В конторе меня уже ждала куча работы. Груду бумаг венчал запрос из министерства обороны относительно «семтекса», чешской пластиковой взрывчатки. Экспортируемая через ГДР, она использовалась для приготовления самодельных гранат из консервных банок, доставлявших кучу неприятностей в Северной Ирландии. За ним следовал набор конфиденциальных вопросов о Лейпцигской ярмарке и — чем следовало заняться в первую очередь — ряд запросов от министра, ответы на которые должны были быть готовы к парламентскому часу.

Таково было одно из общепринятых правил жизни в департаменте: когда Дики, неизменно беспокоившийся о своей карьере и выбиравший оптимальные способы действий на этом пути, вываливал на мой стол набор папок, они уже заранее были сложены в том порядке, в котором он предполагал получить от меня материалы. Моя работа отнюдь не облегчалась теми загадочными соображениями и инструкциями, которыми Дики делился со мной по поводу каждой папки, поступавшей в мое распоряжение.

«Держи все наготове, — говаривал Дики, — пока мы не узнаем, о чем пойдет речь на комитете». Или: «Скажи этому старому засранцу, что он совсем завалил нас делами, но держись с ним повежливее», «это сработает, если они найдут подходящего человека, но убедись, что все это не придется расхлебывать нам». Привычным для него было выражение: «Выясни, что им на самом деле надо, и, может быть, мы встретим их на полпути». Такова была лишь часть загадочных поручений, которые мне предстояло претворить в жизнь ко вторнику, пока Дики занимался своими делами где-то на стороне. Он всегда требовал, чтобы со всеми заданиями было покончено к концу дня.

К тому времени, когда жизнерадостный Фрэнк Харрингтон заглянул в мой маленький кабинетик и пригласил перекусить на скорую руку, я лишь тускло поглядел на него.

— Ты загонишь себя в могилу, если до вечера попытаешься справиться с этой кучей, — сказал Фрэнк, тыча указательным пальцем в толстую папку. Она содержала в себе произведенный каким-то несчастным детальный анализ всех закупок в странах Восточной Европы, для которых там пользовались западной валютой. Приводились таблицы и графики, комментарии и балансовые отчеты из «Пивекса» в Польше, «Тувекса» в Чехословакии, «Корекома» в Болгарии, которые графа за графой сравнивались с данными по «Интершопу» в Восточной Германии.

Фрэнк осторожно приоткрыл досье, не снимая его со стола, словно боялся испачкать руки.

— Можешь ли ты поверить, что я видел эту груду бумаг на столе у старика еще в тот день, когда меня отправляли на работу в Берлин?

— Конечно, могу, — признал я.

— За эти годы она, естественно, стала толще, — сказал Фрэнк, который, скорее всего, ждал восторженной оценки своей феноменальной памяти. Он повесил на край стола туго скатанный зонтик и взглянул на золотые карманные часы, дабы убедиться, что наступило время ленча. — Отложи это все в сторону, Бернард. Давай-ка я тебе поставлю пинту «Гиннеса» со свиным пирогом. — Представление, которое лелеют многие изгнанники, о том, что англичане предпочитают проводить ленч в тавернах, столь неистребимо, что я не мог не улыбнуться. Фрэнк был элегантен и подтянут. Его пригласили наверх для разговора с заместителем, и на нем по этому случаю была темно-серая тройка с золотой цепочкой по жилету, рубашка в широкую полоску, приобретенная на Джермин-стрит, и новенький итонский галстук, которых у Фрэнка неисчерпаемое количество.

Мой же одноцветный галстук был из синтетической ткани, а японские часы в пластмассовом корпусе. Я предельно устал и измотан, и в ушах у меня стоит голос Дики, поскольку я вынужден слушать его бесконечные тирады, записанные на диктофон. Мне предстояла долгая утомительная работа, ибо Дики решительно не в состоянии излагать свои аргументы в мало-мальски стройном порядке, а те его пассажи, которые еще отличались рассудительностью и логикой, совершенно мистическим образом перемежались сомнительными тирадами. Отодвинув в сторону свои труды, я спросил:

— Как у вас следующая неделя, Фрэнк? В среду я в Берлине.

Но Фрэнк не уходил.

— Перекусим на скорую руку, Бернард.

Подняв глаза, я увидел, что он с натянутой улыбкой стоит в дверях. Только сейчас я понял, как много значит для него возможность перекинуться со мной несколькими словами.

Я, конечно, знал, что Фрэнк всегда относился ко мне как к примерному сыну. Порой мне намекали на это, особенно когда я бывал слишком груб или заметно осложнял жизнь Фрэнка. Даже он сам несколько раз упоминал о странном чувстве ответственности перед моим отцом. Но Фрэнк слишком серьезно воспринимал эту обязанность. Нередко он буквально рисковал своей карьерой, чтобы помочь мне, и, откровенно говоря, я чувствовал себя в неоплатном долгу перед ним. Взаимоотношения в системе отец — сын редко складываются гладко, и, в соответствии с моей ролью, я больше получал от него, чем давал, а должен признаться, что терпеть не могу быть у кого-то в долгу, даже у Фрэнка.

