И по возвращении в Лондон в моей памяти все время всплывала злобная ложь этого спившегося болвана Дронта. Я оставил послание для Синди Приттимен, или Люсинды Мэттью, как она теперь предпочитала называть себя, несмотря на пенсию, получаемую за Приттимена. Синди перезвонила почти тотчас же. Я предполагал, она будет сетовать, что я не связался с ней пораньше, но она воздержалась от обвинений, была мила и раскованна. Вечер пятницы ее вполне устроит. Отель в Бейзуотере? Как тебе угодно, Синди. Прежде чем положить трубку, я услышал писк таксофона. Значит, она, покинув свою контору, звонит мне из автомата. И отель в Бейзуотере? Ну-ну, Синди всегда были свойственны завихрения.

Я должен переговорить с ней. Мины, которые подводил под меня Дронт, — неважно, была в речах его правда или полная чушь, — побуждали к нашей встрече. Столь значительное мероприятие, как интерес к небольшой замкнутой империи Шнейдера, фон Шильда и Вебера, лучше всего провести через одно из солидных анонимных учреждений Форин Офис, а не через узкий канал моего департамента, где все, кому надо и не надо, будут знать, что запрос исходит от меня. А я должен держаться в стороне, подготовив заранее объяснения, если то или иное из экзотических обвинений Дронта все же окажется правдой.

— Я жутко опасаюсь, что тебе придется довериться этой женщине, — сказала вчера Глория, когда я приехал домой. — Она такая… — Глория замялась, подбирая подходящее слово, — …такая хладнокровная.

— В самом деле?

— Когда ты собираешься увидеться с ней?

— В пятницу вечером поеду сразу же из конторы.

— Могу я с тобой? — спросила Глория.

— Конечно.

— Я, наверно, помешаю вам.

— Да нет, брось. Она и не собирается сидеть за обедом. Разве что пропустим по рюмочке, как она сказала. — Я внимательно наблюдал реакцию Глории. Моя жена Фиона за все те годы, что мы провели вместе, ни разу не позволила себе ни намека на ревность или подозрение, а Глория воспринимала каждую мою знакомую женщину как потенциальную опасность. Особенно ей хотелось вникнуть в мотивы поведения незамужних женщин. Глория явно преувеличивала эти проблемы.

— Если ты в этом уверен, — сказала она.

— Возможно, тебе придется затыкать уши, — предупредил я, имея в виду, что, возможно, речь пойдет о вещах, которые мне потом придется официально отрицать. Их будет отрицать и Синди, и Глории, если ей доведется присутствовать при нашем разговоре, надо быть готовой к тому, чтобы отказаться от услышанного. Под присягой.

Думаю, Глория все поняла.

— Когда возникнет необходимость вам поговорить с глазу на глаз, я отправлюсь в дамскую комнату.

Все же Глория решила не сопровождать меня. Предполагаю, ей просто хотелось узнать, скажу ли я «нет» и с каким выражением лица. Я понимал, что маленькие испытания, которые она мне устраивала, были частью ее опасений на мой счет. Порой мне даже казалось, что решение Глории поступить в университет — тоже испытание, которое должно подвигнуть меня к решению жениться на ней.

Как бы там ни было, вечером пятницы я в одиночку отправился на встречу с Синди. Оно оказалось и к лучшему. Синди пребывала в мрачноватом настроении. Она была чем-то расстроена и вряд ли отнеслась бы с юмором к тому, что за мной тащится Глория. Синди воспринимала ее как очень юную секретаршу, позволившую себе вторгнуться в наши давние дружеские отношения.

«Твое светленькое увлечение» — в словах Синди было все, что она думала о моих отношениях с Глорией.

Я не пытался переубеждать ее. Улыбкой она пыталась подчеркнуть и весомость своих слов, и отношение к равнодушию, с которым я воспринимал ее мнение. Синди привлекательная женщина и сексуальна в той мере, какую могут дать здоровье и энергичный характер. Но я никогда не завидовал Джиму. Его жена была настолько непредсказуема и себе на уме, что я бы никогда не взялся иметь с нею дело.

