Дезориентированный и даже растерянный, я был не в силах отделаться от воспоминаний и плохо спал. В этом чертовом доме даже в самый глухой ночной час так и не наступила тишина. Нарушали ее не только постоянные гул и жужжание каких-то механизмов, но и то, что за моим открытым окном постоянно раздавались шаги и приглушенные голоса, говорившие по-испански с тем акцентом, который беженцы из Мексики называют южнокалифорнийским. Я прикрыл окно, но теперь из-за дома слышались лай и рычание сторожевых псов. Животные носились в зарослях, то и дело стараясь пробраться сквозь проволочные изгороди, которые, окружая дом, не позволяли им приблизиться. Может, они чувствовали наступление непогоды, потому что вскоре на самом деле послышались раскаты грома и гул ветра, вслед за которыми по окнам стали хлестать струи дождя. Загрохотал металлический навес над патио.

Шторм промчался быстро, как это свойственно бурям, приходящим с Тихого океана, и около четырех часов утра началась новая серия громких звуков и гулкого жужжания какого-то механизма поблизости. Спать я уже не мог, и мне стало не по себе. Я решил встать и пуститься на поиски источника этих шумов. Накинув на себя один из купальных халатов, которые миссис О'Раффети предусмотрительно приготовила для гостей, я двинулся по свежепобеленному коридору. Двери из него вели в бельевую, кладовку и на кухню. Основное освещение было выключено — может, из-за шторма возникло короткое замыкание, — но лампочки, подпитывающиеся от аккумуляторов, давали достаточно света.

Я прошел мимо котельной, распределительного щита и груды картонных ящиков с водой, которая, по мнению миссис О'Раффети, благоприятно влияет на пищеварение. Звуки стали громче, когда я подошел к деревянным дверям кухонной подсобки. В большом медном замке торчал ключ. Я обошел по кругу почти весь дом и оказался неподалеку от гостиной.

Приоткрыв дверь, осторожно заглянул внутрь. Механический гул стал громче. Я увидел перед собой короткий лестничный марш, который вел в подвальное помещение. Вдоль стены были прикреплены четыре контрольные панели с бегающими огоньками и вспыхивающими цифрами. Их оранжевый свет отражался в больших лужах на грубой каменной кладке пола. Я оказался в прачечной, где в ряд стояли стиральные машины и сушилки. На верхней крышке одной из машин громоздился ящик из-под банок с пивом и валялось несколько блоков сигарет. Где-то рядом раздался кашель, и я услышал гневное восклицание мексиканца.

Пройдя мимо стиральных машин, я обнаружил еще одну дверь, она была приоткрыта, сквозь щель падал яркий свет. Я вошел и увидел за круглым столом четырех человек, играющих в карты, — трех мексиканцев и Бадди. Его стетсон был нахлобучен почти до самых бровей. На столе несколько банок с пивом, бутылка виски и деньги. У стены дробовик. Гул в этом помещении был особенно силен, но сидевшие за столом, казалось, не обращали на него внимания.

— Привет, Бернард. Я так и знал, что это вы, — пробормотал Бадди, не отрывая глаз от карт. Трое мексиканцев повернули головы и уставились на меня с холодным недоброжелательным интересом. Всем троим было лет по тридцать с лишним, крутые ребята с коротко подстриженными волосами и выдубленными непогодой лицами. — Хотите присесть?

— Спасибо, — поблагодарил я. — Как-то не спится.

— Я не стал бы шляться в такое время, — сказал Бадди, перетасовывая карты. — Эта ночная смена чуть что хватается за оружие.

— Неужели? — спросил я.

Бадди наконец перевел глаза на меня с тем же неудовольствием, с каким рассматривал свои карты.

— Да, Бернард. Именно так. — Он облизал губы. — В прошлом месяце произошел инцидент. Какой-то юный засранец пробрался мимо наших солдатиков, перемахнул внешнее заграждение, проскочил собак, специальными ножницами прорезал дыру во внутренней изгороди, открыл секретный замок в кабинете мистера Ранселера и попытался взломать его черный стол. Как вам это нравится? Миссис О'Раффети уволила всю команду. Сказала, что они или спали, или надрались, или хлопали ушами, или что-нибудь такое. Тут она ошибалась, но, во всяком случае, новая метла чисто метет. Эти держат ушки на макушке. Понимаете, что я имею в виду?