— Вы правы, Фрэнк. Черт с ним со всем! — Я вынул из диктофона кассету и запер ее в ящик письменного стола. Может, ее следовало бы отправить в КГБ, чтобы внести смятение в ряды противника. Фрэнк протянул мне пальто.

Во время визитов в Лондон Фрэнк неизменно имел в своем распоряжении машину с водителем. Это одно из приятных преимуществ его должности в Берлине. Мы решили посетить «маленький винный погребок в Сити», но поскольку идею воплощал Фрэнк, погребок оказался не в Сити. Пришлось ехать на южный берег Темзы, в тот район города Лондона, который носил загадочное название «Боро»[9]. Улицы, начинающиеся от Олд-Кент-роуд, застроены обветшавшими домами викторианского времени. На входных дверях поблескивают небольшие медные таблички типа тех, которые сообщают об адвокатских конторах и зубоврачебных кабинетах. Длинный, уходящий в них коридор наконец привел нас в мрачноватое подвальное помещение с массивными колоннами и низко нависающим потолком. Кирпичная кладка была украшена поблескивающими вкраплениями зеленого бутылочного стекла. На черных грифельных досках красовались названия вин, которые сегодня предлагались вниманию любителей потреблять алкоголь распивочно. Стойка бара занимала большую часть одной из стен зала, и в прилегающем пространстве при свете светильников были видны небольшие столики, за которыми деловые люди попивали свои непритязательные клареты и портвейны, поклевывая дорогие холодные закуски и стараясь изображать из себя финансовых магнатов, которые удрали сюда, опасаясь внимания телевидения, чтобы заключить мультимиллионные сделки.

— Нравится? — с гордостью спросил Харрингтон.

— Потрясающе, Фрэнк.

— Очаровательное местечко, не правда ли? И ни малейшей опасности столкнуться с кем-то из наших людей — вот почему мне тут и нравится. — Под «нашими людьми» он подразумевал импозантных бюрократов из Уайтхолла. Он был прав.

Пожилой официант, обряженный, как и предписывал стиль винного погребка, в белую рубашку с галстуком-бабочкой и длинный передник, пригласил нас сесть прямо у стойки. Чувствовалось, что Фрэнка тут знали и хорошо понимали. Увидев, сколько он выложил за бутылку «Шато-Палмер» 1966 года, я понял почему. Та небрежность, с которой Фрэнк проглядывал карту вин, его экстравагантная щедрость были частью той роли отца и покровителя, которую он мне демонстрировал.

С соблюдением соответствующего церемониала бутылка была открыта, и запах пробки продегустирован. Ее нюхали, щупали и лизали. Фрэнк осклабился и произнес: «Пить можно». Мы рассмеялись.

Сказывалась еще одна неизменная черточка характера Фрэнка: если вино обязано было быть сверхизысканным, то на все остальное он не обращал внимания, поглощая пожелтевший чилтонский сыр, вчерашний пирог со свининой и черствый белый хлеб.

Я понимал, что он должен завести со мной известный разговор, но продолжал делиться сплетнями о жизни конторы, препочитая, чтобы Фрэнк взял инициативу на себя. Когда с куском пирога, обильно политым жгучей горчицей, было покончено, он налил по второму стакану кларета и сказал:

— Черт бы побрал эту Зену. — Фрэнк произнес это тихо, но с большим чувством. — Мне хотелось убить ее.

Я с интересом посмотрел на него. В недавнем прошлом Фрэнк проявлял по отношению к Зене куда большую снисходительность. Он явно испытывал к ней безрассудную страсть.

— С ней все в порядке? — небрежно, между двумя порциями пирога, осведомился я. — Я слышал, она отправилась во Франкфурт-на-Одере. И Вернер был очень обеспокоен.

Он взглянул на меня, словно пытаясь определить, что и сколько мне известно, и затем сказал:

— Она мотается туда и обратно на экспрессе «Берлин — Варшава».

— На «райском поезде»? Чего ради? — спросил я, хотя заранее знал ответ.

— Черный рынок. Ты же ездил этим поездом и сам все знаешь.

Да, я ездил и все видел. Сразу же по пересечении польской границы поезд превращался в восточный базар. Торговцы черного рынка, представлявшие собой все социальные слои стран восточного блока, включая деятелей коричневого и серого рынков, ходили из купе в купе, покупая и продавая все что угодно, от шотландского виски до электроприборов «Блэк энд Деккер». Я запомнил громкие голоса поляков, руки, потрясающие пачками долларов, и сумки, едва ли не лопающиеся от стопок пластинок с поп-музыкой и блоков сигарет «Мальборо». «Райский поезд» предоставлял массу возможностей сбывать антиквариат.

— Чем Зена занималась в этом поезде? — спросил я.

— Ее прихватили на платформе Фридрихштрассе, когда она возвращалась обратно… Похоже, за ней следили.