Синди расположилась в номере на втором этаже. Она сидела на кровати, затягиваясь сигаретой. Рядом поднос с чайником, молочником и чашкой — всего одной — и большая пепельница «Мартини», а в ней груда окурков со следами губной помады. Синди, похоже, отказалась от попыток бросить курить. Она спросила, не хочу ли я выпить. Я должен был бы сказать «нет», но согласился — немного скотча мне не помешает — и вручил ей коробку со снимками надгробных надписей и попытками их расшифровки. Точнее, я попытался ей их вручить. Усталым жестом она отмахнулась.

— Мне не нужно.

— Глория сказала…

— Я передумала. Оставь у себя.

— Здесь нет ровно ничего, что могло бы пролить свет на дела Джима, — сказал я. — Могу ручаться.

Пожав плечами, она поправила прическу.

Какое-то время мы потратили, пытаясь дозвониться до обслуги отеля, чтобы заказать выпивку, и, дожидаясь заказа, болтали обо всем и ни о чем. Впрочем, я не рассчитывал, что меня ждет особенно веселый вечер. Место встречи определила Синди: «Гренд энд Интернейшнл», замшелый старый отель с северной стороны Кенсингтон-Гарденс, скрытый за китайскими ресторанчиками Квинсуэя.

Она сняла номер, уплатила за него вперед, поскольку прибыла без багажа, и предупредила, что через час или около того к ней придет посетитель мужского пола. На Синди был изящный чернозеленый жакетик и облегающая юбка. Воротник (умелая имитация дорогого меха) брошен поперек кровати. Она не была такой высокой и изящной, как Глория, но имела вполне приличную фигуру, и манера, с которой Синди полулежала, опираясь на подушки, подчеркивала ее достоинства. Я попытался представить, какое впечатление моя дама оставила по себе внизу у стойки. Или портье в этой части города перестали обращать внимание на своих клиентов?

Ей был отведен, наверно, один из лучших номеров, но по любым меркам он производил довольно жалкое впечатление. Над потрескавшимся синим фарфоровым рукомойником красовалось потускневшее зеркало. У большой кровати было обшарпанное изголовье, и простыни казались серыми. Синди сказала, что в этом отеле не интересуются личностью постояльцев, но, думаю, она путала неизвестность с неудобствами — что свойственно многим. Если воплощенный монолит викторианских времен был тем местом, где Синди не опасалась встретить кого-либо из своих знакомых, то я воспринимал его иначе.

Мне не раз приходилось бывать здесь. В 1974 году, сидя у стойки бара, я передал из рук в руки прекрасный старый автоматический пистолет «зауэр» человеку по имени Макс. Он погиб, спасая мою жизнь во время последнего «незаконного» пересечения мною границы. Это было отличное оружие небольшого размера, лучшее из того, что выпускалось; его синеватая сталь истерлась, но он не часто был в ходу. Как я предполагал, Макс предпочел его потому, что во время войны это было излюбленное личное оружие высокопоставленных офицеров немецкой армии. Насколько мне известно, Макс был антифашистом, но искренне уважал своих врагов за их умение выбирать оружие.

Вряд ли в те времена отыскался бы день, когда я не думал о Максе. Как и Дронт, он был из американизированных пруссаков и относился к тем достаточно интересным людям, которые, скитаясь из города в город, меняли одну работу за другой. И как-то так получалось, что города, в которых они оседали, неизменно оказывались горячими точками, а работа, за которую брались, опасной и жестокой, как правило, связанной с нарушениями закона. Но Макс отличался от всех прочих — бывший полицейский детектив из Нью-Йорка, который постоянно пребывал в состоянии настороженной готовности, присматриваясь ко всем, с кем ему доводилось работать, но особенно ко мне, самому младшему члену его команды.

У Макса была совершенно потрясающая память на стихи, и его знания простирались от терцин Гете до текстов мюзиклов Джилберта и Сюлливана. И если я еще мог продолжить ту или иную цитату из Гете, то строчки из Джилберта мне оставалось только запоминать. С особенной выразительностью он исполнял куплеты, высмеивающие англичан, ибо отнюдь не был безоговорочным обожателем своих британских союзников:

Некоторые из выражений Джилберта представляли для Макса загадку. Поскольку я был единственным англичанином, с которым Макс постоянно поддерживал контакт, мне приходилось расшифровывать для него англицизмы и объяснять некоторые идиомы Джилберта, как, например: «Молодые люди от „Сьюэлла и Кросса“», юнцы от «Хоуэлла и Джеймса». Бедный Макс.

