиться этого было для Глории самым главным.

Солнце вдохнуло в нее новый прилив сил, как это часто бывает со многими женщинами, и я никогда не видел ее такой красивой, как в это воскресенье. В солнечных лучах ее светлые волосы приобрели цвет растопленного масла. Высокие скулы и блестящие прекрасные зубы делали улыбку еще более обаятельной, и, несмотря на мое жалкое состояние — или, может быть, благодаря ему, — я чувствовал, что снова влюбляюсь в нее.

Не сегодня, но достаточно часто раньше мне приходила в голову мысль, что я с трудом пережил бы те ужасные дни после бегства Фионы, не окажись рядом со мной Глории. Кроме того, что она всю неделю посвящала работе, училась и вела хозяйство, она заботилась о моих детях и обихаживала меня. И более того — она вернула мне самоуважение, когда мое мужское «эго» было жестоко травмировано исчезновением Фионы.

Я собирался когда-нибудь сказать ей об этом, но так и не приступил к такому разговору. В тяжелые дни, когда я нуждался в ней больше всего на свете, у меня не хватало духу поднять эту тему, а когда между нами царили мир и покой, казалось, не было в этом необходимости.

— Ты не можешь ходить, потому что сидишь в тюрьме, — объявила Салли. — И должен выкинуть двойную шестерку.

— Я и забыл, — сказал я, — что сижу за решеткой.

Салли засмеялась.

Интересно, догадываются ли дети о тех трудностях, которые нам доставило бегство их матери. Они всегда были вежливы с Глорией, а порой чувствовалось, что искренне к ней привязаны, но никоим образом она не могла заменить им мать. В лучшем случае они воспринимали ее как старшую сестру, и влияние, которое она на них имела, носило именно такой характер. Меня не покидало беспокойство о детях, что не лучшим образом сказывалось на работе. Дики Крайер пожаловался, будто, расчищая бумажные завалы на своем столе, я работаю не с полной отдачей. Я возразил, что мне слишком часто приходится мотаться в Берлин, играя роль мальчика на посылках, в ответ Дики рассмеялся — возможность совершать такие увеселительные прогулки в Берлин, сказал он, одно из неоспоримых преимуществ нашей работы. И Дики был прав. Мне нравились поездки в Берлин. Я бы чувствовал гнетущее одиночество, лишись возможности видеться с друзьями там.

Неужели все люди, на которых я мог положиться и которым всегда доверял, работают против меня? Может, я начинаю сходить с ума, если не рехнулся уже давно! По ночам я маялся без сна, обдумывая возможное развитие событий. Зайдя в аптеку, купил снотворные таблетки, но они не оказали ожидаемого эффекта. Наверно, я должен был бы получить у врача рецепт на более сильнодействующее снадобье, но правила поведения для старших сотрудников гласили, что обо всех обращениях такого рода к врачу необходимо докладывать. Уж лучше мучиться без сна. Однако усталость все больше овладевала мною. Во вторник я решил, что единственная возможность избавиться от ночных кошмаров — это поговорить с кем-то на самом верху. Заместитель считался в нашей среде новеньким и человеком с непредсказуемым характером, значит, мне нужна встреча с генеральным директором, сэром Генри Кливмором. Оставалось лишь найти его, чем я и решил заняться до очередной поездки в Берлин.

Когда сэр Генри не отправлялся на короткие промежутки времени в больницу, он обитал в большом особняке псевдотюдорианского стиля неподалеку от Кембриджа. В свое время мне доводилось доставлять туда спешные документы. Как-то я даже был приглашен стариком к ленчу; такая честь столь редко оказывалась кому-то, кроме его ближайших помощников, что потом Дики настойчиво выпытывал у меня каждое слово нашего разговора.

Похоже, никто на моем этаже не имел представления, как часто сэр Генри бывает в Лондоне. Насколько всем прочим сотрудникам было известно, порой он мелькал в здании, исчезая в кабинке своего персонального лифта, который сразу же возносил его на самый верх, но бросалось в глаза, что на лице у него неизменно мрачное выражение, а спина сутулилась.

Кабинет сэра Генри был все в том же виде: невообразимая мешанина старых книг, папок и досье, украшений, памятных безделушек и сувениров, слишком дешевых и уродливых, чтобы найти себе место в его богатом ухоженном доме, но слишком дорогих по воспоминаниям, чтобы от них можно было избавиться.

