Лишь полное отчаяние могло заставить меня субботним утром пуститься в путешествие для встречи с Сайлесом Гонтом. Он вышел в отставку из рядов департамента много лет назад, но продолжал оставаться одной из самых влиятельных личностей в том кругу, который Дики почтительно называл «разведывательным сообществом». Дядя Сайлес знал всех и вся, много лет был близок с моим отцом. Дальний родственник моей тещи, он считался дедушкой Билли.

Может, мне стоило бы навещать его более регулярно, но он был предан Фионе, и ее исчезновение как-то отдалило меня от Сайлеса. Вряд ли его обрадовало бы мое появление рука об руку с Глорией, хотя это была слишком дальняя поездка, чтобы совершать ее в одиночестве. Но я пустился в путь один, и мимо меня пролетали пустыри, сохранившие следы зимы. В пути появилась возможность обдумать, что я собираюсь ему сказать. Надо было хотя бы решить, с чего начать.

Джим Приттимен мертв, а Брет Ранселер внезапно вернулся к жизни, но ни та, ни другая метаморфоза ничего не меняли для меня. Всем, кто был согласен слушать, Дронт сообщал, что я в заговоре с Фионой, с целью облапошить департамент.

Дядя Сайлес обитал на «Уайтлэндс», ферме средних размеров в Котсуолде. Его дом представлял собой живописное строение из потемневшего от времени камня, с плохо пригнанными дверями, скрипучими половицами и низкими стропилами, об которые то и дело можно было стукнуться лбом. Сайлесу, видимо, приходилось передвигаться в этом доме с особой осторожностью, потому что он был гигантского роста и так толст, что с трудом протискивался в узкие двери. Какой-то магнат девятнадцатого столетия обустраивал дом по своему вкусу, так что тут было слишком много красного дерева, узорных полов и не хватало ванн. Но Сайлеса это все вполне устраивало, и как-то трудно было представить его в другой обстановке.

В дневное время он был постоянно занят. Дядя Сайлес вел бесконечные дискуссии со своим управляющим, с домоправительницей миссис Портер, а та женщина из деревни, которая доставляла ему почту, была совершенно не в состоянии отвечать на многочисленные телефонные звонки, и ей приходилось заставлять Сайлеса без конца подниматься к единственному телефону в доме.

Теперь я сидел, дожидаясь, пока Сайлес спустится после очередного вызова наверх. Узкие окна, врезанные в камень стены, пропускали скупые порции серого полуденного света. В большом камине полыхали поленья, наполняя помещение приятным запахом, в отсветах огня была лучше видна обширная гостиная с потрепанным старым диваном и неудобными стульями, очертания которых смутно вырисовывались под сатиновыми чехлами. На столике перед камином располагался поднос с остатками нашего чаепития: серебряный чайник, последние крошки испеченного миссис Портер кекса и баночка варенья с наклейкой от руки: «Уайтлэндс-крыжовник». Точно такая же обстановка могла окружать нас и сто лет назад, если бы не большой динамик стереоустановки в дальнем углу комнаты. Сайлес проводил вечера, слушая записи опер и отдавая должное напиткам из своих обширных погребов.

— Прошу прощения, нас прервали, — сказал он, прилаживая на место древнюю медную дверную ручку. — Свежего чайку?

— Спасибо, достаточно, — ответил я.

— Для выпивки слишком рано, — сказал Сайлес.

Я не ответил.

Потирая руки, он подошел к огню.

— Ты выложил мне целую кучу информации, — сказал старик, наполняя остатками терпкого чая свою чашку, — ты хочешь, чтобы я безошибочно сложил их воедино, как куски головоломки. — Отпив остывшего чаю, он скорчил гримасу и отставил чашку. — Но я не вижу между ними никакой причинной связи. — Он чихнул. — То ли похолодало сегодня, то ли я подхватил грипп… а может, итои другое вместе. Значит, тот парень, бухгалтер Приттимен, был убит в Вашингтоне какими-то хулиганами и теперь его жена пошла на повышение? Ну просто замечательно, я бы сказал. А почему бедной женщине и не пойти на повышение? Я всегда считал, что у нас лучшие работники должны трудиться в соответствии со своими способностями.

Он погрузился в долгое молчаливое раздумье, пока наконец я не напомнил ему про все остальное.

— К тому же тут был и Брет Ранселер, — сказал я.