Я пытался убедить отца, что самым худшим врагом Макса был он сам, но отец относился к нему с неприязнью. По сути, он презирал Ланге Коби и всех, кого окрестил «американскими флибустьерами» в Берлине. Поэтому отец, не имея с ними ничего общего, держался в стороне.

— Ты слушаешь, Бернард? — отвлек меня от воспоминаний голос Синди.

— Да, Синди, конечно. — Оказывается, я забыл достаточно часто кивать и улыбаться, делая вид, что слушаю ее болтовню.

— Я отправляюсь в Страсбург, — неожиданно сказала она, после чего я стал внимательнее. Она размахивала рукой, в которой держала сигарету, отчего к потолку тянулась тонкая синеватая струйка дыма. Затем Синди еще раз поправила прическу: волосы у нее были черными, блестящими и лежали так, словно она только что от парикмахера. Она всегда выглядела прекрасно.

— В отпуск?

— Боже милостивый! Не притворяйся идиотом, Бернард! Кто же отправляется туда в отпуск? — Она взмахнула сигаретой, и на покрывало упал длинный столбик пепла.

— Работать?

— Не будь таким настойчивым, Берни. Ведь там размещается этот чертов Европейский парламент, не так ли? — Словно разозлившись на прожженное покрывало, она наказала окурок, решительно сломав, раздавив и растерев его в пепельнице.

— Значит, там тот, на кого ты и будешь работать? — Какого дьявола она не упомянула об этом раньше, тратя время на разговоры о погоде и о том, как трудно получить билет в Королевскую оперу, если у тебя там нет знакомых. Тут только я догадался, что Синди не хотела вводить меня в курс дела, пока я не выпью.

— Деньги просто потрясающие, и я без всяких хлопот продам свое жилье в Лондоне. В следующее воскресенье агент по продаже недвижимости даст объявление в газете. Он сказал, что ко мне прибегут буквально толпы покупателей. Если я еще немного потрачусь на кухню и ванную, он сможет запросить лишние пятнадцать кусков, но у меня просто нет времени.

— Понимаю.

— Ты, насколько я вижу, не заинтересовался?

— Заинтересовался чем?

— Что с тобой сегодня, Берни? Ты заинтересован в том, чтобы приобрести мой домик? Я бы предпочла уступить его другу.

— Я недавно переехал. И даже помыслить не могу, что придется опять упаковываться и распаковываться.

— Да. Я и забыла. Ты не годишься. А я бы не могла жить снова в пригороде. Медленная смерть.

— Ну, я и не тороплюсь. — Ощущение было такое, что меня пнули под ложечку. Я приехал, не сомневаясь, что Синди не меньше меня заинтересована докопаться до истоков тайны, а тут выясняется — у нее нет иных желаний, кроме как сбыть с рук свой чертов домик. Осторожно и стараясь никоим образом не упомянуть о Дронте, я сказал: — Предполагаю, что как-то мог бы добраться до сути дела с этими немецкими банковскими счетами.

Синди покопалась в дорогой сумочке крокодиловой кожи, которую все время держала у себя под боком.

— Ну и хорошо, — отозвалась она, разглядывая содержимое сумки и не проявляя никакого или почти никакого интереса к тому, что я мог бы выяснить у немцев.

Я продолжал настаивать.

— Это банк Шнейдера, фон Шильда и Вебера. Я нашел его в берлинской телефонной книге. Но нам понадобятся кое-какие подробности.

— Я буду в Страсбурге примерно с конца будущей недели. — Она извлекла из сумочки пачку сигарет и золотую зажигалку.

— Чертовски неожиданно.

Она не торопясь прикурила, выпустила в воздух клуб дыма и сказала:

— Мое имя назвал сэр Жиль.

— Начальство будет стоять на ушах.

Она выдавила из себя напряженную улыбку, давая понять, что не видит ничего смешного, но не собирается обсуждать эту тему.

— Работа просто колоссальная. Вакансия как с неба свалилась. Вот почему она мне и досталась. Парень, который на ней сидел, подхватил СПИД. Двое других кандидатов оказались семейными людьми с детьми, которые ходят в школу. За столь короткое время они не могут сняться с места. Так что мне придется там быть на следующей неделе.

Я проглотил слова возмущения, готовые сорваться с языка, и сказал:

— Ну, в прошлый раз ты сказала, что никто не сможет заткнуть тебе рот. И еще ты сказала, что не собираешься спускать им.