Очаровательная в своей неукротимости Глория попыталась решить все проблемы, пригласив свою подружку разделить с нами ленч в кабачке. Пегги Кольер, преждевременно поседевшая женщина, которая прониклась к Глории симпатией с первого же дня ее появления на работе, намекнула, что сэр Генри бывает в Лондоне каждую пятницу. Пегги сказала, что к полудню пятницы у нее уже должна быть готова пачка «спешных и важных» бумаг, дожидавшихся появления ГД. Их надлежало доставлять в «Кавалри-клуб» на Пикадилли. К тому же я припомнил, в вахтенном журнале оперативного отдела номер «Кавалри-клуба» упоминался как контактный для связи с заместителем ГД каждую пятницу.

По словам Пегги, специальный посыльный доставляет папку с бумагами обратно между пятью и семью. И бедной Пегги приходилось сидеть, дожидаясь ее появления, а потом раскладывать документы, которые изволил просмотреть ГД. Иногда — а на деле достаточно часто — это означало, что Пегги не успевала домой вовремя, чтобы приготовить соответствующий ужин своему мужу Джерри — сокращенное от Джерома, а не от Джеральда, — который был высококвалифицированным бухгалтером в местном отделении налоговой инспекции и приходил домой раньше, не страдая от давки в транспорте, которую приходилось выносить Пегги, ибо арендная плата за квартиру поближе к центру была для них абсурдно высока, — а разве мало они платят в пригороде, чтобы жить бок о бок с матерью Джерри? И кому хочется видеть на ужин ломтик холодного мяса после долгого рабочего дня, хотя на то, чтобы вытащить и нарезать мясо времени уходит почти столько же, сколько на разогревание ужина. И кто успеет сделать покупки в маленьком круглосуточно работающем магазинчике через дорогу рядом с автобусной остановкой, — им пользуются иностранцы, но они не знают, что такое вкалывать не разгибая спины, как и многие другие из знакомых соотечественников Пегги, — где можно потратиться, но купить нормально приготовленную пищу. Там бывают и пирог со свининой, и жареные цыплята, и эти иностранные сосиски из настоящего мяса, что нравятся Джерри, однако Пегги считает, что у них несколько странный вкус из-за нитратов и нитритов, которые в них добавляют, как о том пишут в газетах, хотя не стоит верить всему, что пишут, не так ли?

— Кто приносит бумаги? — спросил я.

— Любой, кому доверено иметь дело с документами с грифом «совершенно секретно», — сообщила Пегги.

— Понимаю, — сказал я.

— И еще его собака, — добавила Пегги. — Водитель берет бумаги и выводит его пса. Они гуляют в Грин-парке.

«Кавалри-клуб» отнюдь не был одним из тех «клубов для джентльменов», куда просачиваются рекламные агенты и актеры. Единственный раз чужаки получили доступ в это святилище, когда в январе 1976 года был закрыт «Гвардейский клуб» и его членам было оказано снисхождение. Спокойное достоинство старого дома на том конце Гайд-парка, что примыкает к Пикадилли, как нельзя лучше соответствовало царящей в элитарном «Кавалри-клубе» клановости. Новоиспеченные «кавалеристы» пьют французского шампанского больше, чем члены какого-либо другого общества, и тихое пристанище стало превращаться в место полковых встреч, а гул вечеринок с коктейлями, доносясь даже до библиотеки, стал нарушать тишину.

Однако сэр Генри, которому я доставил бумаги, находился по-прежнему в отдельном кабинете. Он, как правило, предпочитал эту комнату на нижнем этаже. Она отличалась от всех других помещений клуба тем, что в нее можно было войти прямо с улицы, минуя главный вход, где пришлось бы отвечать на вопросы человека за стойкой. Сюда складывали стулья, предназначенные для приемов с коктейлями, и сюда же отнесли бильярдный стол, который комитет никак не хотел выкидывать. В комнате пахло старой кожей и мастикой для полов, и сэр Генри сидел в одиночестве. Сюда не доносились звуки коктейль-парти, а слышалось только шипение автобусных шин, ползущих по мокрой, залитой дождем улице. Сэр Генри расположился за письменным столом у окна и, раздувая ноздри, прислушивался к топоту копыт, производимому бригадой кавалерии, грохотавшей сверху по потолку, покрашенному масляной краской. Между симпатичными, толково развешанными картинами в багетах были букет засушенных цветов из Долины смерти и клок из гривы любимой лошади Веллингтона.

— Ах, это вы, — рассеянно сказал сэр Генри, протягивая руку за папкой с документами.

— Да, сэр Генри, — ответил я. — И я надеюсь, что вы удостоите меня вашим вниманием всего на несколько минут.