— Да, бедняга Брет. Чертовски хороший парень Брет. Пострадал при исполнении. В лучших традициях службы, если мне будет позволено так выразиться. Однако, кажется, ты недоволен тем, что он выжил.

— Я был удивлен, увидев, что он восстал из мертвых.

— Не могу понять, к чему ты клонишь, — сказал дядя Сайлес. — Он рассеянно потер колючую щетину на подбородке. Вот старый черт — толстый, неряшливый, с едким юмором и цепким умом, он доставлял немало неприятностей тем, за кого брался.

— Слишком много случилось… достаточно забавных событий.

— Я никак не могу усвоить твою систему рассуждений, Бернард. — Он покачал головой. — В самом деле, не могу. — Дяде Сайлесу было свойственно крутить факты и так и этак, когда он формулировал гипотезу. — Какая-то тяжесть лежит у тебя на душе, дорогой мой мальчик, раз ты сидишь тут, уставившись на меня. — Он сделал паузу, чтобы вытащить большой красный носовой платок и с шумом высморкаться. — И я попытаюсь предотвратить такое развитие событий, при котором ты окажешься полным дураком.

— Каким образом?

— Навалишься на бедного старого Дронта и устроишь ему допрос третьей степени. — Сайлес, должно быть, был последним живым существом, который еще употреблял выражения типа «допрос третьей степени».

— Вы хорошо знаете его?

— Да, он мне неплохо запомнился, — сказал Сайлес, откидываясь на спинку кресла и глядя в огонь. — Настоящее его имя Теодор — Теодор Кисс, но он предпочитает, чтобы его называли Дронтом. Хороший работник: всегда был как с иголочки. Обладатель серьезной научной степени Венского университета и толковый администратор. Владеет несколькими языками и даже диалектами. Дронт без труда может сойти за немца. Или за австрийца. Без труда!

— Восхитительно, — сказал я.

— О, я знаю, что это и тебе свойственно, Бернард. Но у него просто необыкновенные способности. Мало кто из немцев мог был сравниться с ним, насколько мне известно. Да, Дронт был потрясающим лингвистом.

— Он работал на Гелена, — сказал я, напоминая Сайлесу, что объект его восхищения — бывший нацист.

— И был одним из лучших среди тех, кто работал на него. Существовало не так много опытных специалистов, которых стоило нанимать. Конечно, я никогда не использовал ни одного из них, — добавил Сайлес, очевидно стараясь избежать моего возможного осуждения. — Во всяком случае, напрямую. Я не имел дела с бывшими работниками Гелена. Ланге Коби привел его вместе с остатками своей команды… как он их называл?

— «Пруссаками», — напомнил я.

— Да. «Пруссаки» Коби, верно. И как только я мог забыть? Память начинает отказывать.

Я промолчал.

— Так же, как и твой отец. Он не подпускал к себе никого из них. И его очень беспокоило то, что ты работаешь на Ланге Коби.

— Я действовал на пару с Максом, — сказал я. — И к Коби имел лишь косвенное отношение.

Сайлес фыркнул.

— Тебе стоило бы остаться со своим отцом, Бернард.

— Знаю, — сказал я. Он затронул больное место.

Несколько минут мы сидели молча.

— Твой Дронт в полном порядке, — сказал Сайлес, словно глубоко обдумав все это. — Может, он слишком настойчиво старается демонстрировать свои заслуги, но это свойственно всем, кто переходит на другую сторону. В спокойном состоянии Дронт представляет собой преданного и толкового агента того типа, к которому ты, насколько мне помнится, относился с особой симпатией. А таким людям то и дело приходится прощать глупости. Что? — Он снова вытащил носовой платок и вытер нос.

— Глупости?

— То же самое я мог бы сказать о тебе, Бернард, — добавил он прежде, чем я успел вскипеть от возмущения. — В сущности, так оно и есть, — продолжал настаивать он, не сомневаясь, что я помню о своем долге перед ним.

Он остановился, наверно, ожидая знака согласия. Я рассеянно кивнул, решив не углубляться в тему. Еще до появления у него я обдумывал, как бы осведомиться относительно тех диких обвинений, что были выдвинуты в адрес отца. Сайлес знал его лучше, чем, пожалуй, кто-либо из оставшихся в живых. Они вместе служили в Берлине и в Лондоне. При желании Сайлес Гонт мог объяснить любую тайну, связанную с моим отцом. Если только он захочет: в этом-то и было все дело. Сайлес Гонт не из тех, кто легко расстается с доверенными ему секретами, даже если этого хочет тот, кто имеет право их знать. Еще не наступило время задавать ему вопросы. Это было ясно, стоило только взглянуть на лицо старика. Мой визит явно не доставил ему удовольствия, несмотря на улыбки и комплименты. Может, он просто беспокоился из-за меня. Или из-за Фионы и детей. Или из-за Дронта.

