Только не спрашивайте меня, на что я надеялся, пока не собрался с мыслями в поисках выхода из этой заварухи. И стал лихорадочно размышлять, что к чему. Я отбросил мысль вооружиться тупоносым «смит-и-вессоном» тридцать восьмого калибра и взять фунтов на пятьдесят разных валют в мелких купюрах, которые обычно держал в сейфе Лизл, а недавно переместил на круглосуточное хранение в личных сейфах на Ку-Дамм. Ни наличность, ни стремительный прорыв не помогут мне, если департамент жаждет моей крови. Я отказался также от мысли использовать австрийский паспорт, который был вшит в подкладку сумки, хранящейся в комнате в Мариенфельде. Мне нетрудно сойти за австрийца, если поднять тональность голоса на октаву и говорить в нос. Но чего ради лезть из кожи вон: к понедельнику повсюду будут разосланы мои последние фотографии и облик фальшивого австрийца ничем мне не поможет.

Такси доставило ящик с фарфором в гостиницу в сопровождении с запиской для Ингрид о том, что мы с Вернером пошли в кино. Для любого, кто нас знал, это был полный абсурд. Но Ингрид еще не так хорошо осведомлена о наших привычках, и такой предлог — единственное, что пришло мне в голову. Надо предотвратить хоть на пару часов розыски, которые она начнет.

Другие мои действия были куда менее обоснованы. Словно какие-то черти, вынырнувшие из бурного прошлого, гнали меня. Я взял другое такси и назвал адрес — Чекпойнт-Чарли. Наступила ночь, но в моем мире до ночного отдыха было далеко. Такси пробиралось сквозь роты и батальоны утомленных туристов, бесцельно бродивших среди неоново-бетонного очарования центра Европы, жуя поп-корн.

— Чекпойнт-Чарли? — переспросил водитель, чтобы окончательно удостовериться в том, что он не ослышался.

— Да, — повторил я.

Выбравшись из людского скопища, мы направились к каналу. Через эту часть города пролегает самый короткий путь на Чекпойнт-Чарли. Вдоль мягких склонов Ландвер-канала туристов не было видно, в то время как на этом коротком отрезке сконцентрировалось больше истории, чем на всем протяжении Курфюрстендамм.

Набережная не всегда имела такой заброшенный вид. Названия, которые в прошлом она носила, запечатлели ее историю. Бендлерштрассе — здесь маршировал вермахт, отправляясь завоевывать Европу, — ныне названа в честь Штауфенберга, архитектора провалившегося антинацистского путча. Но не лелеяла ли городская власть глубоко в душе милитаристские амбиции, в силу которых мост Бендлер так и остался мостом Бендлер?

Здесь, на берегу канала, находится строение, где, сидя в кабинете, адмирал Канарис, шеф немецкой военной разведки, плел заговор против своего шефа. Сюда, в эту мутную воду, убийцы бросили изуродованное тело Розы Люксембург.

Скоро темная лента канала, окаймленного деревьями, осталась позади, такси, выехав на Крейцберг, миновало кафе Лейншнера и по Кохштрассе — берлинской Флит-стрит — достигло перекрестка с Фридрихштрассе, откуда открывался вид на сердце Восточного Берлина.

Расплатившись, я вылез из машины и обратился с вопросом к американскому солдату, дежурившему во временной будочке, которая располагалась тут вот уже сорок лет, во сколько закрывается пропускной пункт. Он никогда не закрывается, ответил он мне, никогда! Этого было достаточно: дежурный запомнит, что я проходил мимо него. Если уж оставить по себе след, который возьмет военная полиция, то борозду надо прокладывать широкую и глубокую. Обдурить департамент мне не удастся, но учитывая организованное мною представление, потребуется некоторое время, прежде чем он начнет шевелиться. Вечер пятницы: Дики Крайеру придется возвращаться в свой кабинет откуда-то издалека, где он рыбачит и охотится, продолжая прекрасно себя чувствовать, несмотря на демонстративные неполадки в телефонной связи.

