За ленч мы сели довольно поздно. Миссис Хелена О'Раффети почти ничего не ела. Может быть, в течение дня она уже отдала должное нескольким другим ленчам. Однако положила на большую розовую тарелку немного салата, не скрывая, что относится к нему с не меньшим отвращением, чем то, какое коп испытывает к пьяницам.

— Родом я из Европы, — сказала она, давая мне понять, что в глубине души не имеет ничего общего с калифорнийскими друзьями и знакомыми. — Когда я была очень молода, все время себе говорила, что в один прекрасный день куплю маленькую квартирку в Берлине, но со временем поняла — это очень неприглядное место. И такое грязное. Что бы я ни надела на себя, все оказывалось промасленным. Так я туда и не перебралась. — Вздохнув, она положила на тарелку ломтик помидора и сжевала его.

— В Берлине еще бывают и холода, — заметил я. Перед глазами у меня была синяя вода бассейна с солнечными бликами на ней и яркие тропические цветы. Я вдыхал запахи дикого шалфея, чистый воздух океана и смотрел на коршуна, медленно описывающего круги над нами. От Берлина мы были далеко.

— Ну разве я не права? — заинтересованно спросила она. — Я была там лишь дважды, и оба раза осенью. Я всегда предпочитаю отдыхать осенью. Еще тепло, и курорты не так переполнены. — Словно подчеркивая скромность простого синего шерстяного платья, она нацепила на себя драгоценности: золотую цепочку, полдюжины колец и золотые часы с циферблатом в мелких алмазах. Миссис О'Раффети все время притрагивалась к своим кольцам, крутила их, словно они доставляли ей неудобство или же чтобы убедиться в их присутствии.

Из гаража внезапно донесся звук заработавшего мотора, в нем были нотки нетерпения. Я уже привык к манере Бадди управляться с машинами и узнал его руку. «Ранглер» продолжал настойчиво завывать. Миссис О'Раффети подняла глаза к небу. Несложно было себе представить, какую ярость вызывает у нее почти все, что делает Бадди.

— Они постоянно ссорились из-за того, какое образование дать моему маленькому внуку Питеру. — Она могла не объяснять, о ком шла речь. — У Бадди были свои идеи, но моя дочь хотела вернуть его в еврейскую веру. — Он отпила глоток чая со льдом.

Я же всецело погрузился в салат из лобстеров, стоявший передо мной. Все овощные салаты, о которых мне доводилось слышать, — от «шитаки» с грибами до корней лотоса, — должны были иметь декоративное украшение из полудюжины хвостиков маленьких лобстеров в густом майонезе. На отдельном розовом блюде была горячая картошка, густо сдобренная сметаной и крошевом из ветчины. Салаты в Калифорнии делают не для того, чтобы терять вес. Я поднял глаза от своей тарелки. Миссис О'Раффети вопросительно смотрела на меня. Она подождала, пока я кивнул.

— Речь идет о женской линии наследования, — объяснила она, стараясь подцепить вилкой кусочек корнишона, который все не давался ей. — Моя мать была еврейка, Бадди тоже. Но он никак не может это усвоить.

— Вероятно, — осмелился предположить я, — ему нелегко с тещей по фамилии О'Раффети.

Она посмотрела на меня, и на ее лице появилось то же серьезное выражение, которое я заметил еще в бассейне. Глаза отливали льдистым блеском.

— Может, так и есть, — признала она. — Скорее всего. Если вы заметили, я не отличаюсь фанатизмом. Кошер мы не едим. Это просто невозможно, когда на кухне мексиканские повара.

— А где сейчас ваш внук?

— Во Флориде. На прошлой неделе Бадди сидел за ленчем с частным детективом. И я опасаюсь, что он планирует куда-то увезти ребенка.

— Похитить его?

— Бадди бывает слишком эмоционален.

— Но он же юрист.

— Даже юристам свойственны эмоции, — энергично возразила она, демонстрируя, что и ей это свойство не чуждо. Когда звуки, производимые джипом Бадди, стихли, она вернулась к теме, что значит чувствовать себя уроженкой Европы. — Я родилась в Берлине, — сообщила она мне. — И у меня там остались родственники. Может, когда-нибудь попробую разыскать их. Но порой я спрашиваю себя: кому нужна куча родственников? — Она вертела в руках пачку «Мальборо» и золотую зажигалку, словно борясь с искушением.