— Я и не знал, что у мистера Ранселера есть кабинет, — признался я.

— Нечто вроде гостиной, — уточнил Бадди и пожал плечами. — Если вы хотите заглянуть в мои карты…

— Нет, — сказал я. — Не хочу.

— Эти ребята обобрали меня просто до нитки, — легкомысленно посетовал Бадди. Он налил себе виски и медленно выпил его.

— А что случилось с тем мальчишкой? — спросил я.

— С мальчишкой? Ах, с тем сукиным сыном, что пролез сюда? Не уверен, но предполагаю, что в обозримом будущем ему еще долго не удастся пользоваться резаком. «Солдадо» оказался слишком близко к нему. Из обоих стволов дробовика. К тому времени, как его удалось доставить в больницу, он потерял довольно много крови. И, конечно, прежде чем за него взялись, долго выясняли, имеет ли он медицинскую страховку.

— Вы попали в сложную ситуацию, — сказал я.

— Ничего сложного, — ответил Бадди. — Могу ручаться, что миссис О'Раффети не станет оплачивать лечение каждого подонка, который собирался ее ограбить. А нам досталось, когда пришлось вытирать кровь и убирать все, что он тут наделал. К тому же я сказал ночной медсестре, что нашел его истекающим кровью на дороге, и это могут подтвердить мои спутники. — Он кивком показал на троих мексиканцев.

— Вы все продумали, Бадди.

Подняв на меня глаза, он улыбнулся.

— И знаете, что интересно, Бернард? У этого жулика не было с собой оружия — довольно странно для этих мест. В его кармане оказалась фотокамера. «Олимпус»! Чертовски хорошая камера, где-то у меня тоже валяется такая. С мощным объективом, заряжается высокочувствительной пленкой. Специальной, для фотографирования документов. Я сообщил об этом мистеру Ранселеру, но он только улыбнулся и ответил, что все может быть.

— Пойду попробую заснуть.

— Как насчет глотка скотча?

— Нет, спасибо, — сказал я. — Попытаюсь и так справиться.

Вернувшись в постель, я положил подушку на голову, чтобы заглушить гудение механизмов. Уже светало, когда наконец мне удалось забыться. А потом пришел и настоящий сон, от которого меня пробудило лишь жужжание моего маленького будильника.

Утром неожиданно дало о себе знать дыхание зимы. Температура воздуха упала, и мне пришлось вытащить из сумки свитер. Тихий океан, испятнанный белыми барашками, обрел серовато-зеленоватую окраску, волны, разбиваясь о берег, вздымали фонтаны брызг. Низкая пелена темных облаков едва ли не цеплялась за верхушки холмов, и даже цвет воды в бассейне потерял свою чистоту.

Время тянулось медленно. Самолет из Лондона должен был приземлиться ближе к вечеру. Сидеть на воздухе слишком холодно, а гулять тут было негде, ибо за проволочным ограждением носились псы. Я предпочел поплавать в теплом бассейне. От воды на холодном воздухе шел пар, как из кастрюли с супом на плите. К десяти часам снова пошел дождь. Я сидел в «семейном зале», глотая кофе чашку за чашкой, и читал старые номера «Нейшнл джиогрэфик». Это было большое помещение со стропилами из мореного дуба по всему потолку и исполненными в стиле Модильяни портретами в натуральную величину миссис О'Раффети в кокетливых розовых платьях. Сама миссис О'Раффети тоже присутствовала, как и Брет с Бадди. Говорить нам было не о чем. На огромном экране стоящего перед нами телевизора шло сражение на футбольном поле. Никто не следил за игрой, но она давала возможность не общаться друг с другом.

Мы расположились на длинных диванах вокруг низкого дубового стола. На нем стояли пышный букет цветов в гигантской вазе и кубок с золотой лепниной, растительную композицию которого создал один из флористов Лос-Анджелеса. В объемистом камине ярко горело огромное полено, пламя которого колыхалось от порывов ветра, задувавшего в каминную трубу и рвавшего пальмовые кроны за окнами.