— Я должна заботиться о своей собственной жизни, Бернард.

— Значит, ты хочешь, чтобы я все забыл?

— Не ори, Берни. Я-то думала, ты будешь рад и пожелаешь мне удачи. Но если хочешь продолжать выяснять, «кто-же-это-сделал», я не собираюсь останавливать тебя.

Терпеливо и спокойно я сказал:

— Синди, речь идет не о том, «кто-же-это-сделал». Если то, о чем я думаю, точнее, о чем мы оба думаем, правда, скорее всего, речь идет о самом крупном проникновении КГБ в наш департамент.

— Неужто? — Она и глазом не моргнула. Словно я говорил с чужим человеком. В ней ровно ничего не осталось от той женщины, которая клятвенно заверяла, будто докопается до истины в деле об убийстве бывшего мужа.

— Если даже я ошибаюсь, — сказал я, — то все равно речь идет о растрате совершенно чудовищного масштаба.

— Сначала я тоже так думала, — со спокойной снисходительностью проговорила она. — Но когда присмотришься получше, трудно предположить, будто имеешь дело с каким-то грандиозным финансовым мошенничеством, тем более что к нему имеет отношение ГД. — Она выдала одну из своих сахарных улыбок, чтобы подчеркнуть абсурдность последнего предположения.

— ГД фактически исчез. — Я почти не преувеличивал: в эти дни он исключительно редко показывался в офисе.

— И исчезновение ГД — часть заговора? — спросила она с той же глупой улыбкой.

— Мне не до шуток, Синди. — Немалым усилием воли я переборол искушение сообщить этой идиотке, что все началось именно с нее. И это она организовала нашу встречу, ради которой звонила мне из автомата.

— И я не шучу, Берни. Так ты говоришь, что существует некий заговор, в котором участвуют Брет Ранселер, Фрэнк Харрингтон, заместитель и, может быть, Дики Крайер?

Это было настолько абсурдное толкование моей версии, что я даже замялся, не зная, с чего начать опровержение.

— Давай представим, — сказал я, — некая безупречная личность…

— ГД. — Она произнесла это с надменным выражением, словно предлагала фокуснику-любителю угадать карту.

— О'кей. Предположим, ГД входит в компанию, замыслившую большое мошенничество. Ты, конечно, понимаешь, в департаменте никто этому не поверит. Фрэнк, Дики, Брет и все прочие будут стоять до конца, утверждая, что все прекрасно.

— А ты будешь тем самым маленьким мальчиком, который скажет королю, что он голый?

— В том месте, куда я пришел работать, творятся странные вещи. Я говорю не о министерстве образования или департаменте здоровья и социальной помощи, Синди. Я говорю совсем о другом учреждении.

— Если тебе нужен мой совет… — Она соскользнула с кровати и выпрямилась. Туфельки висели у нее на кончиках пальцев, и она привела себя в подобающий вид, перенеся вес тела сначала на одну ногу, а потом на другую. — Не стоит продолжать колотиться лбом о стену.

— Ты говоришь так, словно мне нравится биться лбом о стену.

Она оправила платье и потянулась за пальто.

— Я думаю, ты просто одержим желанием покончить с собой. И это имеет определенное отношение к исчезновению Фионы. Может, ты в какой-то мере чувствуешь себя виноватым. Все теории, которые возникают у тебя в голове… Мне кажется, что они никогда ни к чему хорошему не приведут. Неужели ты не видишь, что в твоей душе живет какой-то червь, который буквально поедает тебя? Мне кажется, ты отчаянно стараешься убедиться, будто весь мир не прав, а прав только Бернард Сэмсон. — Она щелкнула замком сумочки. — Забудь всю эту чушь, Бернард. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться улучшить окружающий мир. Мне понадобилось много времени, чтобы понять эту простую истину, но отныне я хочу жить своей жизнью. И не собираюсь менять мир.

— Есть кое-какая мелочь, которой ты могла бы уделить внимание до того, как отправишься в Страсбург.

— Ни до, ни после. Я даже не хочу знать, о чем ты говоришь, Берни. Неужели я должна написать это большими буквами, чтобы ты понял?

Я уставился на нее, и она ответила мне столь же открытым взглядом. Синди не испытывала ко мне ни враждебности, ни неприязни. Просто передо мной стояла женщина, которая наконец приняла решение. И не собиралась менять его.