— Вы прибыли в Америку еще ребенком?

Она кивнула.

— И совершенно забыла язык. Несколько лет назад я стала брать уроки немецкого, но так и не смогла с ним справиться. Все эти утомительные спряжения глаголов… — Она засмеялась. — Еще вина?

— Благодарю вас.

Она вынула бутылку из ведерка.

— Его делает мой приятель, который живет неподалеку. Шабли у него просто великолепно, розовое неплохо — восхитительный цвет, но красное не дотягивает до уровня, так что я предпочитаю французские красные вина. — Она налила остатки вина мне в стакан. Все белые вина она называла шабли, как было принято в Калифорнии.

— А вы, миссис О'Раффети? — сказал я. Она ни разу не дала понять, что можно ее называть по имени, и я заметил, что даже зять обращается к ней соблюдая формальности, что говорило о том, как ей нравится быть миссис О'Раффети. Я понимал — она заплатила более чем достаточно за эту привилегию.

— Я могу себе позволить только полстакана. Вы же знаете, шабли — сильное мочегонное.

— Нет, этого я не знал.

Ее пальцы, касавшиеся мокрой поверхности бутылки, стали влажными. Прежде чем снова взять пачку сигарет, она торопливо вытерла руки о розовое полотенце.

— С вами легко разговаривать, — прищурясь, сказала она, словно этим можно было объяснить мое присутствие здесь. — Вам кто-нибудь говорил об этом? Быть хорошим слушателем — это дар свыше. Вы внимательны, но не проявляете излишнего любопытства, думаю, секрет именно в этом.

— Возможно, так оно и есть, — сказал я.

— Вы не можете себе представить, как был рад Брет, узнав, что вы на самом деле приедете.

— Я предвкушаю встречу с ним.

— Сейчас он как раз у психотерапевта. Стоит пропустить только одну встречу — и откатываешься на неделю: так говорит врач, и он прав. Я-то знаю. Всю жизнь сама страдала от выпадения межпозвоночных дисков. — Она притронулась к спине, как бы припоминая мучившие ее боли.

Стоило мне покончить с салатом из лобстеров, как, словно по мановению волшебной палочки, рядом возник слуга, который тут же сменил посуду: передо мной появилась чистая тарелка, а на тарелке миссис О'Раффети по-прежнему лежали овощи.

— Вы не против, если я закурю, мистер Сэмсон?

Слуга-мексиканец — мускулистый мужчина средних лет с бесстрастным индейским лицом, туго обтянутым кожей, — застыл, ожидая ее указаний. В нем чувствовалось не только внутреннее достоинство, но и намек на сдерживаемую мощь, как у пса, который только и ждет команды, чтобы прыгнуть.

Я подумал, что стоило бы предложить миссис О'Раффети называть меня Бернард, но она была из тех женщин, которые могли и отклонить такое предложение.

— Вы у себя дома, — ответил я.

— И со своими легкими. О чем мне все время напоминает Бадди. — Она издала короткий горловой смешок и вытянула сигарету из пачки на столе. Слуга, наклонившись, поднес огонек зажигалки. — Что вы теперь предпочитате, мистер Сэмсон? Свежую клубнику? Малину? Черничный пирог домашней выпечки? Что у нас еще есть, Луис? — Было что-то обескураживающее в том изобилии ягод, которое калифорнийское меню могло предложить в это время года.

Когда мы сошлись на черничном пироге с мороженым и безмолвный Луис удалился, чтобы доставить заказ, миссис О'Раффети сказала:

— Вы увидите, как он изменился. Я хочу сказать, что Брет теперь не таков, каким был раньше. — Она уставилась на тлеющий кончик сигареты. — Он, конечно, захочет убедить вас, что продолжает быть таким же несгибаемым. Насколько я знаю, это свойственно мужчинам. Но только не поддерживайте его стремление делать глупости, хорошо?

— Какого рода глупости он собирается делать?

— Врачи пока держат его под действием лекарств. — Она поднесла руку к голове. — И он должен днем прилечь отдохнуть. Он болен.