— Пожалуй, вы правы, Сайлес, — сказал я. — Готов признать.

— Я хочу услышать от тебя обещание, что ты не будешь лезть во все эти дебри, — сказал Сайлес. — Я хочу, чтобы ты дал мне слово встретиться с ним и спокойно поговорить, объяснив свою точку зрения.

— Я попробую, — ответил я.

— У нас была куча общих старых друзей: близнецы Герхарты, «Барон» Буш, который принимал тебя в Лейпциге, Оскар Рейн, который говорил, что мог бы переплыть Любекский залив, но так и не переплыл… — Сайлес старался вспомнить всех своих бывших коллег, но в голосе его не было легкости и живости. Вытерев нос, он снова начал: — Все мы тоскуем по тем же самым старым друзьям: ты, я, Дронт… и не имеет смысла нам ссориться.

— Да, — сказал я.

— Он участвовал в этих делах куда дольше, чем ты, — сказал Сайлес, — так что не пытайся говорить с ним свысока. — Сайлес не самым лучшим образом пытался изображать заботливого дядюшку. Я попытался представить, как он подобным образом разговаривает и с ГД, ибо всех нас он числил детьми, взявшимися за мужскую работу, в которой сам был непревзойденным специалистом.

— Да, Сайлес, — сказал я, позволив в моем тоне проскользнуть намеку на скептическую нотку. На его лице появилась гримаса, которую с давних пор я воспринимал как признак подступающего гнева.

Но гневная вспышка так и не последовала, может быть, он подавил ее.

— Расскажи-ка мне еще о Брете Ранселере. Он возвращается к делам?

— Нет, вряд ли, — сказал я. — Он очень болен и достаточно стар.

— Говорят, хочет перебраться в Берлин.

— Да, — согласился я. — В свое время ходили слухи, что, когда Фрэнк получит свое рыцарское звание и уйдет в отставку, Брету достанется Берлин.

— Теперь Фрэнк получил дворянство и уходит в отставку, — сказал Сайлес, излагая сценарий, который, по общему мнению, должен был бы неизбежно претвориться в жизнь, если бы дела не пошли наперекосяк и в Брета не всадили пулю. — Так что насчет долгосрочных планов в связи с Берлином?

Взглянув на него, я попытался понять то, над чем размышлял почти каждый в департаменте: почему Сайлес Гонт не получил рыцарское звание, которое, как правило, вручается при отставке.

— Бросьте, Сайлес, — сказал я. — Вы куда лучше, чем я, осведомлены о том, что делается в головах тех, кто сидит наверху. Вот вы мне и расскажите.

— Я серьезно, Бернард. Каков, по твоему мнению, план? Если Фрэнк наденет свой котелок и сделает ручкой, а на его место придет Брет, то Брет просидит там лишь до своего ухода на пенсию.

— Думаю, что вы правы, — сказал я. — Я никогда не позволял себе так далеко заглядывать вперед.

— О чем можно только пожалеть. — Сайлес понизил голос, словно сообщая мне что-то сугубо конфиденциальное, — трюк, который он пускал в ход еще в старые времена. — Если бы ты дал себе труд подумать над этим, то сейчас не сел бы в лужу.

— Неужели?

— Сможет ли Дики Крайер справиться с делами в Берлине? — Голос у него по-прежнему был мягким и спокойным.

— Он бы хотел, — сказал я.

— У Дики нет контактов в Германии, не так ли? Во всяком случае, хоть чего-то стоящего. А работа в Берлине требует человека с особым нюхом, с доскональным знанием улиц и закоулков, который интуитивно чувствует, как идут дела, не имея отношения к департаментским хитросплетениям, к входящим и исходящим.

— Кто-то типа Фрэнка?

— Фрэнк, как и твой отец, был моим протеже. Да, Фрэнк отлично справлялся с делами. Но возраст начинает сказываться. Пребывание в Берлине требует выносливости и гибкости, это город для человека помоложе, который знает, что делается вокруг. А Фрэнк проводит слишком много времени дома, крутя свои идиотские граммофонные пластинки.