Он нахмурился, когда я клал перед ним папку. Так, конечно, не делается. Достойные люди не прорываются в закрытый клуб, чтобы припереть его члена к стене для разговора. Но прежде чем залезть в карман и извлечь ключ на длинной серебряной цепочке, он с натугой выдавил из себя улыбку.

— Конечно, конечно. Великолепно! С большой радостью. — Он все еще думал, что просто ослышался, надеялся, что сейчас я откланяюсь и исчезну за дверью, оставив его наедине с бумажными заботами.

— Сэмсон, сэр. Из немецкого отдела.

Он поднял на меня глаза и помял пальцами лицо, как человек, приходящий в себя после крепкого сна. Наконец он сказал:

— Х-м-м-м. Брайан Сэмсон. Конечно. — ГД был забавным стариком, напоминавшим неуклюжего худого медвежонка, и это впечатление усиливалось благодаря грубоватому твидовому пиджаку цвета темного эля и длинным волосам. На лице его теперь было куда больше морщин, чем мне запомнилось, и оно приобрело красновато-сизоватый оттенок, сопутствующий только болезни.

— Брайан Сэмсон — мой отец, сэр. Меня зовут Бернард Сэмсон. — ГД водрузил на нос очки и несколько мгновений вопросительно смотрел на меня. Этот жест привел в беспорядок прическу, и по обеим сторонам его лба появились демонические рожки. Стекла очков поблескивали в лучах света, падавших из окна. Оправа казалась непропорционально маленькой для его вытянутого лица и криво сидела на переносице.

— Бернард Сэмсон. Да, да. Ну конечно, так и есть. — ГД взял папку с бумагами и, открыв ее, окинул взглядом содержимое. Это привело его в радостное возбуждение, как ребенка, получившего коробку с новыми игрушками. Не поднимая на меня глаз, несколько неуверенно он сказал: — Если бы вы смогли найти тут официанта, он бы принес нам по чашке кофе… или выпить.

— Мне ничего не надо, благодарю вас, сэр Генри. — Я должен был еще успеть обратно в контору. Сегодня вечером мне предстояло отправляться в Берлин. Протянув руку к папке, я мягко, но решительно закрыл ее.

Он изумленно поднял на меня глаза. Подобный жест равносилен чуть ли не физическому оскорблению, но я был невозмутим под сияющей броней самоуверенной невинности. Он не позволил гневу прорваться в голосе. ГД являл собой блистательный образец самой дорогой системы образования в Британии, специализацией которой было вежливое филистерство. Сдержав нетерпение, он пригласил меня садиться, дав понять, что у меня есть сколько угодно времени излагать все, что я хочу.

Была куча историй, которые убедительно свидетельствовали, что старик уже нон компос ментис[11], но если у меня и были опасения, что придется излагать свою историю, так сказать, пустому горшку, то вскоре они исчезли. Я решил не упоминать о визите к Дронту в Хэмптон-Вик и странной встрече с Джимом Приттименом. Если в департаменте утверждают, что Джим мертв, значит, ему и впредь предстоит оставаться таковым. Как только я начал рассказ, у сэра Генри вспыхнули глаза и он встрепенулся. Пока я передавал ему, что мне удалось выяснить о средствах фонда, которые попали в банковскую компанию Брета Ранселера, и о тех путях, которыми, по моему мнению, деньги перемещались с места на место, пока наконец не оказались в берлинском банке, он то и дело задавал мне точные вопросы.

Порой ГД значительно опережал ход моего повествования, и несколько раз я уже ловил себя на том, что не понимаю, куда он клонит. Но он был человек старой закалки и слишком профи, чтобы дать понять, где предел его знаний, или продемонстрировать уровень опасений. Что меня не удивляло. С другой стороны, я был более чем уверен, что генеральный директор будет стойко опровергать предположения о предательстве или должностном преступлении — это должно быть для него так же немыслимо, как обвинение, что кто-то из его сотрудников взял второй бисквит к полуденному чаю.

— У вас есть сад? — внезапно спросил он.

— Сад, сэр?

— Садик, черт побери. — Он широко улыбнулся. — Чтобы копать землю, выращивать цветы, овощи и фрукты?

Я припомнил принадлежавший сэру Генри сад в двенадцать акров и человека, который, как я видел, ухаживает за ним. В петличке пиджака у ГД была маленькая белая розочка, символ сельского поместья в Йоркшире, которым он так гордился.

— Нет, сэр. У меня нет сада. То есть настоящего.