С западной стороны пропускного пункта «Чарли», как правило, вы можете обнаружить лишь пару джи-ай, с удобством расположившихся в своей будочке, но восточная сторона отдана во власть не расстающихся с автоматами людей, облаченных в форму, которая наводит на воспоминания о старой прусской армии. Я вручил мой паспорт мясистому пограничнику ГДР, который передал его старшему по смене, а тот просунул в щель под стеклянной перегородкой. Там он был сфотографирован и проверен на просвет в поисках неких тайных отметок, которые раньше могла оставить другая пограничная стража ГДР. Они проделывали манипуляции с моим паспортом, демонстрируя властный вид, с которым бюрократы всех мастей относятся к удостоверениям личности.

Все посетители были обязаны менять имеющуюся у них западную валюту на марки ГДР по искусственно заниженному курсу, что представляло собой плохо замаскированный налог. Я расплатился. Стражники появлялись и исчезали. Туристы выстроили очередь. Сгрудившиеся у проезда автобусы и частные машины обследовались снизу с помощью большого круглого зеркала. Блестящий черный новый «мерседес», на капоте которого был флажок далекого и неизвестного африканского государства, стоял у барьера за армейским джипом США, пассажиры которого доказывали, что как у представителей армии-победительницы у них есть право патрулировать обе стороны города. Пограничники ГДР исполняли свои обязанности с подчеркнутой медлительностью. Это требовало времени, тут на все уходило время. А кое-кого из визитеров приходилось ставить на место.

Восточный Берлин — буквально единственное место, где можно убедиться, насколько режим стойко, последовательно и чистосердечно воплощает в жизнь учение Карла Маркса. А почему бы и нет? Кто мог сомневаться, что немцы, которые всегда относились к отечеству с неизменной верой и преданностью — о чем говорили принесенные в жертву бесчисленные миллионы жизней, — а также — и к кайзеру Вильгельму, и к Адольфу Гитлеру, будут увиливать от своих обязанностей, пусть даже марксизм давно уже скончался у них на руках, загнав их собственную историю в сплошной бункер фюрера.

Высокие строения, окружавшие убогие дома рядом с пропускным пунктом «Чарли», создавали впечатление, что вы находитесь на арене. Чему способствовали плакаты и лозунги. Но воинственности в них уже не чувствовалось. Настало время сокращения вооружений. Коммунистическая пропаганда отказалась от обещаний догнать и перегнать процветающий Запад или подавить его политически. Теперь тексты обращения подчеркивали неизменность существующего строя, взывали к безопасности и требовали от пролетариата изъявлений благодарности.

За пропускным пунктом открывался путь к станции метро на Фридрихштрассе. Стальной мост, перекрывающий улицу, вырисовывался на фоне неба цвета индиго. По мосту шли поезда, которые связывали Париж с Варшавой, а затем конечным пунктом, Москвой. Сам по себе мост представлял станционную платформу Фридрихштрассе для связывавшей Западный и Восточный Берлин линии подземки, которая здесь выходила наверх.

Вид моста создавал впечатление, что до станции буквально рукой подать, но оно было обманчивым, и когда я двинулся вверх по Фридрихштрассе — мимо почерневших и выщербленных осколками зданий, о которых говорили, что они принадлежат некоей таинственной швейцарской компании, — то слишком поздно сообразил, что стоило бы взять машину даже на такое короткое расстояние, ибо надо спешить.

Станция Фридрихштрассе являла собой лишнее доказательство того, что огромные людские ресурсы ГДР отрядила на обслуживание Стены. Пришлось миновать еще один мучительно неторопливый паспортный контроль — документы покидающих город проверяли куда тщательнее, чем тех, кто двигался в другую сторону, — но наконец я прошел по туннелю и поднялся на платформу.

Станция представляла собой огромное строение типа ангара, с перекинутыми над головой висячими мостиками, по которым ходили патрули с автоматами наизготовку. Подвижной состав, сама станция и пути выглядели дряхлыми и изношенными. С дребезжанием подошел состав, окна которого были покрыты густым слоем грязи, из-за чего в вагоны еле пробивался тусклый свет. Я вошел внутрь. Вагон был почти пуст: те немногие облеченные доверием личности, которым разрешалось пересекать границу с Западом, предпочитали не путешествовать в вечернее время. Потребовалось несколько минут, чтобы пересечь Стену. Там, где железнодорожные пути шли поперек Александр-Уфер, «антифашистский защитный барьер» имел особенно внушительный вид: очевидно, это должно было вызывать опасливую сдержанность поведения.