За ленчем ни миссис О'Раффети, ни Брета уже не было. Мы с Бадди отдали должное гамбургерам и салату, подносы с которыми держали у себя на коленях, усевшись у огня. Гамбургеры были огромные и как раз такие, как я любил, — в каждом едва ли не полфунта прожаренного мяса. Но Бадди сказал, что не выспался, ему не по себе и он предпочитает поджаренный картофель.

Погода портилась все сильнее, пока облака не опустились окончательно, окутав нас серой пеленой. И поскольку видимость упала едва ли не до нуля, миссис О'Раффети заставила Бадди позвонить в аэропорт и убедиться, что рейсы не отменены.

Весь остаток дня миссис О'Раффети — в красных брючках и вышитой блузке — обменивалась лишь краткими репликами со своим зятем, вежливо приглашая меня к разговору, если для этого представлялась возможность. Брет поворачивал голову в сторону миссис О'Раффети, как бы демонстрируя интерес к ее словам, но почти не реагировал на них. Сегодня он казался еще более старым и худым. Бадди сказал мне, что Брет остро реагирует на плохие для себя дни, а сегодня как раз один из них. Лицо у Ранселера было осунувшимся и утомленным. Его одежда — темно-синяя льняная рубашка с открытым воротом, темные брюки и блестящие туфли, — соответствовавшая холодной погоде, лишь подчеркивала его возраст.

— Вы уверены, что не можете остаться еще на день, мистер Сэмсон? — спросила миссис О'Раффети. — Какая жалость — оказаться в Южной Калифорнии и провести здесь всего только сутки.

— Может, мистера Сэмсона ждет семья, — сказал Бадди.

— Да, — подтвердил я. — Двое детей, мальчик и девочка.

— Они умеют плавать? — спросила миссис О'Раффети.

— Более или менее.

— Вы должны привезти их сюда, — сказала она с той естественной небрежностью, с которой богатые люди относятся к финансовым трудностям. — Им, должно быть, очень понравится плескаться в бассейне.

— У вас тут прекрасно, — согласился я.

Улыбнувшись, она нервным жестом, который был типичен для нее, подтянула широкие рукава блузки.

— Брет говорит, что тут «рай без костей», — грустно сказала она. Трудно было отделаться от впечатления, что сегодня Брет явно предпочел бы не пользоваться этим выражением.

Он было попытался изобразить улыбку, но на полпути отказался от своего замысла.

— Почему «без костей»? — спросил я.

— Как рыба в ресторане, — объяснила она. — Все до мелочей к вашим услугам. Наслаждайтесь и радуйтесь жизни.

Брет посмотрел на меня, я усмехнулся. Брет осклабился и сказал:

— Ради Бога, Бернард, следи за своими эмоциями. — Голос у него был тихим, но резкость тона заставила миссис О'Раффети удивленно поднять на него глаза.

— О чем ты говоришь, Брет? — спросила она.

Но он сделал вид, что не слышит ее. Ранселер не сводил с меня глаз, и в них была такая ярость, какой мне не приходилось раньше видеть. Он перешел на рык.

— Ты, чертов зануда! Шевели мозгами! Шевели мозгами! — Он с трудом поднялся с низкого сиденья и направился к себе в комнату.

Никто не вымолвил ни слова. Вспышка Брета откровенно удивила миссис О'Раффети. Они с Бадди сидели, как бы рассматривая цветочную композицию, и делали вид, что не слышали слов Брета и не заметили его ухода.

Прошло немало времени, прежде чем она заговорила.

— Брет вышел из строя — ему нелегко переносить свое состояние. Я помню его в школе: истый лев! Все эти годы он вел такой активный образ жизни… и ему трудно признать себя больным.

— Он часто вот так выходит из себя? — спросил я.

— Нет, — ответил Бадди. — Должно быть, ваш визит взволновал его.

— Конечно же, это не так, — вмешалась миссис О'Раффети, которая безукоризненно выполняла обязанности хозяйки дома. — Дело в том, что встреча с мистером Сэмсоном напомнила Брету те времена, когда он был крепок и в отличной форме.

— Придет время, и он снова будет в отличной форме, — сказал Бадди, взяв кофейник, который стоял на сервировочном столике. — Еще?

— Спасибо.