— О'кей, Синди. Желаю тебе хорошо провести время в Страсбурге.

Она с облегчением улыбнулась, услышав мой дружелюбный тон.

— С Божьего соизволения, я найду там какого-нибудь молодого и сексуального француза и выйду за него замуж. — Она отдернула портьеру, посмотреть, идет ли еще дождь. Он не прекращался. Синди застегнула пальто. — Ты не хочешь купить «мерседес», Бернард? Темно-зеленого цвета, модель 38 °CЕ. Ему всего лишь два года.

— Я не могу себе этого позволить, Синди.

— Он, конечно, на ходу. — Двинувшись к дверям, она остановилась. На мгновение мне показалось, будто Синди готова выразить желание помочь мне, но она сказала: — Руль у него расположен с другой стороны, чем принято на континенте, а здесь я могу беспошлинно купить другую машину, так что мне нужно поскорее избавиться от этой.

По лестнице мы спускались в молчании. Оказавшись в ярко освещенном холле, она остановилась и, порывшись в сумочке, извлекла из нее белую пластиковую зюйдвестку от дождя. Вокруг никого не было, даже портье куда-то исчез. Синди подошла к зеркалу, чтобы тщательно убрать волосы под шапочку.

— Все остальное я забираю с собой, — сказала она, глядя в зеркало. — И мебель, и телевизор, и видео, и стереоустановку. Все эти вещи очень дороги во Франции.

— Твой телевизор не будет там работать, — сказал я. — У них другая система приема.

Она даже не посмотрела на меня. Повернувшись, толкнула тяжелую дверь и, не попрощавшись, вышла в ночную тьму. Массивная дверь с мягким стуком захлопнулась за ней. Она, наверное, думала, что я попытаюсь остановить ее.

Мне пришлось отмахать немалое расстояние до места, где я оставил машину. Шумные улицы были заполнены народом и разнообразными автомобилями. По пути мне попадались молодые пары, панки, бритоголовые, шлюхи обоего пола, полицейские и грабители. В ярком неоновом свете белели лица, покрытые косметикой. Машину я нашел на месте. Едва только отъехал от обочины, как другой автомобиль втиснулся в освобожденное мною узкое пространство.

Дождь усилился. Мой старенький «вольво» дребезжал под потоками воды, низвергавшейся с неба. Наверное, в Швеции, откуда он родом, не было таких дождей. Всю дорогу до дома я думал о «мерседесе» Синди: британская машина зеленого цвета, ухожена так, что ее полировка даже мистеру Гаскеллу бросилась в глаза, восьмицилиндровый двигатель. Интересно, сколько она хочет за нее.

Когда я вырулил на Балаклава-роуд, в окнах нижнего этажа света не было. Дети, должно быть, уже спят, а нянечка смотрит телевизор в своей комнате. Глории дома не оказалось. Скорее всего, у нее не было ни малейшего намерения присоединяться к нам с Синди, чтобы выпить и поболтать за компанию. Глория знала, мне свойственно забывать, в какой из вечеров она покидает дом, чтобы навестить родителей.

Я открыл банку сардин и бутылку белого бургундского. Поставил кассету с «Гражданином Кейном» и принялся за ужин, разместив поднос на коленях. Но все время меня не покидали мысли о гневной вспышке Брета Ранселера, смерти Джима Приттимена, тирадах Дронта и о внезапных переменах, происшедших с Синди Мэттью.

К возвращению Глории я уже лежал в постели. Меня не удивило ее позднее возвращение. Я предположил, что ей пришлось разбираться в том «кризисе», который, по словам матери, угрожал ее браку с отцом.

С какими бы сложностями в доме родителей Глория ни сталкивалась, она никогда не позволяла себе возвращаться домой в плохом настроении. Более того, Глория так и кипела от возбуждения. Я почувствовал это еще до того, как увидел ее. Старенький желтый «мини» мог уместиться только на узком пространстве у забора, за которым наш сосед лелеял посадки глицинии. Глория отнюдь не пылала желанием каждый раз проделывать этот трюк, но этим вечером я услышал, как, стукнувшись об обочину, она, не сбрасывая скорости, промчалась по садовой дорожке и остановилась, резко скрипнув тормозами. Прежде чем выключить двигатель, несколько раз нажала на акселератор, который ответил ей довольным урчанием. Я представил себе улыбку на ее лице.