Казалось, пассажиры на станции Цоо издали едва ли не громогласный вздох облегчения. Мне предстояло пересесть на поезд до Грюневальда, который должен был подойти через минуту-другую. Лучше добираться на нем, чем брать машину и петлять по Ку-Дамм, где движение в это время должно быть особенно оживленным.

Прямо из метро я направился к дому Фрэнка Харрингтона. Подходил я к нему медленно и осторожно на тот случай, если меня кто-то поджидает. Хотя вряд ли. Стандартная процедура заключалась в том, чтобы перекрыть все пункты пересечения границы — предназначенные как для немцев, так и для иностранцев — и взять под контроль аэропорт. В пятницу вечером и за столь короткое время это должно было повлечь за собой массу проблем. Фрэнку, как шефу берлинского отделения, следовало находиться под специальной защитой гражданской полиции. Я исходил из того, что, кто бы ни отвечал за личный состав, поймет, Фрэнку вряд ли понадобятся дежурная машина и круглосуточное дежурство полиции. Ибо я подпадал под разряд беглецов третьей специальной категории: «возможно, вооружен, но не опасен».

Аксель Маузер, один из ребят в местной школе, первым показал мне, как надо правильно лазать по водосточным трубам. До сих пор я цеплялся руками, и моя одежда приходила в ужасное состояние. Аксель же мне сказал: «Накинь на руки веревочную петлю, на которой будешь подтягиваться, и упирайся в трубу ногами». Он продемонстрировал мне, как взбираются взломщики, не пачкая рук. Я не знал, кто научил Акселя этой технике: может быть, его отец. Рольф Маузер, случалось, подрабатывал в гостинице Лизл. Он считался прожженным старым жуликом. Я верил почти всему, что рассказывали о Рольфе.

Мне припомнились эти уроки, когда я взбирался на верхний этаж большого дома Фрэнка в Грюневальде: там размещалась спальня хозяина. На задах дома защитная система отсутствовала. Я досконально знал, как она расположена, потому что в свое время помогал Фрэнку ее устанавливать. Фрэнк всегда держал приоткрытым окно ванной, ибо был страстным поклонником свежего воздуха. Он часто внушал мне — духота в спальне больше вредит здоровью, чем любой холод снаружи. Порой я думал, что именно из-за этого жена не могла жить с ним: она не выносила в спальне мороза по ночам. Как-то я поделился своими мыслями с Фионой, на что она ответила, мол, не будь смешным, но мне это не казалось забавным. Я и сам терпеть не мог холод в спальне, предпочитая губительное для здоровья тепло.

Фрэнка, конечно, в постели не было, я знал, что тут его не может быть. Поэтому и поднялся на верхний этаж. Подтянувшись к окну, я притормозил, аккуратно убирая с подоконника чуть ли не триста флаконов, тюбиков и емкостей с солями для ванны, кремами для бритья, шампунями для волос, зубной пастой и Бог знает чем еще. Что Фрэнк делает со всем этим барахлом? Или это добро оставляли подружки Фрэнка?

Наконец я освободил на подоконнике пространство, чтобы угнездиться на нем, оттуда спустился в ванну и… Иисусе, да она полна! До краев! Чем тут занимается этот чертов Тэррент, если не может даже проверить, не забилась ли ванна? Моя обувь была полна мыльной влаги. Омерзительное ощущение! Нет, мне никогда не нравился дворецкий Фрэнка, и он отвечал мне взаимностью. Если бы я более тщательно проанализировал свои ощущения, удержавшие меня от того, чтобы просто постучаться в парадную дверь, то основным было недоверие к этому типу, мимо которого не удалось бы проскочить. В той затруднительной ситуации, в которой я оказался, Тэрренту потребуется минуты три, чтобы засечь меня и поднять шум. Даже меньше: тридцать секунд.