— Ясное дело, — продолжил Бадди. — Но однажды мне довелось увидеть, как он стоял на бортике бассейна с таким выражением лица, словно собирается прыгнуть и остаться там навсегда.

— Бадди! Как ты только можешь говорить такие вещи?

— Прошу прощения, миссис О'Раффети, но это сущая правда.

— Он должен обрести себя, — сказала миссис О'Раффети.

— Конечно, — торопливо произнес Бадди, пытаясь успокоить свою встревоженную хозяйку. — Он должен обрести себя. Это я и имею в виду.

Возвращались мы по прибрежной дороге. Бадди чувствовал себя не лучшим образом, и за руль его джипа сел Джой, один из тех трех маленьких воинственных мексиканцев, которые прошлой ночью играли в карты. Джой сидел за рулем, вглядываясь в непрозрачный белый туман и бормоча, что нам стоило бы ехать по-другому, не через каньон.

— Бадди сам должен бы это делать, — в сотый раз пожаловался он мне. — Я терпеть не могу такую погоду. — Над океаном клубился туман, в прорехах которого то появлялась, то стремительно исчезала трасса.

— Бадди плохо себя чувствует, — сказал я. Мимо пролетали огни какой-то машины. Дюжина мотоциклистов в черной коже на самоубийственной скорости врезались в белую стену тумана, которая тут же поглотила уносящийся рев их машин.

— Плохо себя чувствует! — сказал Джой. — Да просто надрался! — Дождь хлестанул с неожиданной яростью. Из белесой тьмы возникали и проносились мимо смутно очерченные огромные грузовики, усеянные оранжевыми огоньками, словно яхты на регате. Поскольку я промолчал, Джой продолжил: — Миссис О'Раффети ничего не знает, но скоро ей все станет известно.

— Чего она не знает?

— Что он алкаш, который выливает себе в глотку бутылку бурбона, словно это кока-кола. Он занимался этим еще до того, как его бросила жена.

— Бедный Бадди, — сказал я.

— Он сукин сын и получил все, что ему причиталось.

— В самом деле? — сказал я.

Прежде чем ответить на мой следующий вопрос, Джой взглянул на меня и усмехнулся.

— Я ухожу на следующей неделе. Буду работать на деверя в Сан-Диего. И пусть Бадди сам управляется со своими делами.

За несколько миль до Малибу нас остановила линия дорожных фонарей поперек трассы. На обочине уже стояло полдюжины грузовиков. Из тумана возник человек в куртке защитного цвета. «Служба шерифа округа Лос-Анджелес» — гласила нашивка у него на рукаве. Вместе с ним был дорожный патруль — двое копов в желтой промасленной коже: высокий крупный парень и девушка. Все трое мокрые с головы до ног.

— Сворачивай, — велел Джою коп, показывая на обочину.

— В чем дело? — Шуршание дворников по стеклу казалось неестественно громким. — Оползень?

— Пристраивайся за белым «кадиллаком». — Человек из службы шерифа показал свободный клочок земли, на котором уже припарковались несколько терпеливых водителей, ожидавшие, когда очистится трасса. По лицу копа с козырька его фуражки ползли струйки воды, форма потемнела от дождя. Он не был расположен вступать в долгие дискуссии.

— Мы должны успеть к самолету, — сказал Джой. — Международный рейс.

Коп равнодушно взглянул на него.

— Пропусти-ка «скорую», — сказал он, стряхивая ребром ладони воду с лица.

— Что произошло?

«Скорая помощь» медленно миновала нас. Коп говорил как пловец, только что окончивший дистанцию, краткими предложениями, чтобы не нужно было переводить дыхание.

— Большой холодильник. Сложился вдвое. Как ножик. Мимо него вам не проехать.

— Можем ли мы воспользоваться какой-то другой дорогой? — осведомился Джой.

— Конечно, но она займет у вас лишний час. — Коп прищурился, вглядываясь в дождевую завесу. — В аэропорт, говорите? Тут есть пара ребят в большом старом «линкольне». Они сказали, что будут разворачиваться и поедут через город. Может, подбросят твоего пассажира.

— Где они?

— По другую сторону. Может, уже умотали, но я попробую. — Он включил свой передатчик. Раздался треск статических разрядов, и коп сказал: — Тот большой темно-синий лимузин еще на месте, Пит?