— Да, — серьезно кивнул я. Граммофонные пластинки? Сайлес знал все о Фрэнке не хуже меня, но предпочитал излагать его историю по-своему. Это всегда было ему свойственно.

— У меня есть идея, Сайлес, — сказал я. Идея заключалась в том, что, если уж я такой симпатичный человек и не собираюсь больше никого беспокоить и доставлять хлопоты своей самодеятельностью, Берлин мог бы достаться мне. Правда, верилось в это с трудом.

— Можно только радоваться, — сказал он. Я встал. — В виде одолжения для меня лично, Бернард: не мог бы ты не раньше чем через день-другой?.. Я говорю об этом Дронте.

— Постараюсь. По субботам он обычно дома, — сказал я. — По телевидению идет какая-то программа, которую он смотрит.

— Во всяком случае, не раньше будущей недели. И остынь, а? Это будет лучше для всех, кто вовлечен в это дело, мой дорогой мальчик.

Я смотрел на Сайлеса. Он дал мне хороший совет, но я был уязвлен до глубины души, и мне было трудно отказаться от мысли тут же поставить на место этого маленького хама Дронта. Сайлес уставился на меня, не изъявляя желания ни на дюйм уступить мне.

— Если вы настаиваете, — неохотно согласился я.

— И тебе не придется сожалеть о своем решении, — сказал Сайлес. — Я переговорю со стариком относительно этой ситуации. И о тебе тоже.

— Спасибо, что уделили мне время, Сайлес.

— Почему бы тебе не остаться на ужин? Мы могли бы до этого погонять шары в бильярд. — Он держал перед собой носовой платок, уставившись на него. Какую-то долю секунды я с ужасом думал, что сейчас его хватит сердечный удар или какой-то не менее серьезный недуг, но тут у него сморщился нос, и он чихнул.

— Вам бы стоило пойти в постель, Сайлес, — сказал я. — У вас явный грипп.

Он не стал спорить. Все же Сайлес был довольно стар и потрепан жизнью. Он не испытывал удовольствия от неожиданных визитов и не любил за столом непредусмотренных гостей. Вытерев нос, он спросил:

— Нет никаких новостей от твоей жены?

— Никаких.

— Должно быть, тебе приходится нелегко, но не унывай, — сказал Сайлес. — Когда ты соберешься привезти ко мне детишек?

Я с удивлением воззрился на него. Мне никогда не приходило в голову, что Сайлес согласится на такое вторжение в свой ревниво охраняемый маленький мирок.

— В любое время, — смущенно сказал я. — На той неделе? К ленчу?

— Великолепно! — Посмотрев в окно, он сказал: — Я обязательно предупрежу миссис Портер, чтобы она приготовила филе. И на сладкое шарлотку? Билли, надеюсь, понравится?

Памятливость старика на такие детали неизменно удивляла меня; ему запало в память внимание, которое Билли уделял ростбифам миссис Портер и ее шарлотке.

— Да, все мы это любим, — сказал я.

— Нам не придется особенно изощряться: вам все нравится, — решительно сказал Сайлес. — Порой мне хочется, чтобы вы были более разборчивыми.

Я воспринял его слова скорее как оценку некоторых аспектов моей жизни, чем пристрастия к шарлотке, но не стал спорить.

Обещав Сайлесу Гонту не форсировать встречу с Дронтом, я сделал это искренне. Но по мере приближения к Лондону, снова перебирая в памяти все, что случилось, я понял — мне очень трудно будет удержаться от искушения.

А увидев первые дома пригорода, я уже решил не выполнять просьбу Сайлеса. Инстинкты диктовали мне необходимость явиться к нему — и явиться немедленно.

Дронт обладал поистине выдающимися качествами прихлебателя, поэтому я не удивился, увидев, в каком доме он устроился задаром. Это был элегантный старый особняк в Хэмптон-Вик, расположенный между рекой и подступами к Хэмптон-Корт-Палас, на тихой улочке, образованной викторианскими домами разных размеров и форм. Он принадлежал некоей венгерской паре, с которой старик познакомился через родителей Глории. Владельцы дома проводили зимний отпуск на Мадейре.