— Привет, дорогой, — сказала она, на цыпочках входя в спальню и таща за собой пластиковый пакет, который, как я знал, содержал в себе кусок орехового торта, изготовленного ее матерью, несколько толстых ломтей домашнего сыра, пирожки и тому подобные изделия, в которых, по мнению семьи, она нуждалась, живя вне дома. — Ну как миссис Приттимен?

— Она внезапно разучилась говорить.

Глория попыталась уловить выражение моего лица.

— Что, ей кто-то приставил пистолет к виску? Я засмеялся.

— Точно, золотой пистолет. Внезапно ее пригласили на великолепную работу в Страсбурге, предложили кучу денег, которые не облагаются или почти не облагаются налогами. И Бог знает что еще.

— Ты же не думаешь…

— Я не знаю.

— Сомневаюсь, чтобы кто-то пытался подкупить ее, — сказала Глория.

— Потому что она запрашивала слишком много?

— Нет, я не это имею в виду. Просто она могла выйти из себя и передать всю историю в газеты.

— В Страсбурге Синди ждет сравнительно несложная работа, — сказал я. — Даже репортеры бульварных газет не сочли бы это предложение подкупом, разве что сама Синди оценила бы его именно так, во всеуслышание объявив себя абсолютно некомпетентной.

— Может быть. — Она положила пакет с венгерскими деликатесами на ночной столик и стала раздеваться.

— В чем дело? — спросил я, ибо на лице ее играла этакая самодовольная улыбка, которая обычно означала, что я свалял дурака, например, запер кошку в кладовке или по рассеянности взял деньги, приготовленные для молочника, и сунул их себе в карман.

— Ничего, — сказала она, хотя я видел по отсутствующему выражению лица, с которым она раздевалась и раскидывала одежду, что меня ожидает какая-то хохма. Но я решил, что это имеет отношение к ее родителям или к старому болвану Дронту, который временно снял в аренду удобный маленький домик неподалеку от Кингстона на Темзе.

— Тот банк, — сказала она, скользнув между простынями и прижавшись ко мне. — Ты выяснил, кому он принадлежит?

— Банк? Шнейдера, фон Шильда…

— И Вебера, — продолжила она, все еще улыбаясь тому, какая она умная, и шутке, которая вот-вот должна была последовать. — Тот, тот самый банк, мой дорогой. Знаешь, кому он принадлежит?

— Не мистеру Шнейдеру — мистеру фон Шильду — мистеру Веберу?

— Твоему драгоценному Брету Ранселеру, вот кому.

— Что?

— Я так и знала, что ты тут же проснешься.

— Я уже проснулся.

— Во всяком случае, он принадлежит семье Ранселера.

— Как ты это выяснила?

— Для этого мне не нужно было шарить по «Желтой субмарине», дорогой. Эти данные общеизвестны. Даже немецкие банки обязаны подавать декларации от имени владельцев. Мой преподаватель экономики извлек эти сведения из набора самой обыкновенной информации по банкам. Полчаса тому назад он позвонил мне и сообщил.

— Я должен был бы сам проверить.

— Ну, ты этого не сделал, так это сделала я, — хихикнула она совершенно по-детски.

— Какая ты умная девочка, — сказал я.

— Значит, ты это заметил?

— Что ты девочка? Да, заметил.

— Подожди, не надо… то есть пока не надо.

— Значит, семье Ранселера?

— Ты хочешь подробности? Держись за шляпу, мой любимый, сейчас они последуют. В 1925 году человек по имени Сайрус Ранселер купил пакет акций калифорнийской банковской группы. Брет и его брат работали с ними, предполагаю, осуществляли управление или что-то такое. Подробности могу уточнить… Во время Второй мировой войны старик умер. В соответствии с завещанием доля акций перешла в некий фонд, доходами с которого пользовалась мать Брета. В результате запутанного разделения акций, слияний и разводов в 1953 году этот калифорнийский банк стал частью «Калибанка Серко (международного)», который скупил всю банковскую группу. И пакет акций, которым они завладели, обеспечил им главенствующее положение у Шнейдера, фон Шильда и Вебера.

— И это все?

— Он говорит, что ему нужно что-то еще! Мой дорогой, ты просто ненасытен. Тебе кто-нибудь говорил это?

— Ссылаюсь на Пятую поправку[10].