— Человеку нужен сад. Я это всегда говорил. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Нет даже клочка земли?

— Клочок есть, — признался я, вспомнив дикие заросли сорняков на задах дома на Балаклава-роуд.

— Июль — мой любимый месяц, который я предпочитаю проводить в саду, Симпсон. И знаете почему? — Он поднял палец.

— Сомневаюсь, чтобы я смог догадаться, сэр.

— В июле все, что должно появиться на свет, идет в рост. Кое-что из прекрасных даров природы уже готово для сбора: малина, красная смородина и вишня, так же, как фасоль и картошка… — Помолчав, он пристально на меня посмотрел. — И если даже ничто не появится, Симпсон… Если вы забыли удобрить почву, или шли слишком обильные дожди, или были поздние заморозки… — он по-прежнему держал меня на прицеле своего пальца, — …то все равно еще есть время заново возделать почву. Верно? В июле. Нет ничего, что было бы слишком поздно в июле, Симпсон. Далеко не поздно начать все заново. Вы следите за моей мыслью?

— Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — сказал я.

— Я люблю свой сад, где растут овощи, Симпсон. Нет ничего прекраснее, чем есть урожай, который ты взрастил собственными руками. И я не сомневаюсь, что вы это понимаете.

— Да, сэр, именно так.

— И наш мир подобен луку, Симпсон, — с подчеркнутой многозначительностью сказал он, голос его с каждой минутой обретал все более явную хрипотцу. — То есть, конечно, я имею в виду департамент. Я как-то объяснял это премьер-министру, когда он стал было жаловаться на наши неортодоксальные методы. Каждая чешуйка лука тесно прилегает к соседним, но каждая из них существует отдельно и независимо: терра инкогнита. Вы понимаете меня, Симпсон?

— Да, сэр Генри.

Получив мое заверение, он сказал:

— Omne ignotum pro magnifico. Вы знакомы с этим блистательным выражением, Симпсон? — И с типичным для него нежеланием оставлять что-либо на волю случая, он мягко напомнил мне: — Все неизвестное представляется величественным. Это ключевые слова нашей службы, Симпсон… по крайней мере, пароль для тех, кто обязан стоять на страже, а? — Он засмеялся.

— Да, сэр, — сказал я. — Кажется, из Тацита, не так ли?

Его глаза внезапно блеснули за стеклами очков; старый игрушечный медвежонок с пуговками зрачков ожил. Он откашлялся, прочищая горло:

— О! Да вы, никак, читали Тацита? Помните из него что-то еще, Симпсон?

— Omnium consensu capax imperii nisi imperasset, — процитировал я и, дав ему пару секунд на воспоминания, написал на листке бумаги смысл этого изречения: «Каждый мнит себя к проявлению власти, пока не испытал ее».

Его водянистые глаза обрели жесткое выражение.

— Хо! Точный удар! Я понял вашу точку зрения, молодой человек. Вы сомневаетесь, способен ли я воспользоваться имеющейся у меня властью. Так?

— Нет, сэр Генри, конечно же, я не сомневаюсь. Он почесал нос.

— У меня достаточно сил и возможностей, чтобы выяснить происхождение ваших опасений и ваших убеждений. — Отвернувшись, он деликатно покашлял.

— Да, сэр. — Я встал, собираясь откланяться.

Он поднял на меня глаза.

— Не бойтесь, мой мальчик. Я буду действовать в соответствии с полученной от вас информацией. Я докопаюсь до сути каждой подробности, пока не останется и тени сомнений.

— Благодарю вас, сэр.

Он тяжело приподнялся, чтобы протянуть мне руку на прощание, и очки сползли у него с переносицы. Он успел перехватить их на полпути. Я предположил, что такая оплошность порой случалась с ним.

Очутившись на Пикадилли, я взглянул на часы. Времени у меня было более чем достаточно, чтобы забрать портфель из офиса, на машине добраться до Эбури-стрит, подхватить Вернера, приехавшего в Лондон за покупками, и успеть на самолет, который доставит меня на Берлин-Тегел. Так что я направился к «Фортнуму» в надежде выпить чашечку кофе. Просто мне нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя. Мне было нужно время все обдумать.