— Хирурги в Берлине не предполагали, что он сможет выжить, — сказал я. — Ему крупно повезло, что вы взялись его выхаживать, миссис О'Раффети.

— Что еще мне оставалось делать? Счет из больницы рос, а у Брета была только его паршивая британская страховка, которая не покрывала даже стоимости палаты. — Она затянулась сигаретой. — Я послала Бадди, чтобы он выбил из них побольше денег, но вы же знаете, что представляют собой страховые компании.

— Вы стали для него доброй самаритянкой, — сказал я.

— Кому еще было позаботиться о нем? У нас очень сложные родственные отношения. Точнее, я ему вообще не родственница. Мой дедушка женился на овдовевшей матери Брета. Она сменила фамилию ребенка на Ранселер. Настоящая фамилия Брета — Турнер.

— Он же был женат, — напомнил я.

— И вы знали его жену? — Она стряхнула пепел в пепельницу.

— Нет.

— Я пыталась связаться с ней. Написала, сообщив, что Брет на краю могилы. Никакого ответа. Она не прислала даже открытку с добрыми пожеланиями. — Набрав в грудь дыма, миссис О'Раффети выдохнула его с видом, говорившим о крайнем неодобрении супруги Брета. На мгновение она напомнила мне Синди Мэттью. Обе они были женщинами, которые четко знали, чего хотят.

— Может, она переехала, — предположил я.

— Бадди и это проверил. Она преспокойно каждый месяц получает свои алименты. И мое письмо, будьте уверены, получила. Не моргнув глазом вытянула из него кучу денег! Как только женщина может вести себя подобным образом? — Отпив холодного чая, она подождала, пока на столе передо мной появилась огромная порция черничного пирога с мороженым и взбитыми сливками. Затем продолжила: — Мы с Бретом вместе росли. Я просто с ума сходила по нему. Постоянно представляла себе, что мы с ним поженимся. Но в один прекрасный день он уехал и поступил на флот. Я ждала его. Ждала, ждала и ждала. Война кончилась, но он так никогда ко мне и не вернулся.

— Не вернулся?

— Никогда… чтобы жить здесь. Он обитал то в Лондоне, то в Берлине. Я получала от него открытки и письма. Порой они были длинными и подробными, но он никогда не сказал того, что мне хотелось от него услышать.

Я принялся за пирог.

— Не воображайте, что вам только и придется выслушивать признания одинокой старой леди. В общем-то, я даже не знаю, с чего начать. Вы, я предполагаю, знаете Брета. Единственная общая знакомая, которая есть у нас с Бретом, — это его сучка жена.

— Значит, вы знаете ее? — Перед этим она так неопределенно упомянула о ней, словно та существовала только как некая женщина, тратившая деньги Брета.

— Никки? Конечно, я знаю ее. И с самого начала знала, чем кончится этот брак. Как только она объявила, что выходит за него замуж. Порой мне казалось, что она вышла за него только потому, что знала, какие это доставит страдания мне.

— Она родом отсюда?

— Никки Фостер? У ее родителей обувная лавочка в Санта-Барбаре. Она ходила вместе со мной в школу. И всегда была маленькой сучкой.

— Сколько времени они с Бретом были вместе?

— Насколько мне известно, восемь ужасных лет. Я никогда не говорила с Бретом о ней, и он никогда не упоминал ее имени.

— И еще у него был брат.

— Шелдон. — Она хмыкнула с загадочным видом. — Когда-нибудь встречали его?

— Нет, — сказал я.

— Большой человек в Вашингтоне. Очень большой. Все у него более чем благополучно, но он все время стремится к чему-то еще лучшему. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю.

Она понизила голос.

— И похоже, ни у кого из них нет денег. Что они сделали с состоянием Ранселера? Вот это хотелось бы выяснить. Старый Сай Ранселер, пока не умер, крепко держал фортуну за хвост. И конечно же, Брет не мог спустить все только на эту ужасную бабу. Но в таком случае куда же оно делось?

Трудно определить, чего я ожидал, но Брет Ранселер, когда мы наконец увиделись, был далек от своей лучшей формы. Белые хлопчатобумажные брюки, белая рубашка и белые же легкие туфли были с иголочки, но одежда лишь подчеркивала его хрупкость. Брет улыбался. Единственное, что осталось от прежнего Брета, — это волосы и привычка улыбаться не разжимая губ.