К тому времени, когда я подъехал, окончательно стемнело, лишь небо было залито красноватым мрачным светом луны, которая предвещала очередной дождь. В свете уличного фонаря я увидел, что дом номер восемнадцать стоит в одиночестве, несколько отступив от дороги. Из-за восьмифутовой садовой ограды я видел железное кружево балконных перил, над которым возвышалась причудливая крыша в виде пагоды. Расположение дома, изящество его постройки навело меня на мысль, что, должно быть, в этой вилле в свое время проводила свои долгие одинокие дни брошенная наложница.

Кованые металлические ворота вели в небольшой садик перед домом. Остановившись в нем на мгновение, я снова бросил взгляд на дом. Портьеры на окнах были задернуты небрежно, так что почти из каждого окна пробивалась узкая полоска света. Ночь была холодной и промозглой, кроме отдаленного шума машин, проносившихся по главной дороге к Кингстон-Бридж, больше никаких звуков с улицы не доносилось.

По ступенькам я поднялся к блестящей зеленой двери. Звонка не было, и я громко постучал несколько раз, использовав для этой цели медный молоток, изображавший голову льва. Прошло довольно много времени, прежде чем я услышал внутри какое-то шевеление. У меня создалось впечатление, что сверху из окна кто-то присматривается ко мне. Наконец открывшаяся дверь явила на пороге Дронта. На нем был белый свитер под горло, серый шерстяной пиджак, серые брюки и разношенные шлепанцы с кожаными кисточками.

— А! — сказал он. — Добрый вечер! Значит, ты все же меня выследил.

— Могу я войти?

Он помедлил с ответом. Прислонившись к дверному косяку, он осматривал меня с головы до ног.

— Очень хорошо, — без особого энтузиазма ответил он. — Заходи, выпьем.

Он повел меня через холл мимо большой покосившейся вешалки и зеркала, даже не предложив снять пальто, в заднюю часть дома. Мы вошли в большое помещение с огромным пианино, парой удобных кресел и несколькими маленькими антикварными столиками, уставленными табакерками вперемежку с фарфором. По обоям викторианских времен тянулась тропическая растительность, единственным источником света была лампа с абажуром, стоявшая на пианино и освещавшая ноты.

Запах в комнате, отдававший пылью, говорил, что в ней никто не обитает, окна были зашторены, а на пианино лежал серый слой пыли.

Дронт повернулся лицом ко мне.

— Итак, в чем дело? — спросил он. Голос его был сух и враждебен, а глаза воинственно поблескивали. Мне показалось, что он под хмельком, но с Дронтом ни в чем нельзя быть уверенным.

— Послушайте, Дронт, — сказал я, — нам стоило бы кое в чем разобраться…

Он дернулся вперед, словно намереваясь пройти мимо меня, но вдруг быстрым неуловимым движением выпрямился и с такой силой нанес мне удар кулаком в живот, что я отлетел в сторону. Когда я скорчился, пытаясь набрать воздуха, он ребром ладони ударил меня по основанию черепа. Это было отработанное движение каратэ, и боль огнем прожгла мое тело.

В скрюченном состоянии я давился недавним обедом, и в этот момент он отвел ногу, чтобы нанести сокрушительный удар. Но поскольку голова у меня была опущена, я успел увидеть его движение и отпрянул в сторону, так что подошва ботинка лишь скользнула по руке.

Плотная ткань пальто смягчила жестокость его ударов. Пригласи меня Дронт снять пальто, удары достигли бы цели. Очередной удар был не в меру размашистым. Я попытался перехватить его ногу, но старик оказался слишком быстр для меня. Слишком быстр и опытен. Я явно недооценивал Дронта по всем статьям: его ум, его злобу, его физическую силу.

Все еще ощущая боль, я выпрямился. Сделав шаг назад, почувствовал, что уперся в пианино. Обрадовавшись опоре, на мгновение расслабился, дожидаясь следующего действия Дронта. Свет, отражавшийся от крышки пианино, бил ему в глаза. Резкие движения Дронта немного сорвали его дыхание, но он не собирался давать мне передышку и снова двинулся ко мне, на этот раз помедленнее, вскинув руки и широко ставя ноги. Я набрал в грудь воздуха; ясно, что он готов к нападению, и, если хотя бы пара его ударов достигнет цели, он вышибет из меня дух.