Фрэнк был внизу. Я знал, где он расположился. Я знал это еще когда, стоя на газоне за домом, примеривался к водосточной трубе. Он сидел в кабинете, наслаждаясь своими записями Дюка Эллингтона. Чем он обычно и занимался, когда оставался дома в одиночестве. Звук он включал на полную громкость, так что ударные и басовую группу было слышно с улицы. Фрэнк утверждал, только таким образом можно получить истинное представление о подлинном звучании вещи, но я предполагал, что Фрэнк просто глуховат.

То была группа 1940 года — по моему мнению, лучший состав джаза Эллингтона, хотя Фрэнк со мной не соглашался, — которая исполняла «Американского кролика». Ничего удивительного, что Фрэнк не слышал, как я вошел в комнату. Если включить у него под окном газонокосилку, он все равно не услышал бы ее за медным грохотом оркестра.

Фрэнк расположился в кресле между двумя огромными динамиками. На нем был желтый свитер с шелковым шейным платком работы Пейсли в открытом вороте рубашки. Типичный персонаж из комедии Ноуэла Коуарда, если не считать зажатой в кулаке большой гнутой трубки; из ее чашечки поднимался едкий дымок, от которого я чуть не раскашлялся. Он сидел согнувшись, разбирая мелкий шрифт на наклейке пластинки. Я ждал, пока он поднимет на меня взгляд.

— Привет, Фрэнк, — с наивозможной небрежностью сказал я.

— Здравствуй, Бернард, — ответил Фрэнк, в знак приветствия поднимая руку с трубкой. — Ты только послушай Бена Уэбстера.

Послушать его — что мне оставалось делать? Соло саксофона дрелью впивалось в мой мозг. Когда бессмертный Уэбстер закончил свою партию, Фрэнк приглушил звук, теперь он был просто очень громким.

— Виски, Бернард? — осведомился Фрэнк. Он уже налил рюмку.

— Спасибо, — с благодарностью произнес я.

— Я рад видеть тебя в любое время, Бернард. Но предпочитаю, чтобы ты просто стучал в двери, как делают прочие гости.

Если Фрэнк и знал, что уже выдан ордер на мой арест, то ничем этого не проявил, сохраняя спокойствие.

— Почему? — спросил я, делая глоток виски «Лафройг»: он знал, что мне нравится.

— В таком случае ты не испачкал бы мне ковер, — сказал Фрэнк, беглой улыбкой давая понять, что его претензии не столь уж серьезны.

Я глянул на ковер. Мокрая обувь оставила следы на всем пути от дверей и, скорее всего, по всему дому.

— Простите, Фрэнк.

— Почему ты так все усложняешь, Бернард? И тем самым отнюдь не облегчаешь жизнь своих друзей. — Фрэнк всегда исключительно серьезно относился к своей роли покровителя и с удовольствием входил в образ, когда я нуждался в нем. Порой я пытался представить, что за человек был мой отец, если люди испытывали к нему столь глубокую привязанность, позволявшую мне до сих пор проживать этот его капитал. — Ты уже не в том возрасте, чтобы откалывать такие номера, пролезая в эту чертову ванну. Ты прибегал к такому способу, когда был совсем юн. Помнишь?

— Неужто?

— Я оставил свет в ванной, чтобы ты не свалился с карниза и не сломал себе шею.

— Вы слышали, что произошло? — спросил я, потому что у меня больше не было сил выносить болтовню Фрэнка.

— Я знал, что ты явишься ко мне, — ответил Фрэнк, приближаясь с бутылкой виски в руке. Он ничего не мог с собой поделать. Такого рода самодовольные заявления любила выдавать моя мать. Неужели он не чувствует, насколько тут неуместны интонации пожилой женщины? Я предоставил ему возможность налить мне еще рюмку. Просто удивительно, как он удержался от искушения сказать, что я слишком много пью, но, скорее всего, еще найдет предлог упомянуть об этом в ходе разговора, который нам предстоит.

— Когда вы узнали? — спросил я.