— И где она сейчас?

— Ее отпустили.

— Она что-то везла?

— Старые гравюры. Кроме того, какую-то икону и Библию. Все конфисковали, а ее отпустили восвояси.

— Повезло, — сказал я.

— Она дала им понять, что ее вполне устроит расписка только за один предмет, остальные они могут разделить между собой.

— Тем более ей повезло. Могла схлопотать лет десять за попытку взятки.

Взглянув на меня, Фрэнк сказал:

— Она хорошо разбирается в людях, Бернард.

Ответа не требовалось. Сделав глоток в самом деле очень приятного «Шато-Палмер», я кивнул.

Возвращенное к жизни вино источало тонкий, почти забытый букет.

Гнев, который вызвали у Фрэнка воспоминания о Зене, сошел на нет.

— Глупая маленькая корова, — с чувством сказал он. — Как насчет пудинга, Бернард? Насколько мне помнится, тут его обсыпают великолепной яблочной крошкой. — Фрэнк улыбался.

— Нет, спасибо. Только кофе.

— Вернер явился в Лондон. В пятницу направился прямиком в офис и перевернул там все вверх дном, — сказал Фрэнк. — Я, конечно, был в Берлине. К тому времени, когда до меня наконец дозвонился заместитель, я уже знал — Зена, здоровая и невредимая, сидит у себя дома, о чем имел полное право ему доложить. Все в полном порядке. А я всего лишь вышел понюхать розы.

— Меня в Лондоне не было, — напомнил я ему. — Я уезжал в Калифорнию.

— Я бы предложил тебе особый деликатес, который они отменно тут готовят, «ангел на лошади». Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — Когда я отрицательно покачал головой, он подозвал официанта и сделал заказ только для себя. — Должен сказать, сэр Перси чертовски хорошо справился со своей задачей, — сказал Фрэнк.

Но я не собирался давать ему возможность пускаться в рассуждения о способностях заместителя или отсутствии оных.

— Вы знаете, что я видел Брета в Калифорнии?

— Брет? — Он уставился на меня. — Да, старик как-то упомянул об этом… пару дней назад.

— Вы удивились?

— Я почувствовал себя в жутко дурацком положении, — сказал Фрэнк. — Ведь в свое время именно старик дал мне понять, что Брет мертв, и даже не сделал попытки намекнуть на правду.

— Почему?

— Бог его знает. Временами он впадает в детство. Теперь-то он просто засмеялся и сказал, что Брет заслужил покой. А ведь когда-то сам же сообщил, что Брет погиб. Мы сидели за скромным ужином у «Кемпи», там были и другие люди, со стороны. Я не мог углубляться в эту тему. А может, и следовало бы.

— Но почему он тогда сказал вам, что Брет мертв? К чему все это было?

— Ты же видел его, а я нет. Что тебе рассказывал сам Брет?

— Я не спрашивал, как он воскрес из мертвых, — сухо ответил я.

Фрэнк предпочел увидеть в моих словах безобидную отговорку.

— Брет был на пороге смерти. Какая разница? Может, в целях безопасности и следовало представить его мертвым.

— Но вам неизвестны никакие особые причины такого решения?

— Нет, Бернард, неизвестны. — Он отпил еще вина и с большим тщанием, чем прежде, принялся изучать его цвет в бокале.

— Гарри зажал меня в угол и запудрил мозги, — сказал я. Фрэнк приподнял брови. — Он был полон желания сообщить мне, что любые действия Брета вызывают одобрение Вашингтона.

— Ну, уж ему это должно быть известно. Он всегда умеет устраиваться в тепленьком местечке, — сказал Фрэнк. — Исполняет роль мальчика на посылках, но его начальное жалованье больше, чем королевская рента.

— Точно, как моя работа, — хмыкнул я, — если не считать жалованья.

— Чего ради Гарри насел на тебя?

— Он считает, что я задаю слишком много вопросов.

— Он тебя с кем-то спутал. Вот уж чего за тобой не числилось, — со своим специфическим юморком выдал Фрэнк. — Вопросы относились к Брету?

— И к Фионе. Какой-то провал с финансами. Речь шла о куче денег. У Приттимена было право подписи… и он выступал в роли посредника по отношению к Центральному фонду.

— Ты, надеюсь, не развивал тему об убийстве Приттимена, не так ли? Мне довелось видеть типов из отделов по расследованию убийств в Вашингтоне — жуткое зрелище, и я знаю, заместитель договорился с ФБР, что они специально займутся убийством Джима. Пока в ФБР придерживаются идеи о рядовом случайном убийстве. Жалко, но для дальнейшего расследования ничего больше нет.

— Мне казалось, что представится возможность узнать побольше о Фионе.

— Я думаю, мы выяснили о ней все, что только можно.

— Ее мотивы. Ее сообщники и так далее.

— Мне кажется, департамент проверил каждый след, Бернард. В течение этих месяцев они вынюхивали каждого, кто только слышал о Фионе.