— Ха! — внезапно издал он крик, делая прыжок. Или это было обманное движение, чтобы проверить мою реакцию? Я чуть присел и нанес встречный удар в живот, но он не достиг цели. Нога впустую описала дугу по воздуху. Однако Дронт замялся. Втянув голову в плечи, он нанес мне длинный боковой удар, который пришелся по руке, отчего ее пронзило болью. Но теперь я уже собрался. Нырнув, я вошел в клинч, и мой удар из-за спины пришелся ему по почкам. Дронт яростно и хрипло вскрикнул от боли. Несколько мгновений мы стояли сцепившись, неподвижно, как партнеры в танце, а затем он резко оторвался от меня, нанеся пару ударов в грудь.

Отступив, Дронт сделался почти невидимым в сумраке, заполнявшем комнату. Мы стояли лицом друг к другу, тяжело переводя дыхание и сторожа каждое движение противника. Элемент неожиданности пропал, и я четко осознал обстановку. Дронт не был боксером. Если мне удастся сойтись с ним лицом к лицу и нанести удар, я вырублю его. Но тут было больше если. С улицы донесся звук медленно приближающейся машины. Дронт наклонил было голову, прислушиваясь, но через мгновение двигатель взревел, и машина двинулась дальше.

Клик! Теперь в руке у него был нож, и, когда он двинулся вперед, на выкидном лезвии блеснул свет. Дронт опустил руку, держа клинок острием кверху, так человек держит нож, когда собирается пустить его в дело.

— Я преподам тебе урок, Сэмсон, — издал он глухое рычание, полное яда и ненависти. — Разрежу тебя на кусочки! — Лицо у него побагровело, из уголка рта текла струйка слюны.

Я ушел в сторону. Теперь пианино, на которое я опирался, оказалось ловушкой. Я не хотел напороться на нож. Сдернув шарф с шеи, я обмотал его вокруг руки и сделал еще одно движение вбок, краем глаза заметив поодаль что-то вроде стеклянного дерева с серебряными листьями. Дотянувшись, я изо всех сил запустил им в Дронта. Оно попало ему в грудь; Дронт хрюкнул и качнулся назад, врезавшись в столик так, что фарфоровые изделия с него со звоном полетели на пол. Но я так и не получил шанс, который был мне нужен. Дронт тихо выругался по-венгерски и восстановил равновесие, не отрывая от меня глаз.

Я пытался раздернуть старомодные жалюзи и добраться до высокого окна, которое выходило в сад, когда он снова двинулся ко мне. Повернувшись, я нанес ему удар ногой, стараясь выбить нож, но он был готов к нападению. Увернувшись от удара, старик удовлетворенно улыбнулся.

Я уперся спиной в жалюзи, и стекло у меня за спиной треснуло, как пистолетный выстрел. В этот миг нож Дронта пропорол мне пальто. Я перехватил его кисть и несколько мгновений удерживал ее на весу: мы стояли вплотную друг к другу, и от него несло виски. Он отчаянно рванулся, высвобождаясь, а я тщетно попытался нанести ему удар в челюсть.

— Подонок! — прохрипел он, освобождаясь от моей хватки и делая шаг назад. Из ноздри у него пополз тоненький красный червячок, который достиг рта и капнул с подбородка. — Подонок! — снова сказал он. Переложив нож в левую руку, он запустил правую под пиджак. Теперь на меня смотрело дуло пистолета, глупой маленькой игрушки, предназначенной для дамских сумочек, но с его помощью Дронт мог решить исход схватки в свою пользу.

В это мгновение я понял, что мне с ним не справиться. Дронт был полон неудержимого напора, уверенности в себе и жестокой безжалостности. Он стремился победить любой ценой, как чемпион олимпийских игр.

Только в это мгновение я понял, что Дронт ждал моего появления. И был готов к нему. Он даже не изъявил желания поговорить со мной, не спросил, чего ради я к нему явился. Засунув нож и пистолет за пояс, он ждал моего прихода. Как он догадался, что я направлюсь к нему?

— Молись, Сэмсон. — Легким привычным движением Дронт переложил пистолет в левую руку. Тем самым он хотел дать мне понять, что меня ждет. Пистолет был его страховкой: Дронт собирался расправиться со мной при помощи ножа. Он несколько сократил расстояние, но теперь был настороже. Он уже больше не позволит себе попасться на мой удар или бросок. Я попробовал представить себе его намерения. Если я попытаюсь вырвать или выбить у него пистолет, он успеет изуродовать меня ножом. — Молись, — снова прошептал он.