Из уоки-токи донеслась какая-то неразборчивая скороговорка.

— Спроси у них, — бросил коп, — не возьмут ли они с собой человека, который спешит в аэропорт.

Прихватив багаж, я миновал линию машин и монструозного вида грузовик, который стоял поперек движения, перекрыв дорогу. К тому времени, когда удалось найти дожидавшийся меня лимузин, я, несмотря на пластиковый дождевик, совершенно промок.

Человек, сидевший рядом с водителем, вышел и открыл передо мной заднюю дверцу: его поведение давало понять, что таковы его обязанности. Теперь я мог разглядеть пассажира на заднем сиденье: невысокий, плотный, с округлым брюшком. На нем был дорогой темно-синий костюм-тройка — свидетельством высокой стоимости служила золотая цепочка часов в жилетном кармашке — и светлая рубашка с золотой заколкой под узлом галстука в консервативную полоску. Типичный обитатель Уолл-стрит, странный на побережье Тихого океана, где необходимость носить соответствующие пиджаку брюки вышла из моды, казалось, одновременно с корсетами и цилиндрами.

— Залезайте, Берни, — сказал хорошо одетый человек с заднего сиденья. Голос у него был тихий, мягкий и притягивающий, как эта машина.

Медлить не было смысла. Промокший, оставшийся на дороге без машины, я очутился не в том положении, чтобы отказываться от приглашения, и Гарри Франт отлично понимал это. Он одарил меня добродушной улыбкой, в которой было место легкому удовлетворению, обнаружив ряд зубов, по состоянию которых можно было судить, сколько он платит своему зубному врачу. Оказавшись в салоне, я сел рядом с ним. То есть почти рядом, ибо на широком кожаном сиденье без труда могли бы разместиться четыре человека.

— Что это за игры? — Я был зол, что попался на такой элементарный трюк.

— Возьмите багаж мистера Сэмсона, — сказал Гарри Франт человеку впереди.

Я запротестовал.

— Что, по вашему мнению, с ним случится? — осклабился Гарри. — Вы думаете, в багажнике у меня скорчился карлик, который обчистит вашу сумку по пути в аэропорт?

— Может быть, — сказал я.

— Может быть! — Он расхохотался. — Вы слышали? — спросил он человека впереди. — Этот парень — настоящий профи. Стоит ему обронить пару слов, как все становится ясно. — И чтобы его слова не восприняли слишком серьезно, он опять рассмеялся. — Ладно, держи при себе свой багаж, если ты им так дорожишь. Поехали! Этот человек должен успеть к самолету.

— Надеюсь, все организовано не в мою честь? — с интересом осведомился я. Смогли бы они так точно выйти на меня, если бы не перегородили грузовиком шоссе?

— Это не в моем стиле, малыш, — сказал Гарри Франт. И, помолчав, добавил: — Чего не могу сказать о своем боссе: вот уж это ее почерк!

Один из тех, кто был на переднем сиденье, вежливо засмеялся — достаточно тихо, чтобы не мешать нам, и в то же время давая знать о своем присутствии.

— Ее? — переспросил я.

— Шеф местного отделения — женщина. Ты хочешь сказать, что никогда не слышал о ней? Ну да. У нас тут всеми делами заправляет шефиня. — Он опять засмеялся.

— Женщина!

Рукой с наманикюренными ногтями он сделал нетерпеливый жест.

— Вы, ребята, в Лондоне отлично все знаете. Об этом шла речь на последнем брифинге в сентябре.

— В Лондоне держат пари, кто из ваших ребят в Л.-А. называет себя Бриджитт, — сказал я.

Гарри хихикнул.

— Точно! — сказал водитель. — Половина этих молодых парней в конторе носят сережки и делают себе завивку. Педики!

— Идея принадлежала Бриджитт, — продолжал настаивать Гарри. — Я сказал ей, что знаю тебя. Хотел позвонить Брету и спустить все на тормозах, но она уже завелась. Шефиня сказала, что нам так и так придется платить за аренду грузовика. И «скорую» тоже она придумала: ничего себе идейка, а? Все было заранее организовано, она и настояла, чтобы мы двинулись. Не то что в старые дни, а, Берни?

— Это ее настоящее имя — Бриджитт?