— Даже вас?

— В такого рода расследованиях, Бернард, никто не свободен от подозрений. Я-то думал, что ты осведомлен об этом лучше, чем кто-либо другой. Неделю за неделей министр буквально дышал в спину ГД. Я думаю, старик свалился именно из-за этого.

— А ГД на самом деле болен? — осведомился я. — Или это просто уловка, чтобы пораньше уйти на пенсию или отколоть что-то подобное? — Фрэнк прошел со стариком бок о бок всю войну, и они оставались близкими друзьями.

— Сэр Генри теперь не часто показывается в конторе. Ему, скорее всего, позволят продолжить работу по контракту, чтобы не пострадала пенсия. Но я сомневаюсь, чтобы он опять взял в руки бразды правления.

— Они достанутся сэру Перси?

— Сейчас никто толком не знает. Говорят, что премьер-министр склонен пригласить человека со стороны… и если на водительском месте окажется кто-то из молодых судебных лордов, конторе будет легче отбиваться на слушаниях парламентского комитета, где придется отчитываться за свои действия.

Появился «ангел на лошади», заказанный Фрэнком: пара жареных устриц, обернутых в ломтик подрумяненного бекона и водруженных на треугольничек поджаренного ломтика хлеба. Фрэнк любил изысканные блюда. На своих обеденных приемах он упрямо придерживался традиций викторианских времен, когда после десерта подавали такие крепко подсоленные изыски. «Прочищает вкусовые пупырышки для портвейна», — не раз объяснял он мне. Он съел заказ с нескрываемым удовольствием, с которым отдавал должное кларету, и не промолвил ни слова, пока тарелка не была опустошена и официант не унес блюдо.

Затем он вытер губы одним из своих огромных льняных носовых платков и сказал:

— Никак ты в легком раздражении, а, Бернард?

— Раздражении?

Фрэнк ухмыльнулся.

— Его не скрыть. И не пытайся.

— С чего мне раздражаться? — продолжал возражать я.

— Не считай меня совсем уж старым идиотом, — сказал Фрэнк. — Помнишь, я сказал тебе, что сэр Генри не был в Берлине вот уже много лет? Теперь могу сообщить, что он был гостем на званом ужине у «Кемпи», и все это прохлопали. Так, Бернард?

— Это не важно, — сказал я.

— Совершенно верно. Принцип достаточности знания: секреты выдают только тем, кто должен о них знать. А не тем, кто сам хочет узнать. — Он взялся за бутылку, чтобы наполнить стаканы, но официант уже исполнил эту обязанность. Бутылка была пуста. — Пала на поле битвы, — сказал Фрэнк, отставляя бутылку. — А мертвецы не рассказывают сказок. Что, если мы позволим себе еще стаканчик мадеры?

— Мне хватит, Фрэнк, — сказал я, — а то я усну прямо за столом.

— Тоже верно. Так о чем я говорил? Да, о достаточности знания.

— Вы дали мне понять, чтобы я не совал нос в дела, которые меня не касаются.

— Отнюдь. Я просто обрисовал тебе политику департамента. Я слышал, что ты было пустился в свой очередной крестовый поход. И просто старался убедить тебя, что во всей этой истории нет ничего личного. Любая чрезмерная деятельность такого рода со стороны сотрудников беспокоит отдел внутренней безопасности.

— Благодарю.

— Надеюсь, ты больше не пытаешься найти крота? — Он опять улыбнулся. Фрэнк испытывал безграничную веру в свое начальство, тем более что они вместе окончили соответствующую школу и достойно прошли свой армейский путь. По отношению к ним любые подозрения были просто смешны.

— Нет, Фрэнк, не пытаюсь.

— Я на твоей стороне, Берни.

— Я знаю, что так и есть, Фрэнк.

— Но у тебя все же есть враги — или, может быть, более точно, соперники, — и я бы не хотел, чтобы им представился повод пришить тебя.

— Да.

— Тебе стукнуло… — он помедлил буквально долю мгновения, — сорок четыре. — Фрэнк хранил в закромах памяти даже эту цифру.

Я хмыкнул, давая понять, что он не ошибся.

— Имея на руках двух симпатичных малышей, ты должен больше думать о своей карьере, а не выискивать, каким бы образом уесть ребят с верхнего этажа. — Еще одна пауза, чтобы дать мне возможность усвоить его слова. — Умный да поймет, Бернард. — Бросив салфетку на стол, он встал, давая мне понять, что маленькая лекция подошла к концу.

— О'кей, Фрэнк, — сказал я. — Принцип достаточности знания я усвоил отныне и навсегда.

— Я слышу речь не мальчика, но мужа, — сказал Фрэнк. — Подумай о детях, Бернард. После исчезновения Фионы у них остался только ты.

— Я думаю о них, Фрэнк.

Я не обещал Фрэнку Харрингтону ничего из того, чего не обещал бы себе. Выходило, все кругом в один голос убеждали меня, что Брет Ранселер чист от подозрений и его репутация безукоризненна. В свете столь убедительных заверений было бы сущей глупостью продолжать интересоваться работой, которой он занимался до бегства моей жены Фионы.