Над верхушками деревьев Грин-парка висела низкая пелена темных облаков, и порывы дождя то и дело превращались в густой ливень, сопровождаемый сильным ветром. Туристы с мрачной решимостью пробирались сквозь потоки воды. На обращенной к парку стороне улицы художники, которые выставляли тут свои работы, торопливо закрывали их полиэтиленовой пленкой и бегом спешили к отелю «Ритц», спасаясь от дождя в его колоннаде. Подойдя к станции подземки в Грин-парке, я увидел, как в ее зев ныряли женские зонтики и над толпой плыли широкополые фетровые мужские шляпы. Доносился отдаленный гул. Было холодно и сыро, день выдался просто ужасный, это случается в зимнем Лондоне.

Но для кого-то прогулка под дождем представляла собой своеобразное удовольствие, ибо давала то уединение на ходу, которого при хорошей погоде невозможно добиться. Прохожие, склоня головы, торопливо пробегали по лужам, не испытывая ничего, кроме желания оказаться в более комфортной обстановке. Припоминая свой разговор с генеральным директором, я прикидывал, правильно ли его вел. Было что-то странное в манере поведения старика. Не то чтобы мне не удалось его убедить: никогда раньше я не видел его столь встревоженным. И не то чтобы он не был готов меня выслушать: он оценивал и взвешивал каждое мое слово. И все же что-то…

Я миновал вход в «Фортнум» и через продуктовый отдел прошел в кафе, расположенное в глубине заведения. Оно было заполнено дамами с синеватыми волосами и с сумочками из крокодиловой кожи, теми, кого дома неизменно ожидают маленькие белые собачки. Может, время для посещения оказалось не самым лучшим. Присев у стойки, я заказал чашку кофе и датское пирожное. Оно было нежным и вкусным. Какое-то время я провел в размышлениях. Покончив с кофе, заказал еще чашку. И только сейчас понял, что мне показалось странным в беседе с генеральным директором. Какими бы оскорбительными для него ни были моя история и мои теории, он не проявил ни гнева, ни возмущения, он даже не был удивлен.

Я, очевидно, потерял всякое представление о времени, так как, взглянув на часы, понял, что расписание меня крепко поджимает. Но, ускорив шаг, я появился на Эбури-стрит с опозданием всего лишь на несколько минут. Вернер — с его подчеркнутой пунктуальностью, в чем он был немцем до мозга костей, — уже ждал меня на тротуаре: багаж упакован, счет оплачен, черный плащ-дождевик застегнут до горла и зонтик раскрыт. У его ног стояла большая картонная коробка с надписью «Фарфор, очень хрупко».

— Прости, Вернер, — извинился я за опоздание. — Все заняло несколько больше времени, чем предполагалось.

— Времени хватает, — сказал Вернер. Водитель открыл дверцу машины и осторожно водрузил на пол салона картонку с фарфором. Выглядела она чертовски увесистой. Вернер никак не объяснил появление столь тяжелого и неуклюжего места в своем багаже. Сложив зонтик, он бросил его на переднее сиденье рядом с водителем, после чего снял широкополую шляпу, дабы убедиться, что билеты, как и полагается, засунуты за внутреннюю ленту. Он был единственным известным мне человеком, который хранил там билеты и прочие бумажки.

Машина доставила нас на вокзал Виктория, к одному из прямых рейсов в аэропорт Гатуик. Носильщик водрузил картонку с фарфором на тележку, Вернер кудахтал вокруг него, умоляя, чтобы ничего не разбилось. Поезд отходил почти пустым. Мы без труда нашли себе удобное место. На Вернере был новый пиджак из светло-серого мохера, и выглядел он теперь куда более элегантным, чем тот мрачный тип, который мне так хорошо знаком. Он расположил свой зонтик, чтобы вода стекала на пол, аккуратно повесил на плечики плащ, положил шляпу и атташе-кейс на полку. В любом душевном состоянии стараниями неутомимой Зены он был приучен к неуклонному соблюдению порядка.

— Чашки, блюдца и все такое, — сказал Вернер, осторожно тыча картонку носком своей блестящей туфли.

— Ясно, — сказал я, ибо ничего больше не мог придумать.

Когда поезд тронулся с места, он сказал:

— Насколько я могу предположить, в Берлине ты собираешься повидать Коби?

— Ланге Коби? Может быть. — Коби жил в запущенной квартирке рядом с Потсдамерплац и давал советы заглядывавшим к нему иностранным журналистам и писателям, которые писали о «настоящем Берлине». Посещал я его без особого удовольствия.

— Если этот Дронт работал на него, Коби сможет тебе кое-что рассказать.

Я не рассказывал Вернеру ни о том, что видел Приттимена, ни о схватке с Дронтом. Я никому обо все этом не обмолвился ни словом.