— Она такая малышка, что ей палец в рот не клади, — с уважением сказал Гарри. — Руководит конторой будь здоров… все ребята у нее по струнке ходят. Не то что в старые времена, Берни. Это я тебе точно говорю.

— А в чем тут, собственно, дело? — спросил я после того, как был ознакомлен с верительными грамотами первой женщины — шефа отделения ЦРУ.

— Дело в Брете, — сказал Гарри. — В Брете Ранселере. — Он деликатно почесал щеку ногтем мизинца, дав мне возможность заметить накрахмаленные манжеты его рубашки и золотые запонки. Цвет лица Гарри слегка отливал желтизной, что наводило на мысль о капле японской крови, но руки были куда бледнее. Он тщательно следил за ногтями. Их состояние отвечало всему его внешнему облику. В атмосфере салона явно чувствовался запах крема для бритья, прическа Гарри была в идеальном порядке. Костюмы неизменно были с иголочки и сидели как влитые, так что порой он напоминал аккуратную пластмассовую игрушку. Может, моя оценка говорила больше обо мне — или о гангстерских фильмах моего детства, — но от его безукоризненного облика веяло чем-то угрожающим.

— Да? — спросил я.

— Ходят слухи, что у тебя с Бретом какие-то счеты — что-то вроде личной вендетты. — Теперь он был полностью серьезен: улыбка исчезла с лица, а ручки сложены на животе, как у храмовой статуи Будды, отдыхающего по завершении дневных трудов.

— Ну и?

— Такие личные вендетты не окупаются. Вообще с вендеттами покончено, Берни. Плохие новости для Брета, плохие новости для тебя, плохие новости для Лондона и плохие новости для нас.

— Для кого — для нас?

— Не пытайся водить меня за нос, малыш, все выстирано и выкручено. Ты знаешь, кто мы такие. Мы — это Компания.

— А какого черта я должен иметь со всеми вами дело?

Рука вскинулась в умиротворяющем жесте.

— Неужели я недостаточно ясно выразился? Может, начнем все сначала? Ну как?

— Мне бы не хотелось добираться пешком, — сказал я.

— Значит, не хотелось бы. Ясно. — Откинувшись на спинку сиденья, он рассматривал меня сквозь полуприкрытые ресницы, делая вид, что очень огорчен моим к нему отношением и теперь раздумывает, как бы вернуть мне свое расположение. Гарри Франт был мастак в такого рода делах. В течение многих лет он был свой человек по обеим сторонам улицы и получал свое вознаграждение только когда те и другие были полностью удовлетворены, а все счастливы.

Мы ехали молча. Поставив сумку на пол между ногами, я поглядывал на пролетающие мимо нас хижины миллионеров, выстроившиеся вдоль пляжа, заливаемого холодным дождем. Тут и там виднелись группы любителей серфинга в блестящих мокрых черных костюмах. Всегда есть психи, которых даже омерзительная погода не излечит от желания покататься на больших волнах Тихого океана.

Раскинувшись на сиденье, я украдкой бросил взгляд на Гарри. До меня доходили слухи, что теперь он постоянно работает на ЦРУ. Кое-кто считал, будто Гарри всегда выражал только их интересы, за что ему и платили, но я в этом сомневался. Знал я его еще с давних времен. И был в курсе того, как он раздобывал себе средства к существованию в том погруженном во тьму мире, где секретная информация продается и покупается, как свиные потроха. В нем всегда было нечто загадочное — уроженец Гавайев, который смог прижиться в Европе, как мало кому из чужаков удается. Виртуозное владение немецким языком — безукоризненное знание грамматики, произношения и идиом — было само по себе достойно удивления и позволяло Гарри чувствовать себя достаточно свободно, даже расслабленно, что он и любил демонстрировать. Иностранцы, которые в зрелом возрасте попытались бы изучить немецкий язык на таком уровне, при всей своей энергии и свободном времени должны были бы признать свое поражение или просто рехнуться.

— Почему тебя это волнует? — спросил я. — Зачем вам Брет?

— Он представляет интерес, — сказал Гарри.

— Ты имеешь в виду Бриджитт?

— Я имею в виду Вашингтон, — сказал он.

— Неужели Брет так важен для ребят из Лэнгли? — очень осторожно осведомился я.