Я был испуган, и он это видел. Мне не удавалось прикинуть, как подобраться к нему: Дронт хорошо выбрал позицию. Под рукой не было больше никаких предметов, чтобы бросить в него, ни дверей, ни окон поблизости, через которые можно было бы вырваться наружу. И свет теперь бил в глаза мне, а не ему. Поэтому я и не разобрал толком, что дальше произошло.

В дверях за спиной Дронта безмолвно выросла какая-то фигура. Двигалась она бесшумно и с грацией танцора: худой стройный человк в короткой черной кожаной куртке и низко надвинутой бейсболке. Балетным движением он вознес руку в воздух, словно хотел коснуться потолка, потом резким вертикальным движением кинул ее книзу, и, когда она опустилась на голову Дронта, я услышал глухой звук удара.

Дронт издал шипящий звук, словно из воздушного шара вышел воздух, и без сознания простерся на ковре. И тут внезапно темная комната заполнилась людьми. Кто-то прижал меня к стене и быстро обыскал, кто-то обшаривал тело Дронта, остальные рассыпались по дому.

— Садись, Берни. Садись и переведи дух. — Чья-то рука протянула мне стакан виски, и я с благодарностью принял его. — Не правда ли, оно кстати?

Я узнал этот голос. Приттимен.

— Джим! — сказал я. — Господи Иисусе! Это в самом деле ты, Джим? Но что!.. Как?..

Я смотрел на него и не видел ни малейших признаков дружелюбия.

— Глухое подполье, Берни.

— Синди уверена, что ты мертв. Что все это значит? — Из холла до меня доносились кваканье и хрюканье уоки-токи. Занавеси были раздернуты, а двери закрыты. — Что все это, черт побери, значит?

— Тебе лучше знать, Берни, так что не спрашивай меня.

— Департамент? — Он не ответил.

Он смотрел на меня. Кожа его была мертвеннобледной, а лицо неподвижно, как у восковой фигуры. Он сказал:

— Я бы хотел выставить тебя отсюда. Ты в состоянии сам доехать до дома?

Я не мог противостоять искушению коснуться его руки.

— Поэтому-то ты и послал мне коробку с древними надписями? Чтобы я сохранил ее для тебя? И чтобы я не поверил в твою гибель?

Почувствовав мое прикосновение, он отдернул руку. Поднявшись, обвел взглядом комнату, погруженную в сумрак.

— Может быть, — сказал Джим, встав рядом с пианино. Он рассеянно провел рукой по клавишам и извлек несколько басовых нот. Кругом было темно, и только лампа на пианино бросала сноп света на клавиши, по которым скользнули его пальцы.

— Джим, — сказал я. — Кто отдал приказ исчезнуть? Эта ситуация имеет какое-то отношение к Фионе?

Он неторопливо взял несколько аккордов, извлекая из инструмента нехитрую мелодию. Затем, подняв на меня глаза, сказал:

— Берни, пора бы тебе понять, что департамент отнюдь не озабочен твоим благополучием. В правилах игры нет никаких указаний, что мы должны обезопасить существование Бернарда Сэмсона.

— Я говорю о моей жене, Джим, — гневно взорвался я.

— Ну, а я не говорю о ней — ни с тобой и ни с кем иным. Теперь заткнись и убирайся отсюда. Отправляйся домой, выкинь все из головы и оставь меня разгребать дерьмо, что вы тут наворотили, или…

— Или что?

Возникла пауза. Я встретил его взгляд.

— Или мне придется упомянуть тебя в отчете. Тебе было сказано не входить в контакт с Дронтом, но ты ведь не мог оставить его в покое, не так ли, Берни? Тебе просто позарез необходимо всюду сунуть свой нос.

— Значит, тебя послал сюда Сайлес Гонт?

Он извлек еще один минорный аккорд.

— Если я говорю тебе — уноси ноги, — то не возникай. — Он закрыл пианино. — Ты сможешь вести машину?

Я допил остаток виски и встал. Меня все еще колотило.

— О'кей, Джим, — сказал я.

— Только в память о добром старом времени я дам тебе возможность остаться в стороне. Помни об этом. Но если кто-либо — я подчеркиваю: кто-либо — заинтересуется, то ты оттуда направился прямо домой. — Не спуская с меня глаз, он в первый раз улыбнулся, но не вложил в улыбку никакого живого чувства. — И не упоминай обо мне. — Я было подумал, что он протянет мне руку, но Джим отвернулся и потрогал безжизненное тело Дронта носком ботинка.

— Давай, Дронт, — сказал он. — Драка закончилась.