Воскресенье, время ленча. Аэропорт Хитроу в Лондоне. Глория встречать не приехала. Возвращение домой меня не грело и не радовало. Утомленный таможенник потребовал, чтобы коробку с официальными документами, которую мне всучил Брет, вскрыли при нем для досмотра. Мое возражение было отвергнуто, и мне пришлось дожидаться, пока дежурный офицер специального отдела закончит свой поздний завтрак из яичницы с сосисками, спустится вниз — на галстуке у него остались кусочки яйца — и объяснит, что мне разрешено въезжать в Соединенное Королевство с закрытыми и запечатанными коробками и что их содержимое не подвергается досмотру на таможне Ее Величества.

Ненужная задержка тем более вывела меня из себя, что я не сомневался: содержимое коробки не имеет особого значения, поскольку не содержит больших тайн: поручение доставить документы стало поводом для департамента заставить меня пересечь океан и на высоких тонах поговорить с обаятельным Бретом Ранселером. Был ли эпизод с Гарри частью плана, составленного в департаменте, я еще не понял, но скорее всего нет. Вряд ли информация, которую мне сообщил Гарри, исходила от них.

Когда я добрался до дома номер тринадцать по Балаклава-роуд, он встретил меня пустотой и молчанием. Торопливо нацарапанная записка, засунутая в дверцу духовки, гласила, что Глория должна навестить заболевшую мать. Слово «должна» было три раза подчеркнуто. И еще было написано, что дети отправились в зоопарк с «очень приличными» школьными друзьями.

Принять такое решение было не просто для Глории. Она знала, что я полностью доверяю ей детей. Ее родители не в восторге по поводу наших домашних порядков. И меня отнюдь не радовал тот факт, что мать Глории всего на три года старше меня. Вот так обстояли дела!

Воскресный ленч для англичан моего поколения — священный ритуал. Садиться за стол обязательно надо дома. Если повезет, пойдет дождь, что избавит вас от необходимости работать в саду. Вы удобно расположитесь у зажженного камина, попивая аперитив по своему выбору. Если вам захочется отдать должное умственным упражнениям, можете перелистать воскресные газеты, убедившись, что в них нет ровно никаких новостей. В назначенное время в присутствии радостно взволнованной семьи вы нарезаете тонкие ломтики поджаренного мяса и раскладываете, при желании, капусту, вареный картофель и йоркширский пудинг. Вы делите их неравными порциями между членами семьи в соответствии с их аппетитом. Наконец такая же судьба постигает вкусный десерт в сопровождении взбитых сливок. Потом вы можете позволить себе пойти подремать.

Что бы ни говорили немцы и прочие, я, при всем своем пристрастии к иностранной пище, иностранным отопительным системам, иностранным машинам и иностранным учреждениям, в том, что касалось воскресного ленча, был англичанином до мозга костей.

Поэтому я столь огорчился при мысли, что мне придется есть холодную ветчину и салат, которые оставила Глория. А посему я взял машину и отправился к Альфонсо — в маленький итальянский ресторанчик в Уимблдоне. После того, как мы угостили там детей «кози фан тутти», хозяин получил звание Дон Альфонсо. Альфонсо — испанец и, хотя энергично внедрял в Уимблдоне итальянское меню, не был так глуп, чтобы полностью отказываться от британской кухни. Тем более в час воскресного ленча.

Заведение Альфонсо было переполнено шумной публикой, которая не подозревала, что ленч у домашнего очага — незыблемая английская традиция. Под ногами крутилась масса детей, две витрины со сладостями ждали осады и разграбления. Из динамика доносились скрипучие звуки песенки «Воларе» в сопровождении мощного гитарного аккомпанемента. Она повторялась каждые тридцать минут.

— Рекомендую «Арагосту фра Дьяволо», — посоветовал Альфонсо, наливая мне в стакан белого вина и поворачивая бутылку, чтобы я мог увидеть выразительную наклейку. — Выпейте! Выпейте! И вы почувствуете себя как дома, мистер Сэмсон. — Только самые ненаблюдательные из посетителей могли принять Альфонсо за итальянца, хотя он на самом деле прожил в Риме восемь лет. Его раскованное, без излишней щепетильности умение обаять клиентов скрашивалось легкой меланхолией, свойственной уроженцам Иберии. — Есть лобстер, сваренный в белом вине с томатом. Поистине объедение, — убедительно добавил он.