Вернувшись в кабинет, я с новыми силами яростно набросился на работу. К четвергу мой письменный стол, несмотря на поступление очередной порции заданий от Дики, был девственно чист. Чтобы отпраздновать обретенную свободу от сверхурочного детективного расследования, я в выходные дни вытащил Глорию с детьми на лоно природы. Для новой девушки, работавшей у нас не больше десяти дней, это был первый уикэнд вне дома. Ранним субботним утром мы снялись с места. На поле площадью не менее десяти акров, рядом с Батом, мы посетили музей паровых машин, осмотрев коллекцию древностей, среди которых были и жатки, и карусели, и тракторы, и газонокосилки… Все в рабочем состоянии, на ходу. Дети пришли в полный восторг. Глория казалась еще обаятельнее и еще моложе, почти девочкой. Несмотря на присутствие детей, она все время говорила мне, какое счастье, что у нее есть я. Я думаю, за все время в первый раз мы все четверо ощутили себя настоящей семьей, в которой живет счастье. Даже двенадцатилетняя Салли, которая до сих пор относилась к Глории весьма сдержанно, обняла ее с такой пылкостью, какой я никак от дочери не ожидал. Билли — обычно немногословный и суховатый — потащил Глорию с собой на прогулку, в ходе которой излагал истории из своей жизни, попутно намекнув, что новая горничная порой бывает «настоящей крыской», но это пройдет. Я не столь оптимистично воспринимал ее присутствие, поскольку теперь понял, что Дорис была далеко не худшим вариантом.

Субботним вечером мы очутились в Эвертоне, симпатичной маленькой деревушке. Обед состоялся в гостинице. До Лондона был долгий путь, и мы неожиданно приняли решение остаться тут на ночь. Глория с чисто женской предусмотрительностью взяла с собой ночные принадлежности, включая зубные щетки для детей и их пижамки, даже засунула в сумку эластичную полоску, которую Билли на ночь должен накладывать на зубы. Этот уик-энд навсегда останется у меня в памяти. Мы больше не обсуждали учебу Глории. В воскресенье утром все вместе отправились на прогулку по окружающим полям, не встретив ни единой живой души. Мы прошли вдоль речушки, в струях которой резвилась рыба, и закончили путешествие в небольшой таверне на берегу реки, стены которой были увешаны снимками, театральными программами, нотами и другими памятными предметами, напоминающими о Марии Каллас. Мы позволили себе выпить бутылку «Пола Роджера». Билли измазался в грязи с головы до ног, а Салли собрала цветы. Глория сказала, ей хочется, чтобы этот день никогда не кончался, длился вечно, а я позволил себе поверить ее словам.

Дети росли так быстро, что я с трудом мог представить себе: этот высокий юноша, шагавший рядом со мной, — тот самый малыш Билли, каким он был всего лишь несколько месяцев назад.

— Девчонки вообще ничего не понимают, — сказал мой сын, словно продолжая начатый разговор, хотя только что единственное, что его занимало, это как бы перебраться через ручей.

— Ты имеешь в виду Салли?

— Да, она уже быстренько обзавелась школьными подружками в Марилебоне.

— Даже быстрее, чем ты? — спросил я.

— Да, у нее все в порядке. Ей нравится на новом месте. Девчонки только и знают болтать о нарядах, — сказал Билли, — и им неважно, что делается вокруг.

— А ты чем собираешься заняться?

— Я бы хотел вступить в клуб антикварных автомобилей.

Мне удалось скрыть удивление.

— Ты считаешь, что уже достаточно вырос для него? Разве для вступления не нужно иметь такой автомобиль?

— Скорее всего, я пока буду там на подхвате… чистить двигатели, подкачивать шины. — Он посмотрел на меня. — Мне нравится наш новый дом, папа. И Салли тоже. Так что не волнуйся из-за нас.

— Я пройду первым, — сказал я и, подав руку, помог Билли перескочить через ручей. Он был тяжелым, чертовски тяжелым. Я бы уже не мог таскать его на плечах.

Теперь Билли, в свою очередь, протянул руку мне. И когда я одолел крутой глинистый откос берега, он сказал:

— Я на днях виделся с дедушкой.

— С дедушкой?

— Он купил новую машину. «Бентли-турбо», темно-синюю. И приехал на ней за нами в школу.

— Ты говорил с ним?

— Он отвез нас домой.

— Я думал, что вас встречала нянечка.

— Она тоже приехала.

— Мне стоило бы отвезти вас повидаться с ним, — сказал я.

— Он сказал, что мы можем провести с ним каникулы. Он едет в Турцию. Может, поедет на машине и сам будет сидеть за рулем.

— Дедушка? Надеюсь, ты это не придумал, Билли?

— А мы сможем поехать, папа? В «бентли»!

— Ты рассказывал об этом тете Глории?