— Что старик хочет ухватить тебя за воротник? Примерно в четыре часа факс отстучал мне документ с грифом «конфиденциально». Затем пришла его отмена. — Он улыбнулся. — И между строками чувствовалось, кто-то в Лондоне пришел к выводу: старик окончательно рехнулся. Затем, через час-другой, первоначальное послание пришло вторично. На этот раз оно было подписано и ГД, и его заместителем. — Он стал рассматривать ковер. — Это что, грязь?

— Вода, — сказал я.

— Если это грязь или масло, скажи мне сразу же, чтобы я успел оставить записку для Тэррента, и он что-то сделает с пятнами прежде, чем они окончательно высохнут.

— Говорю вам, Фрэнк, это вода.

— Приведи волосы в порядок, Бернард.

— Значит, я по-прежнему в списках тех, кто подлежит аресту?

— Боюсь, что да. Номер с твоим дружком Вернером Фолькманом довольно быстро был разоблачен.

— Не так уж быстро.

— Да, ты успел унести ноги. Но капитан Берри, черт побери, пулей вылетит из армии.

— Капитан Берри?

— Командир патруля. Я слышал, как генерал требовал отдать его под суд. Вот бедняга.

— Да плевать мне на капитана Берри, — сказал я. — Не собираюсь проливать слезы по представителю военной полиции, который хотел засунуть меня в кутузку. — Я взглянул на часы, стоявшие над камином.

Фрэнк перехватил мой взгляд и сказал:

— Тут тебя искать не будут.

— Что вообще это значит, Фрэнк?

— Надеюсь, как раз ты мне и расскажешь, Бернард.

— Я организовал встречу со стариком и изложил ему все, что известно о Брете Ранселере и банковских фондах.

— А я-то думал, ты уже оставил всю эту чушь, — устало сказал Фрэнк.

— Они сообщили вам, какие против меня могут быть выдвинуты обвинения?

— Нет.

— Собираются держать меня здесь или отправить в Англию?

— Не знаю, Бернард. Я в самом деле не знаю.

— Вы же глава берлинского отделения, Фрэнк.

— Говорю тебе истинную правду, Бернард. Черт побери, я в самом деле ничего не знаю.

— Это имеет отношение к Фионе, не так ли?

— Фионе? — вроде искренне удивившись, переспросил Фрэнк.

— Фиона по-прежнему работает на департамент?

Ветер в его парусах явно опал. Он сделал еще глоток того, что было налито в бокале, и долго не сводил с меня глаз.

— Хотел бы я сказать «да», Бернард. В самом деле хотел бы.

— Потому что это единственный вывод, который имеет какой-то смысл.

— Ты о чем?

— Что мог бы Брет Ранселер сделать с этой кучей миллионов долларов?

— Ну, я бы много чего придумал, — ответил Фрэнк, который не питал особой симпатии к Брету Ранселеру.

— Деньги. Вы знаете, на каком коротком поводке департамент держит объем наличности, как следит за расходами. И просто невозможно поверить, что Центральный фонд позволил бы с бухты-барахты ускользнуть из поля зрения миллионам, забыв, кто за них отвечает.

— Х-м-м-м… — Раскуривая трубку, он задумался.

— Все деньги такого рода, — сказал я, — переведены на тайные счета для выплат. Для выплат, Фрэнк.

— В Калифорнии?

— Нет, не в Калифорнии. Когда, будучи там, я говорил с Бретом, никто, разве что американцы, не выказывал особого волнения. Возбуждение возникло, когда я проследил путь денег до Берлина.

— До Берлина?

— Значит, вам ничего не сообщали? Шнейдер, фон Шильд и Вебер, как раз тут, на Ку-Дамм.

Он разгладил усы мундштуком трубки.

— Даже в этом случае я все еще не уверен…

— Предположите, что бегство Фионы было заключительным этапом плана, рассчитанного на очень долгий срок. Предположите, что там, в Восточном Берлине, она решала какие-то свои проблемы. Ей была нужна куча денег и под рукой, именно тут, в Берлине, где их легко можно получить.

— Чтобы платить своим агентам?

— Господи, Фрэнк, не мне объяснять вам, для чего требуются деньги. Конечно. Да на все что угодно: агенты, взятки, прочие расходы. Вы же знаете, из чего они складываются.