— Лобстер мороженый? — осведомился я. Альфонсо помогал одному из своих новых официантов справиться с ломтиками копченой колбасы, которые рассыпались по металлическому подносу. Тот чуть не выронил его. Только потрясающее самообладание удержало Альфонсо от того, чтобы не бежать через обеденный зал.

Он повернулся ко мне, и его удивление сказалось лишь в реплике:

— А вы считаете, что я ловлю их в муниципальном бассейне в Уимблдоне? Мороженые ли они? Конечно. Мороженые.

— Я не люблю мороженых лобстеров, — сказал я ему. — И вообще не люблю ничего, что называется «Дьяволо».

Пуфф! У него перехватило дыхание.

— Что с вами случилось утром? Встали не с той ноги?

— Я не вставал, поскольку не ложился. Всю ночь провел в проклятом самолете.

Теперь мы оба наблюдали за неуклюжим официантом с огромной разливательной ложкой, который, наполнив ее подливкой, путешествовал вокруг стола. Случилось подлинное чудо: он не пролил ни капли. Альфонсо перевел дыхание и сказал:

— О'кей, о'кей, о'кей. Прошу прощения, что поинтересовался. У меня еще есть это вино. Хотите, я попрошу шеф-повара приготовить вам половинку прекрасного лобстера без соуса чили? Только чуть растопленного масла.

— Разве можно есть замороженного лобстера без чили? — спросил я.

— О мой дорогой! Мой дорогой! Вы без своей обаятельной спутницы. Вот в чем беда. Не из-за того ли у вас так испортилось настроение?

— Настроение у меня не испортилось, я просто явился к вам поесть.

— Что-нибудь очень легкое, — сказал он. Он всегда так говорил, даже если собирался предложить свинину с картофельным пюре. Я это знал точно, потому что он неизменно предлагал мне данное блюдо, и я соглашался. — Рыбу. Прекрасную свежую рыбу, тушенную с оливками. И зеленый салат. А начать надо с порции ризотто.

— Хорошо.

— А графинчик этого вина?

— Вы с ума сошли, Ал? Всем известно, что в итальянских ресторанчиках такое пойло приготовляется в сарае на задах. Может, это и настоящее вино, но все же я предпочел бы бутылку с пробкой.

— Вы циник, мистер Сэмсон, — сказал он.

— И к тому же параноик, — добавил я. — Все так считают.

Я ел в одиночестве, наблюдая, как мои соседи, напиваясь, становятся более шумными. Когда я пил кофе, подъехал маленький желтый «мини». Он нашел место припарковаться сразу же у входа и точно вписался в проем, хотя одним колесом и заехал на тротуар.

Глория ворвалась в зал ресторана с веселой энергией снежного вихря: она не размахивала руками и не кричала, но можно было ручаться, что все проводили ее глазами; может, именно это я и находил в ней столь привлекательным. В ней было все, что не дано мне. Она повисла у меня на шее и от души поцеловала.

— Я жутко проголодалась, дорогой, — сказала она. — Как в Калифорнии? — Еще один поцелуй. — Ты там плавал? — Альфонсо принял ее пальто и подвинул стул. — Я не опоздала перекусить, Альфонсо, дорогой? — спросила она у него.

— Как я могу отпустить вас голодной, моя прекрасная леди? — Передав ее пальто официанту, он лично принес прибор с другого столика и с потрясающей быстротой сервировал напротив меня место.

Едва только бросив взгляд на меню, Глория сказала:

— Могу ли я получить то потрясающее блюдо из печенки, которое вы готовите с луком и шалфеем? И начать с маринованных грибочков? — Вот в этом она вся и была: любую проблему могла решить сразу же, с лета. Порой я задумывался, нет ли у нее заранее подготовленных ответов на любые вопросы. Или дело было просто в том, что она не заботилась о последствиях своих стремительных решений?

— Отлично, — сказал Альфонсо, словно никому раньше не приходило в голову такое меню. И словно еще раз оценив ее вкус, повторил: — Просто отлично! — Он налил ей вина и посмотрел бутылку на свет, как бы беспокоясь, хватит ли там для нас напитка.