— Возможно. Но все это было давным-давно, Вернер. И Дронт служил всего лишь маленьким и противным пятым колесом. Сомневаюсь, что Ланге могло быть известно о Брете, деньгах и таком прочем, что на самом деле имеет значение.

— Ланге обычно в курсе всех скандальных происшествий, — без особого восхищения напомнил Вернер.

Склонившись к нему, я сказал:

— Старик теперь знает все… ну, почти все, — уточнил я. — И отныне это проблемы ГД, Вернер. Его, а не мои проблемы.

Взглянув на меня, Вернер кивнул, словно сам об этом думал.

— Означает ли это, что теперь ты бросишь заниматься делами Брета?

— Не исключено, — признал я.

— Да ты живьем себя загрызешь, Бернард.

— Если бы только я знал, какова роль Фионы во всей этой головоломке…

— Фионы?

— Она тоже имела доступ к деньгам, Вернер. Помнится, я видел банковские бумаги в том письменном столе, где она держала все счета по дому и деньги для миссис Диас, нашей уборщицы.

— Ты хочешь сказать, видел до бегства Фионы?

— Да, несколько лет назад. Я искал ключи от машины… Шнейдер, фон Шильд и Вебер… Я откуда-то знал эти чертовы имена, и только прошлой ночью вспомнил, откуда именно.

— Чего ради Фионе было держать при себе отчеты берлинского банка?

— В то время я подумал, что это какие-то бумаги из конторы… может, фальшивые. Вернер, на этих листах были кучи нулей. Миллионы и миллионы дойчмарок. Теперь-то я понимаю, все было реальностью, и деньги были ее. Или, во всяком случае, в ее распоряжении.

— Деньги Фионы? На секретном счете?

— Банк высылает отчеты своим клиентам, Вернер. От этого не отвертеться.

— Уже поздно, — сказал Вернер. — Она исчезла.

— Я выдал старику все, что знал, — повторил я, словно напоминая самому себе про свой поступок. — Отныне и навсегда это его проблемы, Вернер. Его, а не мои.

— Ты это уже говорил, — напомнил Вернер.

— Ингрид я ни во что не посвящал. Не имеет смысла излагать все эти россказни о ее матери и Дронте.

— Так же, как и упоминать о твоем отце, — сказал Вернер.

— Это верно, — согласился я. — Ты считаешь, что я должен был бы сказать ему об этом?

— То ли департамент дал Брету право распоряжаться деньгами, то ли Брет и Фиона похитили их, — с привычной четкостью сформулировал Вернер положение дел. — Старик дал как-то понять, что он в курсе дела?

— Может, он величайший актер в мире, но все выглядело так, словно он это слышит первый раз в жизни.

— Говорят, он мишугенер[12].

— Сегодня я бы этого не сказал.

— Ты поступил совершенно правильно, Берни. Я в этом уверен. А теперь забудь и кончай ломать себе голову.

Я взглянул на его груз.

— Так что ты купил в Лондоне такого, чего нельзя доверить мне?

Он ухмыльнулся.

— Мы с Ингрид не можем использовать тебя как курьера.

— Пока дела идут своим чередом, я бываю в Берлине каждую неделю. И могу прихватить с собой все, что вам надо.

— Ингрид хочет, чтобы гостиница выглядела более уютной. Она любит английскую ткань и английский фарфор, в частности, маленькие подставки для цветов. Пока у гостиницы слишком негостеприимный вид, она смахивает на учреждение. Так считает Ингрид.

— Типичный берлинский отель, и выглядит так, как и подобает немецкой гостинице.

— Времена меняются, Берни.

— Мне показалось, что когда-то Лизл упоминала, будто у ее сестры не было детей, — заметил я. — Что она сказала при появлении Ингрид?

Кивнув, он сказал:

— Лизл знала о существовании Ингрид, она внебрачный ребенок. Так что у нее нет законных прав на отель.

— Ты влюбился в Ингрид?

— Я? Влюбился в Ингрид?

— Не ври, Вернер. Мы слишком хорошо знаем друг друга.

— Да, я влюбился в Ингрид, — с легкой ноткой агрессивности признался Вернер.

— А Зена знает? — спросил я.

— С Зеной все будет в порядке, — доверительно сообщил мне Вернер. — Я дам ей кучу денег, и она успокоится.

Я ничего не сказал. Конечно, так оно и будет. Что не лучшим образом характеризовало Зену и ее отношение к браку, но спорить об этом не имело смысла.