Билли смутился. Уставившись на свои измазанные грязью башмаки, он еле слышно пробормотал:

— Она сказала, чтобы я не говорил тебе. Она сказала, ты расстроишься.

— Нет, все в порядке, Билли. Но я должен подумать. Может, мне придется поговорить с дедушкой.

— Спасибо, папа! Спасибо, спасибо тебе! — Обняв меня, Билли спросил: — Как ты думаешь, дедушка разрешит мне сидеть впереди?

— Турция далеко, до нее долго добираться, — сказал я.

— Вон там Салли и тетя Глория, — крикнул он. — Они, должно быть, ищут, где перебраться через ручей.

Значит, вот как это начинается. Если бы речь шла просто о поездке во время каникул, почему бы отцу Фионы не приехать и не переговорить со мной? Турция: до СССР от нее рукой подать. Мысль о том, что мои дети окажутся там в компании с моим занудным тестем, наполняла меня ужасом.

Лаконичный рассказ Билли бросил основательную тень на нашу идиллию, но причиной всех тревог, вскоре обрушившихся на меня, оказался этот неисправимый старый болван Дронт. При первой нашей встрече с ним во Франции я воспринял его как добродушную эксцентричную личность, достаточно умного пожилого человека, который временами хорошенько закладывает за воротник. Теперь же мне довелось столкнуться со злым, напыщенным и воинственным старым пьяницей, каковым он, по сути, являлся.

Хотя об этом никогда не заходила речь, я не сомневался, что мать Глории звонила ему и изливала душу, жалуясь на заброшенность и одиночество. Глория как-то упомянула, что в далеком и неопределенном прошлом старик был увлечен ее матерью. Тем не менее, приезжая в Лондон, Дронт обычно всем сообщал, что оказался тут по делам. Как бы там ни было, на этот раз Дронт объявился неожиданно в Лондоне, обряженный в старый, но безукоризненно элегантный костюм от Глена Уркьюхарта, и остановился в «Ритце», сняв номер с видом на парк.

Конечно, у него в Лондоне были определенные связи и контакты. Не только с венгерскими беженцами и теми, кого он в свое время знавал в Вене во время войны, но и с департаментской публикой тоже. Потому что Дронт был одним из «пруссаков» Ланге, а кое для кого это служило лучшей рекомендацией. Помимо прочего, он играл какую-то неясную роль в будапештской сети, членом которой до бегства за границу был отец Глории. И поскольку Дронт тот человек, на которого можно положиться и с которым стоило поддерживать связь, «старые друзья» из казначейства и Форин Офис приглашали его на ленчи в такие клубы, как «Реформ» и «Травеллерз».

Ему нравилось ходить на вечеринки. Он показывался на посольских презентациях, приемах в «обществе» и в литературных салонах. Сколько времени Дронт проводил с родителями Глории, шел ли при этих встречах разговор обо мне, обсуждалась ли та работа, которой я занимаюсь, — этого так и не удалось установить. Но к тому времени, когда я с ним встретился, Дронт был на удивление хорошо информирован обо мне, что несколько беспокоило.

Приглашение Дронта «выпить в компании моих друзей — в четверг от шести до восьми вечера или пока не разойдутся гости…» по некоему адресу на Шапель-стрит рядом с Итон-сквер было нацарапано на фирменной бумаге отеля «Ритц» и пришло по почте в среду утром. Мы с Глорией неожиданно увидели небольшой домик, типичный для района Саут-Вест, перед которым стояло несколько дорогих автомашин. Дворецкий в ливрее распахнул двери. Большая часть мужчин оказались в вечерних костюмах, а женщины — в длинных платьях. Доносились звуки оркестра и громкий смех. Глория выругалась сквозь зубы, потому что на ней была твидовая юбка, которую она надевала на работу, и у нее не хватило времени даже привести прическу в порядок.

Весь дом был отведен под прием, и в каждой комнате толпились гости. В первом же помещении мы столкнулись с молодым человеком в вечернем костюме и двумя девушками в нарядах для приема с коктейлями, которые самозабвенно углубились в разглядывание большого иллюстрированного тома. Оставив их за чтением, мы перешли в другую комнату, где двое мужчин разливали напитки.

— Венгерские вина, — в ответ на мой вопрос сообщил бармен. — Только венгерские вина. — Я взял самый большой бокал, и мы двинулись наверх в поисках цыганского оркестра.

— Это зимбалоне, — сказала Глория, услышав звуки струнных инструментов. — Венгерская музыка. И где только Дронт нашел человека, умеющего играть на зимбалоне?

— Теперь у тебя есть возможность узнать это у него, — сказал я.

Дронт спускался по лестнице с выпивкой в руках и счастливой улыбкой на физиономии. Волосы его были аккуратно прилизаны, но смокинг помнил лучшие дни, не говоря уж о том, что его дополняли синие шведские туфли с невообразимыми шнурками и красные носки. Дядя прямо-таки расплылся в улыбке, увидев нас. Он был не из тех, кого смущает поношенность костюма. Напротив, чувствовалось, он отдавал предпочтение старой одежде, испытывая к ней склонность, как к старым книгам и старым винам, и не обратил внимания на огорчение Глории.