— Как твоя мать? — спросил я в попытке снизить температуру ее возбуждения.

— Будет жить.

— Что с ней такое?

— Бедная мамочка отколола один из своих драматических венгерских номеров. Она решила, что папа окончательно устал от нее.

— А на самом деле?..

— Можно допустить. Господи! Да не знаю. Они женаты двадцать пять лет. Ничего нет удивительного, что она начинает чувствовать тяжесть оков.

— Оков брака?

— Так бывает. Тем более что у них нет ничего общего.

Я удивился ее безапелляционности.

— Но ведь оба они венгерские беженцы. Вместе прибыли сюда, чтобы начать новую жизнь.

— И теперь оба говорят на прекрасном английском, моя сестра обитает в основном в школе, а я вообще покинула дом. Так что их почти ничто не связывает.

— А люди еще говорят, что это я циник.

— Я не собираюсь демонстрировать цинизм. Всего лишь сообщаю факты.

— Ты и матери их сообщила?

— Попыталась ей кое-что внушить.

— Надеюсь, ты приложила немало стараний. Должно быть, она в глубокой депрессии. Но, может быть, твоего отца не интересуют другие женщины. И он не чувствует себя в заключении.

Она отпила немного вина, посмотрела мне в глаза и улыбнулась.

— Ты в самом деле романтик, Бернард. Старомодный романтик. Может, именно поэтому я так и влюбилась в тебя.

Она еще раз улыбнулась. Ее светлые волосы были причесаны по-новому, и на лоб почти до глаз спускалась светлая челка. Она была обаятельна.

— Тебе очень идет новая прическа, — сказал я.

Она коснулась волос.

— Тебе в самом деле нравится?

— Да. — Я с трудом переносил разлуку с ней, даже на день-другой. Мысль о том, что ей придется отправляться в Кембридж, была для меня просто непереносимой. Она потянулась ко мне губами, чтобы я поцеловал ее.

— Я люблю тебя, Глория, — вырвалось у меня.

Улыбнувшись, она стала вертеть в руках столовый ножик. В ней все еще чувствовалось легкое возбуждение, и я подумал, что, может быть, она более обеспокоена состоянием своей матери, чем старается это показать.

— Видел Брета Ранселера, — сказал я. — Все думали, что он мертв, но он поправился.

— Ты видел Брета Ранселера? — Новость эта удивила ее не так, как меня, поскольку Брет исчез несколько лет назад.

— Он был в довольно плохом настроении. Думаю, из-за хронических недомоганий он и в самом деле может впасть в мрачное состояние.

— Но он поправляется?

— Похоже, Брет нашел ангела-хранителя, богатую старую леди, которая говорит, что он был ее первой любовью.

— Как трогательно, — сказала Глория.

— У леди прекрасное маленькое поместье в округе Вентура. Не думаю, чтобы он стремился скорее поправиться.

— Какие гнусные намеки, дорогой, — сказала она. — Ты просто все портишь, в тебе совершенно нет романтики. — Появились ее маринованные грибочки, и, приступив к ним, она сказала: — Ты, как обычно, выбрал самое лучшее время, чтобы исчезнуть.

— Я выбрал?

— Пятница утром. Первым делом является твой старый друг Вернер Фолькман — челюсть выпячена, в глазах тревога. Насколько я поняла, он обвиняет Фрэнка Харрингтона, что тот послал его жену с самоубийственной миссией во Франкфурт-на-Одере. Он был в ярости! Я постаралась не попадаться ему на глаза.

— Как там все происходило?

Прожевав, она продолжила:

— Он заскакивал то в одни двери, то в другие. Когда Дики наконец взмолился, что у него голова раскалывается и он должен отправиться к врачу, было решено, с Вернером переговорит заместитель.

— Заместитель?

— Ну, Вернер требовал встречи с ГД, не меньше. Дики попытался объяснить ему, что ГД тут нет, он болен, но мистер Фолькман на это не купился. Без сомнения, побудь он еще немного в обществе Дики, ситуация ухудшилась бы, так что заместитель предложил взять все на себя.

— Весьма любезно с его стороны, — сказал я.