Он подпрыгнул, как ошпаренный кот, при одном только намеке на это.

— Не путай меня, — сказал Гарри. — Брет не сотрудник ЦРУ и никогда им не был. — В самом утверждении и тоне, каким оно было высказано, чувствовалась старомодная вежливость, с которой полагалось говорить об этом учреждении.

— И вот все мне это пытаются внушить, — сказал я. Под «всеми» я подразумевал Гарри. Много лет назад мы с ним такое проходили.

С подчеркнутым терпением он повторил:

— Все тебе это внушают, потому что сие правда.

— Для Вашингтона?

— Да будешь ли ты меня слушать, Бернард! Брет не — повторяю: не! — работник Управления. И мы ничего не знаем о том, что Брет делал для вас. А хотели бы, черт побери.

— Это вы кого-то послали за изгородь в прошлом месяце, Гарри? Это кто-то из ваших людей пытался выйти на Брета?

Уставившись на меня, Гарри помолчал, а потом сказал:

— В кого-то там стреляли. Налетчик серьезно пострадал. Да, я слышал об этом.

— Представитель дружественного агентства тайком куда-то пролезает, потому что ему негде провести время? Не для печати, — заверил я его, — это был один из ваших?

Но на это Гарри не купился.

— Я говорю не об Управлении, речь идет о Капитолии, где у Брета куча хороших друзей. Его семья пользуется немалым влиянием в этом городе. И они не будут молчать, если Брету придется плохо.

— Если Брету придется плохо? Гарри, хотел бы я толком понять, о чем ты ведешь речь, — сказал я. — Я понятия не имел, что Брет жив, пока не очутился здесь.

— Не пудри мне мозги, Берни. Живой он был или мертвый, но ты поносил Брета Ранселера. И не отрицай.

Я внезапно ощутил острый укол страха. В машине трое. И по пути полно пустынных участков пляжа и заросших пустошей. И с нахальством, куда большим, чем можно было во мне заподозрить, я бросил:

— Отложи-ка свой кастет в сторону, Гарри. Это не твой стиль. — Хотя слухи, которые с давних пор доходили до меня, говорили, что пользоваться кастетом было вполне в стиле Гарри.

Он улыбнулся.

— Говорят, ты становишься параноиком.

— Станешь тут, когда такая шпана встречает тебя на дороге и намекает, что может похоронить под кучей дерьма.

Не обратив внимания на мои слова, он сказал:

— Вот, например, с тем типом, Вуснемом. Да парень был самым обыкновенным бизнесменом.

— Что?

— Брет прошлым вечером связался с конторой и попросил спешно проверить пассажира, который сидел рядом с тобой во время рейса. Он ровно ничего собой не представлял, Бернард. Обыкновенный строитель, который пытается делать деньги на недвижимости. Вот почему я и говорю, что ты впадаешь в паранойю.

— Брет попросил? Узнать о Вуснеме? — пробормотал я.

— Ясное дело. Брет связался по телефону. Насколько я слышал, он был просто вне себя. Он хотел выяснить, в самом ли деле мы кого-то посадили в самолет рядом с тобой, но я-то знаю, что мы этого не делали. Мы даже не знали о твоем прибытии, пока ты тут не появился. Брет убедил кого-то, что расследование надо произвести без промедления — по первому разряду. Выкопать все, что только можно, о малыше Вуснеме, и побыстрее. Пришлось заставить авиакомпанию просмотреть списки пассажиров. Людей вытащили из постели и заставили всю ночь вкалывать. Могу тебе сказать, что они были отнюдь не в восторге. Учитывая уик-энд.

— И значит, Вуснем не работает на лондонский Центр?

— Боже праведный. Даже сейчас ты мне не веришь. Я вижу это по твоему лицу.

— Кого это вообще волновало… — сказал я.

— Меня волновало, Брета. Всех, кто тебя любит. Нам было не все равно, что с тобой происходит, малыш Бернард.

Я издал неопределенный звук, давая понять, что не хочу разговаривать об этом идиоте мистере Вуснеме. Гарри понимающе кивнул и, наклонившись, нажал кнопку, опускающую стеклянную перегородку, которая отделила нас от сидевших на переднем сиденье. Но поскольку, как я предполагал, лимузин принадлежал ЦРУ, в нем где-то под обшивкой должен быть спрятан диктофон, так что и Бриджитт, и Бог знает кто еще смогут тщательно изучить распечатку всего, что я говорил. Может, я на самом деле впадаю в паранойю?