Дронт пропустил уже далеко не одну рюмку и, не тратя времени на приветствия, сразу же стал рассказывать о некоторых из своих самых примечательных гостей.

— Тот парень, с которым вы видели меня на лестнице, — он фактически заправляет всей «Люфтганзой». Мы вместе с ним снимали комнату, когда я жил в тех жутких трущобах на Колмарке. Теперь, конечно, это одна из самых фешенебельных улиц в Вене. — Дронт ввел нас в помещение, где играл цыганский оркестр. Здесь было темновато, а на лицах музыкантов плясали блики и тени, отбрасываемые зажженными свечами, что подогревало восхищение аудитории.

— Они играют чардаш? — возбужденно, что выявляло новую для меня черточку ее характера, спросила Глория.

— Конечно, дорогая Жу, — сказал Дронт.

— Какая ты умница. — Глория окончательно забыла все свои огорчения из-за одежды и прически. Она клюнула его в щеку и что-то сказала по-венгерски. Он засмеялся. Я почувствовал себя лишним.

— Вы прибыли из Будапешта? — спросил я, желая как-то поддержать разговор, а не потому, что меня это в самом деле интересовало.

— Все венгры из Будапешта, — ответил он.

— Да, мы обожаем Будапешт, — подтвердила Глория, глядя на Дронта. — Ты прав: все венгры чувствуют себя в Будапеште как дома.

— Даже наши цыгане, — сказал Дронт, прислушиваясь к медленным тягучим переборам цыганских гитар, ритм которых захватил Глорию, и она стала раскачиваться в такт музыке.

— Жу уже гадала вам? — спросил он меня.

— Нет.

— На картах таро?

— Нет, Дронт, — сказала Глория. — Порой лучше не знать того, что могут сказать карты. — Тема была закрыта.

— Вы ели? — спросил он.

Узнав, что мы еще не успели перекусить, он тут же отвел нас на кухню, где трудились в поте лица два повара, выставляя на стол блюда экзотического вида. Глория и Дронт наперебой сообщали мне их названия, порой начиная спорить о рецептах. Я попробовал все, что передо мной было. Ломти телятины в сметанном соусе, тушеная говядина, шпигованная чесноком и с подливкой из красного перца. Тут же были обвалянные в сухарной крошке куски жареных цыплят, паровая свинина под хреном и речная рыба, приготовленная с чесноком и имбирем. Да, это совсем не было похоже на то, что мне доводилось пробовать в современной Венгрии, где повара ухитряются любое мясо делать совершенно безвкусным, сопровождая его предписанным правительством стограммовым черпаком гарнира.

— Значит, вам нравится наша кухня, а? — обратился ко мне Дронт. Единственный стоящий венгерский обед, который мне довелось отведать, был подан в большом сельском доме недалеко от озера Балатон. Продукты контрабандой доставляли из Мюнхена. Моим хозяином был делец черного рынка, который в качестве почетного гостя пригласил полковника секретной службы. Но когда Дронт стал распространяться о том, что в наши дни венгры питаются чертовски хорошо и Будапешт быстро становится Меккой для гурманов, мне оставалось лишь кивать, улыбаться и, не отрываясь от тарелки, подтверждать, что да, так все и есть.

Перекусив, мы отправились на поиски местечка, где можно было бы спокойно посидеть. Помещения внизу опустели, так как звуки цыганского оркестра увлекли многих гостей наверх. В углу одной из комнат размещался огромный стол, заваленный плакатами и брошюрами, рекламировавшими новую книгу под названием «Волшебный мир венгерской кухни». И тут я понял, что хитрый Дронт просто притащил нас незваными гостями на обыкновенную презентацию. Увидев, что я рассматриваю выкладку, он ухмыльнулся, не предлагая никакого объяснения. Что и было для него характерно.

Официант в белом смокинге и с витыми золотыми аксельбантами подошел к нам, предлагая кофе и маленькие тарталетки. Дронт отказался, не желая прерывать свой рассказ о юности в Вене.

— У моей квартирной хозяйки — о, только в Вене могут быть такие корыстолюбивые хозяйки! — в кухне висели офорты углем. Она вырвала их из рук какого-то бедняги в виде залога за пустяковый долг. Старая корова! Она просто поверить не могла в свое счастье, но говорила, что предпочла бы цветные картинки. А офорты были работы Шиле, и любой человек с более или менее развитым вкусом предпочел бы видеть перед собой эти тонкие изящные офорты с изображением молодой женщины, должно быть, жены Шиле Эдит. Что, конечно, лишь увеличивало ценность работы. — Я пытался не слушать его. В комнату заглянул другой официант. Дронт торопливо отставил стакан с недопитым виски и махнул ему рукой, давая понять, что хочет еще, но даже не поинтересовался, обратил ли официант на него внимание. — Те еще были денечки! — пыхтя и багровея, сказал Дронт. Он сел. Таки осталось неясным, имел дядя в виду времена Шиле или свои собственные. Я не стал уточнять. Дронт болтал практически без остановки, и у меня уже начиналась головная боль.