— Сэр Перси оказался молодцом. И мозги у него на месте, и он готов принимать решения.

— В лондонском Центре не так много людей, которые отвечают этим требованиям.

— Словом, встреча с заместителем успокоила Вернера. Произошло это как раз когда он жутко разгневался, решив, что от него хотят просто отделаться.

— Вернер в гневе — зрелище не для слабонервных.

— Я была просто поражена. Дики тоже. Думаю, это из-за идиотской бороды. Дики откровенно испугался его. Он спасся бегством в кабинет Моргана и хлопнул дверью, не заметив, что я стою рядом. Он орал Моргану, что все эти полевые агенты — шпана и хулиганы. Заметив меня, он улыбнулся и постарался сделать вид, что шутит.

— А что заместитель сказал Вернеру?

— Никто не знает. Они говорили с глазу на глаз. Сидели за закрытыми дверями около часа. Я не знаю, то ли они нашли общий язык, то ли орали друг на друга, но Вернер вышел расплывшись в улыбке, так что, думаю, заместитель справился со своим делом.

— Чертовски повезло, что меня там не было, — сказал я.

— А ты знал, что он собирается явиться и поставить всех на уши?

— Он вроде упоминал.

— Ты сукин сын.

— А что я мог сделать?

— Просидеть с ним хоть всю ночь и отговорить его. А ты дал ему возможность явиться в контору и устроить в ней черт-те что. И, насколько я вижу, тебя это еще и веселит? — В словах Глории не было ехидства. Мне всегда казалось, что в роли возмутителя спокойствия я даже ей нравлюсь.

— Может, я мог это сделать, а может, и нет. Это не так просто, как кажется. Все происшедшее — лишь часть постоянной войны, которую Вернер ведет с Фрэнком Харрингтоном. Вернер неизменно испытывает к нему ненависть, и мне бы не хотелось присутствовать при ссоре между ними. В результате я потерял бы двух хороших друзей, едва ли не лучших, а их у меня не так много. Идти на риск лишь для того, чтобы не подставлять Дики, Моргана и прочую публику в конторе?

— Тебе действительно крупно повезло, что ты избежал этого зрелища. Вчера прорезалась еще твоя подружка Люсинда.

— Синди Приттимен?

— Теперь она предпочитает называть себя Люсиндой Мэттью. И внимательно следит, чтобы ее правильно титуловали.

— Тоже явилась в офис?

— Нет, была суббота, и она прибыла на Балаклава-роуд. Я перед тем как раз куда-то выскочила на машине. Дверь гаража оставила приоткрытой из-за сломанной петли, так что на обратном пути аккурат напоролась на нее. Я успела лишь выругаться. Как раз собиралась заняться стиркой детского белья, чтобы миссис Палмер осталось лишь погладить его.

— И что ей было надо?

— Как всегда. Убийство мужа, фонд для взяток КГБ, покров тайны и все такое. Ну ты знаешь.

— И она тебе все это выложила?

— Я думала, она никогда не остановится. Наконец я пообещала, что ты с ней встретишься на будущей неделе. Но только не в офисе, сказала она, потому что там вас могут увидеть. Если тебя интересует мое мнение, дорогой, то, по-моему, у нее крыша поехала.

— У нее были какие-то новости?

— Она просила, чтобы я передала тебе, мол, у нее есть новый подход к проблеме этих денег. И ей нужна папка с бумагами, которые она передала тебе. Она думает, ключ в них.

— Сильно они ее не обрадуют, — сказал я. — Разве что она решит предпринять археологические раскопки. — Я невольно вздохнул, ибо не был готов встретиться с Синди лицом к лицу.

— Она сказала, что ты захочешь быть в курсе дела. Люсинда Мэттью слышала о перемещениях каких-то сумм. Все делалось в спешке и страхе, сказала она. Должно быть, они поняли, что кто-то сел им на хвост. И все такое прочее. Она явно не в себе.

— Синди, должно быть, прошерстила все сверху донизу.

Глория была не склонна выслушивать комплименты в адрес Синди.