Фрэнк положил мне руку на плечо.

— Хотелось бы тебе верить. Но я глава отделения, как ты мне только что напомнил. И никто не может обосноваться тут без моего разрешения. Ты это знаешь, Бернард. Так что кончай обманывать сам себя, это не твой стиль.

— Предположите, что все делалось под большим секретом. Руководил комбинацией Брет Ранселер…

— И ГД получил на нее прямое разрешение от кабинета министров? Остроумное объяснение, но боюсь, подлинное истолкование проще и менее приятно на вкус. — Он пыхнул трубкой. — Главу берлинского отделения, как правило, информируют. И даже ГД не может нарушить это общепринятое оперативное правило. Так повелось еще со времен твоего отца. Иной подход был бы беспрецедентным.

— Как и попытка арестовать в аэропорту одного из старших сотрудников, — напомнил я ему.

— ГД просто старый болван. Я его знаю, Бернард. Мы работали вместе во время войны. Больше всего он боится оступиться, сделать ошибку. Он просто не решился бы на такую сложную и опасную комбинацию.

— Заслать агента в самые верхние эшелоны Штази? Доверенного человека на уровне руководства? Того, кем ныне стала Фиона? Вы сами мне это рассказывали.

— А теперь успокойся, Бернард. Я могу понять, почему этот сценарий так на тебя подействовал. Фиона реабилитирована, ты возвращаешься в департамент и получаешь доступ к самым ревниво охраняемым секретам.

И к тому же, мог он добавить, Брет становится коллегой Фионы, а не ее любовником.

— Так в чем заключается ваше объяснение?

— Боюсь, что оно жутко глупое. Но после того, как отдашь этой службе всю жизнь, случается оглядываться назад и ужасаться, сколько ты потратил времени, ломая голову над изощренными решениями, в то время как истинные ответы были банальны, очевидны и все время лежали у тебя под носом.

— Фиона оставила дом, детей и отправилась работать на Штази. Брет уволок миллионы из фондов департамента и сидит в Калифорнии, делая вид, что у него нет ни гроша. Приттимена забирают из Вашингтона, а его жене сообщают, что он мертв. Дядя Сайлес, убедив меня, какой прекрасный парень Дронт, по телефону дает указание, чтобы с ним обошлись покруче и заткнули ему рот. Вот беда — я первым оказался на месте. И ордер на мой арест был выдан потому, что я все рассказал ГД. Это и есть жутко глупое объяснение, которое включает в себя всю истину?

Фрэнк смотрел на меня. Я впервые упомянул о двуличии Сайлеса Гонта — о чем не говорил даже Вернеру — и теперь внимательно наблюдал за реакцией Фрэнка. Он кивнул, словно бы принимая все, что я ему выложил, но не обнаружил никаких признаков удивления.

— Последнее полностью соответствует истине, — мрачно сказал он. — Сегодня вечером я сам снял текст об этом со своего принтера. Хочешь посмотреть?

— Старик велел меня перехватить, потому что боится — мое расследование взорвет прикрытие Фионы. Они отправили меня в Калифорнию лишь для того, чтобы Брет убедил меня забыть все это. Чарли Биллингсли послали в Гонконг лишь потому, что он мог получить из компьютерного банка данных сведения о липовых компаниях Брета. Синди Приттимен дали прекрасную работу в Страсбурге, чтобы она молчала. Они пришли в смятение при одной мысли, что громогласный Дронт выболтает их секреты, и послали к нему Приттимена, чтобы тот успокоил его.

— Пока все это, может быть, лишь совпадения, — сказал Фрэнк, но я видел, что мне удалось привлечь его внимание.

— Я предполагал, что они в отчаянном положении, но не представлял насколько, пока не очутился здесь. Когда я выложил все вопросы и сомнения ГД, им не пришло в голову ничего иного, как сунуть меня в каталажку, пока они не придумают, как заткнуть мне рот.

Фрэнк с сочувствием посмотрел на меня и сказал:

— Лучше присядь, Бернард. Тебе придется узнать кое-что еще.

Я сел.

— Что же?