Он заметно постарел. Щеки запали, и лицо покрылось морщинами. Приметы молодости уступили место достоинству, как у киногероя, который, состарившись, становится президентом. Он неторопливо разминал руки, когда я вошел в комнату.

— Бернард, — сделал он радостное движение мне навстречу, но усилие заставило его тяжело дышать. — Прости, что встречаю тебя в таком виде, Бернард, но они не дают мне отступать от расписания. — Он по-прежнему произносил мое имя с легким акцентом, и на меня нахлынули воспоминания. Я оглядел гимнастический зал, на который ушло немало денег: потолочные перекрытия убраны, и возник чуть ли не кафедральный свод. Вдоль одной из стен тянулись длинные полированные брусья. Пол в зале был выложен деревянной плиткой, а сам он оборудован велоциклом, бегущей дорожкой, набором тяжестей и напоминавшей машину для пыток большой стальной конструкцией с сиденьем внутри, набором дисков, ручками и рычагами. Брет, заключенный в ней, тянул к себе и толкал какие-то рычаги. — Я уже кончаю, — сказал он.

День подошел как раз к той точке, когда вокруг все застыло и замерло. Даже здесь, на вершине холма, ни ветерка, не шевелился ни один листик, смолкли птицы. Полуденное солнце, зависшее над Тихим океаном, заливало все ярким светом, воздух был душен и неподвижен. Солнечные лучи сквозь широкие окна падали на Брета — и на конструкцию, в которую он был заключен, — золотыми потоками, так что мой старый друг походил на странную сморщенную статую языческого божества.

— Я слышал, тебя готовят к десятиборью.

Видно было, что Брету польстил этот глупый комплимент. Он одарил меня беглой застенчивой улыбкой, которая раньше доставалась лишь девочкам из машинописного бюро, и вытер лицо.

— По три часа каждый день, но игра стоит свеч. В последние два месяца я почти восстановил форму, — сказал он. Выкарабкавшись из машины, Брет вытер лоб полотенцем.

— Ну и достается тебе.

— Достанется, когда тебя гоняет бывший врач из корпуса морской пехоты. — В гордом тоне Брета звучала нотка мазохизма, который время от времени присущ мужчинам. — Я даже на лыжах гоняю.

— Неплохо!

— В Сан-Уоллее. Только по уик-эндам. Склоны там простые, ни виражей, ни сбросов. — Он крепко сжал мою руку и потряс ее. Несколько мгновений мы стояли, просто глядя друг на друга. Несмотря на все возникавшие между нами сложности, Брет мне нравился, и, думаю, он это знал. Три года назад, когда у него в самом деле были серьезные неприятности, он пришел за помощью именно ко мне, и по какой-то глупой причине, которую трудно определить, я был горд этим. Но большую часть своей жизни Брет провел среди богатых и влиятельных людей, усвоив от них умение скрываться за панцирем, с помощью которого вся эта публика прячет подлинные чувства. Он продолжал улыбаться, выпустив мою руку. — Господи Иисусе! Я рад снова видеть тебя, Бернард! Как дела в департаменте?

— Справляемся, во всяком случае пока.

— Дики так и не побывал в Америке?

— Нет.

— Что ни делается, все к лучшему. Он не готов к встрече с ней. Как вы справляетесь с заместителем? Я слышал, он полный осел. — Брет предложил мне присесть на скамейку, что я и сделал.

— Нам иногда приходится с ним работать, — признался я.

— Тоже неплохо. Заместитель, облеченный рыцарским достоинством, как-то не предназначен для постоянной работы, — сказал Брет. — Но, предполагаю, он не допускает случая доказать, что достаточно толков.

— Для работы в департаменте дворянского достоинства недостаточно, — уточнил я.

— Это боль твоего сердца? — спросил Брет, издав короткий смешок, от которого на лице его не дрогнул ни один мускул.

Я не собирался критиковать заместителя за отсутствие у него опыта, но как только мы затронули тему титулов и почестей, лицо Брета обрело хищное выражение. Меня всегда поражало, что такие знающие и неглупые люди, как Брет, Дики, Фрэнк, могут уделять столько внимания подобной мишуре. Но на этом держалась вся система. В конце концов, налогоплательщикам платить за их болтовню не приходилось.