— Зена в Мюнхене. Я надеюсь, может быть, она там кого-нибудь встретит… — Взглянув на меня, Вернер улыбнулся. — Да, я и Ингрид… Мы счастливы. Конечно, потребуется время…

— Это прекрасно, Вернер.

— Тебе никогда не нравилась Зена, я знаю.

— Ингрид очень привлекательная женщина, Вернер.

— Она тебе нравится?

— Да, нравится.

— Она не была замужем. И считает, что трудновато привыкать к семейной жизни в ее возрасте.

— Вы оба еще молоды…

— Так считает Ингрид, — сказал Вернер.

— Аэропорт Гатуик, — раздался из динамика голос кондуктора; поезд замедлял ход.

— Спасибо, Берни, — сказал он. — Ты помог мне.

— В любое время, Вернер.

Самолет стартовал точно по расписанию. Он принадлежал небольшой частной компании «ДанЭйр»: стюардессы непрестанно улыбались и поили настоящим кофе. Мы поднялись над облаками, и в иллюминаторы брызнуло солнце. Если поезд шел пустоватым, то салон самолета был заполнен целиком. Задав Вернеру вопрос, как идут дела с перестройкой гостиницы, я открыл шлюзы длинному, в возбужденном тоне, отчету о его надеждах и тяжких трудах. Вернер не был настолько самодоволен, чтобы отрицать вклад Ингрид. Напротив, он не скрывал, насколько привязался к ней и как ей благодарен. Порой казалось, что он преувеличивает, но я слушал, преисполнившись терпения, лишь время от времени в соответствующих местах издавая подобающие звуки. Вернер был влюблен, а такие люди представляют собой интерес только для тех, в кого влюблены.

Я смотрел на проплывающий под нами пейзаж. Без сомнения, то была Германия. Люди европейских стран начинают все больше походить друг на друга, ибо предпочитают одни и те же машины, ту же одежду, они смотрят те же программы по телевидению, едят те же искусственные продукты, но вот пейзажи выявляют истинную натуру каждой из стран. В Западной Германии почти не встречалось сельских пространств. Германские пейзажи упорядочены и выстроены по прямым линиям, так что каждому стаду коров принадлежало строго определенное «лебенсраум», а стволы деревьев напоминали заводские трубы. Города позволяли включать в свои пределы какую-то растительность, но под ее покровом скрывались уродливые торговые центры, а охотникам приходилось прокладывать свои тропы среди стоянок машин и плавательных бассейнов, которые нескончаемой чередой тянулись в пригородах.

Но стоило пересечь границу между Востоком и Западом, как ландшафт приобретал умиротворенный вид и становился немноголюдным. Демократическая республика предпочитала типично сельскохозяйственные пейзажи, не разбавленные присутствием блестящих машин и новых строений. Фермы тут были старыми и живописными.

Лошади заменяли технику, а мужчины и женщины по-прежнему выполняли все тяжелые ручные работы.

Стоял тихий приятный вечер, когда мы приземлились в Берлине, этом маленьком блистающем островке капитализма, с его кварталами высоких бетонных административных зданий на залитых огнями улицах, затерянном в обширном зеленом пространстве полей коммунизма. Оранжевое солнце висело почти над самым горизонтом. В восточной стороне небосвода еще клубились высокие башни облаков, а в западной — серые штормовые тучи торопливо покидали видимые пределы неба, словно какое-то разгневанное божество отдергивало их завесу.

Я спустился по трапу, прихватив с собой Вернера, который горбился под грузом своего фарфора. Перед нами цепочка пассажиров тянулась к стойкам таможни и иммиграционной службы.

Берлин-Тегел располагался во французском секторе оккупированного Берлина. С технической точки зрения этот маленький аэропорт находился под контролем французских военно-воздушных сил. Так что неуместное присутствие четырех представителей британской военной полиции сразу же бросалось в глаза, если не сказать — вызывало некоторую тревогу. Они были одеты с той подчеркнутой, ненатуральной щеголеватостью, которая свойственна только военной полиции. Обувь сверкала, пуговицы были начищены до блеска, и складки бритвенной остроты на брюках были именно там, где им и полагалось быть.

Если одного только неуместного присутствия британских «красных беретов» было недостаточно, чтобы сделать кое-какие выводы, стоило заметить, что один из них был в звании капитана. Офицеры в таком чине обычно не стоят у трапа, глазея на пассажиров, и не патрулируют аэропорты, дабы убедиться в отсутствии неподобающим образом одетых военнослужащих. Стоило лишь бегло осмотреть окрестности взлетного поля, чтобы заметить разместившиеся неподалеку две армейские британские машины — джип защитного цвета и фургон, — подогнанные едва ли не на взлетную дорожку. За ними размещался синий фургон с авиационными крылышками l'аrmiе de l'air. В нескольких ярдах поодаль к тому же стояла обыкновенная полицейская машина. В ней сидели два копа в летней униформе. Что за наплыв полицейских в практически пустом аэропорту?