— Нечто совсем иное. Когда пришло второе послание, я позвонил в Лондон за уточнениями. Я считал… что в данных обстоятельствах…

— И вы говорили с ГД? Сегодня?

— Нет, но я переговорил с заместителем.

— И?..

— Сэр Перси доверительно сообщил мне…

— Что он вам сообщил?

— Что на тебя заведено Оранжевое досье, Бернард.

— На меня?

У него оставалась последняя возможность опровергнуть свои слова, но он этого не сделал.

— Лэдбрук, — сказал он, — прилетает завтра.

— Иисусе Христе! — вырвалось у меня. Оранжевое досье заводят только если против кого-то из работников департамента выдвигается обвинение в государственной измене и против него уже имеются доказательства prima facxae[13]. Лэдбрук — старший следователь. Он же готовит обвинение.

— Теперь ты понимаешь? — спросил Фрэнк.

— Вы по-прежнему не верите мне?

— Я не могу себе позволить верить тебе.

— Что?

— Я скорее поверю в твою виновность, чем в то, что Фиона ведет двойную игру. Подумай, что ты несешь! Ты знаешь, чем это может кончиться? Тебе светит тюрьма, а если она добралась до комитетского уровня и предала их, то… — Он остановился. Мы вспомнили сообщение одного из агентов Сайлеса о судьбе Мельникова. В присутствии не менее двенадцати свидетелей его живьем отправили в заводскую печь. И КГБ не старался делать из этого тайны. — Будь предельно осторожен, заявляя о своей невиновности, — сказал Фрэнк. — Ты можешь подписать смертный приговор своей жене, независимо от того, правдивы твои слова или нет.

Я не мог подняться. Все свалилось мне на голову слишком быстро. Желудок скрутило тошнотной спазмой, но я взял себя в руки и взглянул на часы.

— Мне бы лучше уйти отсюда. — Эта комната вызывала во мне отвращение. Все самое дурное, что могло случиться со мной, происходило в этой комнате, и я понимал почему: когда мне бывало плохо, я спешил к Фрэнку. — Вы не думаете ли, что Тэррент… — начал я.

— Я отпустил Тэррента на весь вечер. Тебе что-то еще нужно?..

— Вы и так уже сделали больше чем достаточно, Фрэнк.

— Прости, Бернард.

— Что с ними со всеми случилось, Фрэнк? Почему они не могут просто отозвать своих псов?

— В чем бы ни заключалась подлинная истина, у тебя уже никогда не будет безупречной истории болезни. Во всяком случае, после бегства твоей жены. И ты, конечно, сам это видишь.

— Нет, мне не доводилось.

— Верна твоя теория, вызывающая беспокойство департамента, или нет, в любом случае они не могут себе позволить рисковать, Бернард. Были голоса, которые требовали выгнать тебя взашей, едва только стало известно об ее исчезновении. Но основательно они перетрусили, когда ты стал всюду совать нос. Это их перепугало. И ты должен понимать, в каком непростом положении они оказались.

Я встал.

— Можете одолжить мне денег, Фрэнк?

— Тысячу фунтов. Тебе хватит?

— Я не рассчитывал, что окажусь в Оранжевом досье. Я думаю, тут какая-то ошибка. Кто-то с излишним рвением истолковал предположение старика…

— Они тут у меня в столе. — Он быстро извлек деньги; столь же незамедлительно при моем появлении появились и шейкер, и лед, и бутылка виски. Я предположил, что у него все было наготове. Фрэнк проводил меня до парадной двери и выглянул в берлинскую ночь. Может, он хотел убедиться, что за домом нет слежки. — Возьми этот шарф, Бернард. Сегодня вечером чертовски холодно. — Когда я подал ему руку, он сказал: — Удачи, Бернард! — и задержал мою ладонь в своей. — Что ты собираешься делать? — спросил он.

Я посмотрел на линию горизонта. Даже отсюда было видно сияние, которым ГДР заливала свою Стену. Я пожал плечами. Что мне было ответить?

— Прошу прощения… за пятна на ковре. — Я кивнул ему в знак благодарности и повернулся, чтобы уйти.

— Неважно, — сказал Фрэнк. — Лишь бы не грязь.