— С заместителем все будет в порядке, — сказал я. — Но многим вообще не нравятся новые идеи, от кого бы они ни исходили.

— Фрэнку Харрингтону, например, — сказал Брет. Он, как всегда, предпочитал бить сразу промеж глаз. Фрэнк, приблизившись к уходу на пенсию, противился любым изменениям. — Кое-что мне доводится слышать, Бернард. Даже здесь я знаю, что происходит. ГД сообщает мне что к чему.

— ГД сообщает?

— Не лично, — пояснил Брет.

— Мы почти не видим его в последнее время, — сказал я. — Ходят слухи, что он серьезно болен и скоро уйдет в отставку.

— И передаст все дела заместителю… Да, мне тоже доводилось слышать такую версию, но я бы не торопился сбрасывать ГД со счетов. Старый черт любит, сидя на заднем сиденье, управлять движением.

— Мне стоило бы почаще бывать тут, Брет, и общаться с тобой, — восторженно выдал я.

— Может, и стоило бы, Бернард, — сказал он. — Порой запасные игроки видят поле лучше, чем участники матча.

— Но разве они слушают советы из-за кромки поля?

— Тот же самый старый Бернард, которого я всегда знал, — сказал Брет с интонацией, которую можно было считать или не считать саркастической. — А что твоя милая Глория? У вас все идет как нельзя лучше?

— Она хорошая девочка, — спокойно сказал я, ясно давая ему понять, что мне не хотелось бы продолжать разговор на эту тему.

— Я слышал, вы с ней сняли дом.

Черт бы его побрал, подумал я, но продолжал хранить спокойствие.

— Я сдал в аренду городской дом и снял жилище под заем в пригороде.

— С недвижимостью никогда не прогоришь, — заметил он.

— Я прогорю с ней, если мой тесть начнет делать мне пакости, — сказал я. — Заем дали под его гарантию. Банк не знает, что я сдаю в аренду дом.

— Все будет в порядке, Бернард. Может быть, они взвинтят проценты, но не позволят тебе пропасть.

— Половина дома принадлежит Фионе. Если ее отец решит заявить о своем праве собственности на него, с точки зрения закона я попаду в переплет.

— Ты уже советовался с юристом? — спросил он.

— Нет. Я стараюсь не думать об этом.

Брет скорчил неодобрительную гримасу. Люди, подобные ему, стараются получить юридический совет даже перед приемом питьевой соды.

— Тебе сможет помочь департамент, — заявил Брет тем авторитетным тоном, каким излагал все свои соображения.

— Посмотрим, — сказал я. Тем не менее меня подбодрила его уверенность, пусть даже она была ложной.

— Ты не думаешь, что Фиона может вернуться? — осведомился он, натягивая шерстяной джемпер. Солнце зашло, и стало прохладнее.

— Вернуться? — удивился я. — Зачем? Она тут же очутится в Олд-Бейли.

— Порой случаются странные вещи, — заметил Брет. — Как давно она исчезла?

— Довольно давно.

— Время работает на тебя. Ты не подумываешь снова жениться?

— Еще нет, — ответил я.

Он кивнул.

— В любом случае обращайся ко мне, — предложил Брет. — Со всеми проблемами относительно дома, или тестя, или чего-то еще. Звони сюда и оставь номер, по которому я смогу найти тебя. Понятно?

— Почему бы и нет, Брет? То есть спасибо. Но почему именно к тебе?

— Ты когда-нибудь слышал о фонде благотворительности? — И, не дожидаясь ответа, — нет, не слышал, — добавил: — Меня недавно сделали президентом этого фонда. Всего лишь почетное звание, но оно дает кое-какие возможности. А фонд как раз и предназначен для решения такого рода проблем.

— Фонд благотворительности?

— Ты не виноват, что у тебя возникли трудности, Бернард. Конечно, твоя жена перебежала на другую сторону, но не стоит считать вечным это несчастье. Пусть департамент сам решает свои проблемы и делает все, что в его силах. — Он перестал внимательно изучать свои ногти и серьезно посмотрел мне прямо в глаза.