— Давай поговорим без обиняков, Берни. Давай отбросим в сторону всю ерунду, идет?

— О какой ерунде речь, Гарри?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей. Выглянув из окна, чтобы определить, на каком расстоянии мы от аэропорта, он решил перейти к делу.

— Послушай, — сказал он. — Большой человек в Вашингтоне слышал, что ты ходишь вокруг да около, стараясь натравить кого-то из этих старых лондонских путаников на Брета… Ну, в Вашингтоне забеспокоились. Они поговорили с вашими людьми в лондонском Центре. Те сказали, что все это чушь, не стоит кипятиться. В чем суть обвинения, спросили они. Какие доказательства? Они хотят все знать досконально. Потому что им не понравится, если Брет окажется под прямой наводкой, не имея возможности ответить как полагается. — На мгновение промелькнул облик подлинного Гарри: под оболочкой добродушно улыбающегося Чарли Чана скрывался неукротимый дикарь.

— Если Брет так считает… — начал было я.

— Слушай меня внимательно, Берни. — Добродушная улыбка вернулась на место. — Я говорю, что такова точка зрения Вашингтона. Может, они и ошибаются, но в таком свете они будут воспринимать происходящее, когда опять выйдут на лондонский Центр и начнут задавать вопросы.

— А что сказали в Лондоне? — с неподдельным интересом спросил я.

— Лондон ответил как раз то, что Вашингтон и предполагал от него услышать. Там сказали, что это инициатива лично Берни Сэмсона, одинокого крестоносца, действия которого не получали никакого официального одобрения. В Лондоне сказали, что поговорят с Берни Сэмсоном и остудят его пыл.

— И как на это отреагировал Вашингтон?

— С удовлетворением. Большие шишки в Вашингтоне дали понять, что, если понадобится какая-то помощь, дабы успокоить этого британца, который бегает себе без привязи, они будут счастливы послать специалиста, чтобы переломать ему и ноги и руки, дав понять, что его излишняя энергия должна быть направлена на вино, женщин и песни.

— Довольно образно, — сказал я.

— Конечно, образно, Берни. — Теперь он больше не улыбался, лицо его было невозмутимым. Он холодным взглядом провожал проносящиеся мимо нас неоновые вывески ресторанчиков и вереницы машин, пассажиры которых стремились перекусить до заката солнца. Он притронулся к кондиционеру, врезанному в стекло, и удивился, увидев, что из его решетки капнула вода. — Потому что эти большие шишки в Вашингтоне не поверили тому, что им сказали ваши люди в Лондоне, — продолжил Гарри, отвернувшись к окну. — Они не могут себе представить, как в наше время в Лондоне находятся такие неукротимые люди, которые на свой страх и риск хотят копаться в грязи.

— Да?

— Да. Вашингтон считает, что ты действуешь в соответствии с полученным заданием. Они прикидывают, не готовятся ли эти сукины дети в лондонском Центре к пересдаче карты по-крупному, для чего заблаговременно готовят крапленую колоду.

— Расскажи-ка побольше об этом, — попросил я. — Мне интересно.

Повернув голову, он одарил меня странной улыбкой, медленно обнажившей зубы.

— Они думают, ваши ребята слишком умны, чтобы оставлять свои трупы у соседа во дворе.

Теперь я начал кое-что понимать.

— Лондонский Центр хочет взвалить ответственность за провал на Брета?

— Можно и так сказать, — согласился Гарри.

— Несколько искусственный ход, верно?

Гарри натянуто улыбнулся и не ответил. Оба мы знали, что ничего неестественного в этом раскладе нет. Кому как не нам знать, что именно таким путем наши хозяева разрешают возникающие перед ними трудности. Во всяком случае, мне не придется лезть из кожи вон, убеждая, будто лондонский Центр не собирается делать ничего подобного. Альтернативой было то, что все возмущение вашингтонского клуба поклонников Брета должно было обрушиться на мою голову. А я всегда был противником насилия, пусть даже о нем намекали в образной манере.