Издав шипящий звук, он сказал:

— Дорогая, то, что было выплачено твоему отцу и что получил я, — просто чушь собачья по сравнению с тем, что, как нам известно, можно было уволочь. И если тебе до сих пор это не ясно, Бернард изложит подробнее. В деталях.

— Никогда не встречал богатого полевого агента, — отозвался я.

— В самом деле, дорогой, никогда? — Лицо его медленно расплылось в гримасе искусственной улыбки.

— Что вы имеете в виду? — спросил я его.

— Если ты хочешь делать вид, что не понимаешь, о чем я веду речь, то быть посему. — Он допил свое виски, пролив несколько капель на подбородок, и отвернулся.

— Вам бы лучше выражаться яснее, — сказал я.

— Да пошел ты! — Широкая улыбка. — И ты, и эта твоя жена.

— Я и эта моя жена… что?

— Да брось, дорогой, — понимающая ухмылка. — Твоя жена была в оперативном отделе, так? Она была доверенным лицом по отношению к некоторым потайным фондам. Исчезла она, и исчезли все деньги. Только не надо рассказывать мне, что к твоим рукам не прилипло и пары фунтов и что где-то нет банковских счетов на твоих детишек.

— Хватит, дядя Дронт, — резко сказала Глория.

— Пусть продолжает, — остановил я ее. — Я хочу послушать.

Его маленькие, как у животного, хитрые глазки внимательно обшаривали наши лица.

— Берлин, — многозначительно сказал он. — Ку-Дамм.

— Ну и что?

— Шнейдер, фон Шильд и Вебер.

— Похоже, речь идет о банке, — предположил я.

— Это и есть банк, — с нескрываемым удовлетворением сказал Дронт, словно выложил неопровержимый аргумент. — Это и есть банк.

— Ну и что?

— Хочешь, чтобы я продолжил, дорогой?

— Да, хочу.

— Вебер — внук одного из основателей банка — прокручивает некоторые финансовые операции для британского правительства. Вот откуда и идут ваши денежки, — торжественно произнес он.

— Деньги? Какие деньги? И какое я имею к этому отношение? — спросил я, убеждаясь, что он скорее сумасшедший, чем пьяный.

— У тебя есть право подписи счетов.

— Чушь.

— Это факт, который легко доказать или опровергнуть… — Подошедший официант поставил на столик небольшое блюдечко с шоколадками. Никому не предлагая, Дронт содрал обертку с одной из них, осмотрел ее и отправил в рот.

— Кто вам все это рассказал? — спросил я.

Пережевывая шоколадку, Дронт сказал:

— Я уже много лет знаю молодого Вернера Вебера. Когда мне была назначена пенсия от департамента, все организовывал для меня его отец.

Я посмотрел на Дронта, пытаясь понять, что он на самом деле думает. С шоколадом во рту, он тупо смотрел на меня невидящим взглядом.

— Ты часто бываешь в Берлине, дорогой. Сходи на Ку-Дамм и перекинься парой слов с Вебером.

— Может, я так и сделаю.

— Деньги, скорее всего, вложены в краткосрочные облигации. Так обычно поступают. Счета могут подписывать до дюжины самых разных людей — не меньше! — но среди них обязательно должны быть две разные подписи. Твоя и твоей жены, например.

— Дюжина подписантов!

— Не изображай такую наивность, дорогой. Это общепринятое правило, и все его знают. — Недоброжелательство так и хлестало из него.

— Имена фиктивные? — спросила Глория.

— В этом нет необходимости. Используются настоящие фамилии. Что скрывает истинные цели фонда, а если кто-то решит сунуть нос в документы, они подписаны реально существующими людьми. И можно проверять их сколько угодно.

— Может, поэтому и всплыло имя Бернарда, — мягко сказала Глория. Чувствовалось, что она поверила истории Дронта.

Блестящие пуговки его глаз были прикованы ко мне почти с гипнотической силой. В нем было что-то пугающее, эдакое воплощение зла.

— И если ты никогда не запускал туда руку, значит, тебя просто обвели вокруг пальца, дорогой. — Он небрежно хмыкнул, давая понять, что такую дурацкую возможность не хочет даже рассматривать, и перевел взгляд на Глорию, приглашая ее разделить с ним веселье. Она отвела глаза, а он схватил стоящую рядом рюмку и сделал основательный глоток. — Пора двигаться, — сказал он. — Пора.

Я не тронулся с места. Ждал, когда этот старый болван грузно встанет, дойдет до дверей и скроется за ними. Несколько минут мы с Глорией сидели в молчании. Наконец, чтобы, конечно же, успокоить меня, она сказала:

— Сегодня вечером у Дронта плохое настроение.

— И мне как раз надо было от души повеселиться, — ответил я.