— Завидую твоей вере, — сказал я, — в милосердие департамента и его способность все понимать. Брет, может, она и держит тебя на плаву?

— Это приходит, когда становишься англофилом, Бернард. — Он засунул руки в карманы и ухмыльнулся. — И коль скоро мы заговорили о твоем браке, что ты слышал о Фионе?

— Она работает на другую сторону, — невозмутимо сказал я. Он понимал, что мне не хочется говорить на эту тему, но это его не остановило. Я-то надеялся услышать, почему он все время притворялся погибшим, но видно было, что Брет не испытывал желания довериться мне.

— И никаких посланий? Ничего? Она должна чувствовать потерю детей.

— Она была бы полностью сумасшедшей, если бы увезла детей с собой, — сказал я. — Фиона потеряла детей, мужа, дом, карьеру. Она все потеряла. И я предполагаю, что именно из-за этого и обрела такое доверие там. — Он все время дергал рычаги своего велоцикла, ему постоянно надо было что-то крутить в руках. Он резко толкнул рукой педаль книзу, отчего вся конструкция издала металлический лязг.

— Но многие считают, что жить там просто невозможно. Так что не теряй надежды.

— Предполагаю, ты заставил меня проделать весь этот путь до Калифорнии не для того, чтобы беседовать о Фионе, — заметил я.

Он пристально посмотрел на меня. Несколько лет назад я подозревал его в том, что он крутил роман с Фионой. Они настолько явно радовались обществу друг друга, что я даже завидовал. Теперь это уже не было ревностью — мы оба потеряли ее, — но давние подозрения и возникшая из-за них настороженность бросали тень на наши отношения.

— Некоторым образом и для этого. — Широкая улыбка. — У меня есть кое-какие документы. Кто-то должен был прибыть за ними из Лондона. Послали тебя, чему я очень рад.

— Кончай вешать мне лапшу на уши, — сказал я. — Не забывай, я уже вырос. Если у тебя есть что сказать, выкладывай и покончим с этим.

— Ты о чем?

— О чем? Сейчас скажу. Во-первых, Гарри Стренг, вообще не расположенный к розыгрышам, какими бы они ни были, сказал, что на меня поступил специальный запрос из Вашингтонского полевого отделения. Во-вторых, очутившись здесь и открыв свой кейс, я увидел, что его тщательно обыскали. Не грубо и торопливо перерыли, как поступают жулики, не аккуратно переложили с места на место, как делает таможня. А просто тщательно все пересмотрели.

— Служба безопасности в аэропорту, — резко сказал Брет. — И не впадай в паранойю, Бернард.

— Я ждал, что ты это скажешь, Брет. А как насчет моей ручной клади? И разговорчивого мистера Вуснема, или как там его настоящее имя, чье место чисто случайно оказалось рядом с моим, но почемуто он тщательно проверил содержимое моей папки, когда я был в туалете?

— Ты не можешь быть в этом уверен, — сказал Брет.

— Не могу быть уверенным, что это в самом деле произошло? Или в том, что это дело рук департамента?

Брет улыбнулся.

— Бернард, Бернард, Бернард, — сказал он, разочарованно качая головой. Итак, я параноик: история с багажом — очередной пример моей глупости. — Садись и давай поговорим.

Я вернулся на свое место.

— Несколько лет назад — еще до исчезновения Фионы — мне была поручена некая работа. Называлась она операция «Крючок». Мне предстояло разместить по всему земному шару определенные суммы денег. В те дни меня бесконечно заваливали заданиями, связанными с финансами. Наверху не было никого, кто знал бы все рутинные тонкости этих дел.

— И даже Приттимен?

— Совершенно верно. Приттимен был придан мне, чтобы оценивать цифры и факты.

— Приттимен был вместе с тобой в комитете по специальным операциям.

— Я бы не придавал этому слишком большого значения, — сказал Брет. — Такое место работы может украсить его биографию, однако с точки зрения комитета, он был всего лишь отличным бухгалтером.

— Но его затребовал обратно Центральный фонд, — напомнил я. — Там хотели, чтобы Приттимен вернулся именно к ним. Поскольку он был их человеком в комитете.