Когда мы пошли по бетонке, четверо британских эм-пи подтянулись, не спуская с нас глаз. Затем капитан двинулся по дорожке, которая пересекала наш путь.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказал английский офицер. Он был молод и несколько застенчив, с усами, не столько большими, сколько пушистыми. — Кто из вас мистер Сэмсон?

Впоследствии я искренне изумлялся тому, как незамедлительно ответил Вернер:

— Бернард Сэмсон — это я. В чем дело, капитан?

Вернер первым ощутил запах опасности. Он всегда улавливал дуновение тревоги раньше, чем возникало шевеление воздуха, ощущаемое мною, и в таких случаях действовал незамедлительно.

— Я вынужден попросить вас пройти со мной, — сказал капитан. Он глянул на сержанта — грузного сорокалетнего служаку с пистолетом на ремне, — и взгляды, которыми они обменялись, сказали мне все, что я должен был знать.

— С вами? — переспросил Вернер. — А в чем дело?

— Лучше, если мы разберемся во всем в офисе. — В голосе капитана зазвучала нотка нервозности.

— Мне бы лучше на самом деле пойти с ними, Вернер, — сказал подлинный Вернер, продолжая игру.

Я кивнул. Конечно, солдаты обратили внимание на немецкий акцент Вернера. Но, может быть, им не сказали, что Бернард Сэмсон должен быть англичанином.

Словно желая дать мне окончательно что-то понять, Вернер повернулся к капитану:

— Я арестован?

— Ну… — замялся он. Скорее всего, ему было сказано, что арест на людях может быть лишь последней мерой, когда спокойный разговор ни к чему не приведет. — Нет. То есть… только если вы откажетесь последовать за нами.

— Тогда разберемся в вашей конторе, — заявил Вернер. — Тут какая-то глупая ошибка.

— В чем я уверен, — с заметным облегчением произнес капитан. — Может, ваш приятель позаботится о багаже.

— Я займусь им, — пообещал я.

Капитан повернулся к одному из сопровождающих и сказал:

— Помогите джентльмену, капрал. Возьмите у него груз.

С собой у меня был атташе-кейс Вернера. В нем его паспорт и все прочие личные бумаги. Вернера они доставят в полицейское управление, и потребуется не меньше часа-другого, прежде чем они удостоверятся, что взяли не того человека. Так что, последовав за капралом, который тащил коробку с фарфором Вернера, я предоставил последнего его судьбе.

В сопровождении эскорта военной полиции для прохода через таможню и службу иммиграции мне достаточно было только кивка. Водителем такси оказался небритый молодой человек в грязной красной рубашке с грубым изображением на груди герба Гарвардского университета и открытым воротом.

— Мне нужно на Ораниенбургштрассе, — сказал я. — Дом знаю только с виду… так что поедем к станции метро Виттенау. — Я произнес адрес, медленно и подчеркнуто громко выговаривая слова, чтоб меня услышал стоящий неподалеку капрал. В случае чего они с самого начала собьются со следа, потому что Ораниенбург-штрассе тянется через весь город от аэропорта до Хермсдорфа. Явно не та улица, на которой можно обыскать дом за домом.

Едва только выехав за пределы аэропорта, я сказал водителю, что передумал, мне нужно к станции Цоо. Глянув на меня, он понимающе ухмыльнулся с видом типичного berlinerisch.

— Станция Цоо, — повторил он. Это место пользовалось определенной известностью: нечто вроде Таймс-сквер Западного Берлина. — Alles klar. — В этом районе не было недостатка в людях, которые могут помочь беглецу скрыться от любых властей. Водитель машины, скорее всего, подумал, что я обдурил армейского капрала, и это не могло не вызвать его одобрения.

Да, подумал я, действительно все ясно. Этот проклятый ГД, едва только я завершил разговор с ним, дал указание Берлину взять меня под арест. В Берлине сделать это не сложно. Здесь властвует армия. Здесь у меня нет гражданских прав и свобод, которые нельзя нарушать, поскольку все диктуется законами военного времени. Здесь меня могли просто сунуть под замок и забыть. Да, alles klar, сэр Генри. Я на крючке.