— Она сама не знает, что несет, — сказала Глория. — Мол, куча горячих денег в настоящее время изымается из немецких банков и компаний. Потому что правительство в Бонне собирается принять новые законы. ЕЭС проинструктировало их, что балансовые отчеты немецких корпораций должны отвечать правилам, принятым и в других странах. До сих пор частные немецкие банки и частные корпорации не должны были объявлять о своих доходах. И в следующем году им будет не так легко укрывать свои деньги от налогообложения. И конечно же, Центральный фонд готовится к грядущим изменениям.

— Я думал, что немецкие банки сообщают все до мелочей налоговым властям, поэтому в Германии нет горячих денег.

Глория покачала головой.

— Они должны отчитываться только за средства клиентов, дорогой. Размеры собственных средств и вложений держатся в секрете. Ты же знаешь, что представляют собой все эти проклятые банки на Хай-стрит. Так вот, немецкие банки в десять раз хуже.

— Откуда тебе все это известно?

— Из занятий по экономике. И особое внимание я уделяю финансовому рынку Западной Германии.

— Ты это объясняла Синди?

— Она считает, что я всего лишь твоя куколка и тупа, как все блондинки. Она даже не снизошла до диалога со мной. — Появилась жареная печенка Глории. Выглядела она лучше некуда: я стащил кусок картошки с подливкой и предоставил ей возможность мирно вкушать свой ленч.

— Думаю, рано или поздно мне-таки придется переговорить с Синди. Я перед ней в долгу из-за Джима.

— Она попросила позвонить ей домой и встретиться с ней во время уик-энда. — Оторвавшись от печенки, Глория положила нож и вилку. Тон ее голоса изменился: на этот раз в нем была серьезность и сосредоточенность. — Все же я думаю, что она крепко неуравновешенная личность, Бернард. Она оставила свою машину в миле от дома. Я стала объяснять ей, что тут есть частная стоянка, но она даже не захотела меня слушать и все время выглядывала в окно, словно за ней кто-то следит. Когда я спросила ее, в чем дело, она ответила, что просто ей нравится вид из окна. И при этом у нее было какое-то сумасшедшее выражение глаз. Она казалась перепуганной.

— Придется звонить ей, — пробормотал я, тщетно подыскивая предлог, как бы этого не делать. — Хотя я бы предпочел, чтобы она оставила меня в покое с этими делами. Я уже и так погладил Брета против шерсти и все время спрашиваю себя, зачем мне это было надо. У меня хватает работы и хватает врагов, чтобы взваливать на себя лишнее.

— Ты сказал, что хочешь докопаться до сути, — напомнила мне Глория.

— Но я больше не могу позволить себе тратить на это время. Я столкнулся с цепочкой из маленьких секретов департамента, и если они настроены их сохранить, пусть так и будет. Все, с чем я сталкивался, заводило меня в тупик, больше таких открытий мне не надо.

— Я тоже завожу тебя в тупик, дорогой мой страдалец? — Она погладила меня по руке.

— А ты особенно, — ответил я.

— Как ты думаешь, Альфонсо даст мне мешочек, чтобы я захватила остатки печенки домой для Маффина? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Тебе не удастся так легко отделаться от своей подружки Синди.

— У нее куда больше свободного времени, чем у меня, и она любит такие номера. — У Синди всегда была на уме какая-то идея-фикс: помощь бездомным животным, женщины-священники, выхлопные газы, убивающие растительность. Ей бы только повод.

— Я думаю, она где-то вне нормы, — сказала Глория тем ровным голосом, который означал, что ее не интересует ни одно, ни другое. Она отключилась от темы. Глория умела это делать. Я бы с удовольствием овладел таким даром. Внезапно она вскинула руку и крикнула: — Могу ли я получить еще кофе, Альфонсо?

— Два! — добавил я, но он не подал виду, что услышал меня.

— Прости, — смутилась она. — Я забыла, ты не любишь, когда в твоем присутствии я делаю заказ.

— Никак ты заворачиваешь печенку в носовой платок? Фу!

— Маффин любит печенку. — При появлении кофе она засунула сверточек в сумку.

— Впрочем, кофе пить мне не стоит, — сказал я. — Я собираюсь поспать.

— Детей не будет дома до ужина. Может, я тоже залезу в постель, — бесхитростно добавила Глория.

— Так поехали скорее домой!