— Чувствуется, что ты немало поломал себе над этим голову, — сказал Брет. — Да, Приттимен был возвращен именно в фонд, потому что, по моей прикидке, так было лучше всего. Это избавило меня от необходимости подписывать все до одной бумажки и постоянно отвечать на все подряд вопросы, не говоря уж о том, что мне приходилось бывать в Лондоне.

— Операция «Крючок»? Никогда о ней не слышал.

— А почему ты должен был слышать? О ней не знал почти никто. Был очень ограниченный круг «допущенных к знакомству»… ГД, я… даже Приттимен не знал всех деталей.

Я смотрел на его беспокойно шевелящиеся пальцы.

— Приттимен подписывал чеки, — сказал я.

— Не знаю, кто тебе это сказал. Скорее он подтверждал их своей подписью. Что-то вроде дополнительной страховки, которую ввел ГД. На чеках были номер счета и дата — так что Приттимен мог учитывать движение денежных средств, — но он не имел отношения ко всему остальному — выплатам и так далее.

— И внезапно Приттимен переходит в отдел кодов и шифров. Фиона сбегает. Приттимен отправляется в Вашингтон. Нет ли тут какой-то связи, которую я не улавливаю? Что вообще все это было?

— Это и сейчас продолжается, — сказал Брет. — К тому же сейчас сложилась чертовски горячая ситуация.

— Где продолжается? — спросил я.

Помедлив с ответом, он облизал губы.

— Это очень непростая вещь, Бернард.

— О'кей, ясно.

Он еще раз помедлил, кусая губы.

— Проникновение в посольство.

— Я думал, что Равенскрофт прочесал посольство сверху донизу. Он бросил туда не меньше дюжины человек. Чем они там занимались все время?

— «Крючок» — нечто совсем иное. Равенскрофт ничего не знал о нем.

— Так Равенскрофта и его людей убрали, потому что они оказались скомпрометированными?

Он пожал плечами.

— Я бы этого не сказал. Люди, внедряющиеся в посольство, всегда рискуют быть скомпрометированными. И ты это знаешь. Появляются перебежчики, усиливаются меры предосторожности, и на какое-то время у Равенскрофта усложняется жизнь. — Он посмотрел на меня. — Но «Крючок» не по плечу Равенскрофту, поскольку речь идет о больших деньгах. И «Крючок» предназначен для подлинно крупной рыбы.

— За пять минут я узнал от тебя куда больше, чем за целый год расспросов в конторе.

— Я хочу, чтобы ты перестал задавать вопросы, — сказал Брет. В голосе у него появились новые, жесткие нотки, и дружелюбие исчезло. — Ты суешь нос в дела, Бернард, которые тебя не касаются. И можешь испортить нам все представление. — Его обуревал гнев, который выразился в таком приступе кашля, что ему пришлось стучать себе по груди, чтобы восстановить дыхание.

— Меня поэтому сюда послали?

— Некоторым образом, — сказал Брет. Он наконец откашлялся.

— Так прямо и выкладывай, — сказал я. — Вы организовали кучу компаний и открыли банковские счета для операции «Крючок», чтобы можно было иметь дело с наличностью, не оставляя никаких следов в Центральном фонде?

— Речь идет о посольствах, — сказал Брет. — Восточноевропейских посольствах. Даже я не знаю всех подробностей. Как все оно крутится. Такой подход имеет смысл. Ибо если хоть кто-то в фонде будет вести учет, все наши источники окажутся под угрозой. — Я посмотрел на него. — Большая рыба, Бернард…

— И Приттимен был в курсе дела?

— Приттимен знал только то, во что его посвятили, плюс то, о чем он мог догадываться.

— И о многом он догадывался?

— Только сам Приттимен мог ответить на этот вопрос.

— Но он мертв.

— Совершенно верно, — сказал Брет. — Он мертв.

— А я должен все забыть? Ты этого хочешь?

— Какой-то паршивый идиот из бухгалтеров напутал в цифрах. Паника. Внезапно возникает мысль — если доставить Приттимена в Лондон, он-то уж разберется в этой сумятице.

— Теперь разобрались?

— Обычная бухгалтерская ошибка. Накладка, из тех, какие встречаются повсеместно.

— О'кей, Брет. Я могу быть свободным?

— Не стоит лезть в бутылку, — предупредил меня Брет. — Это дело не имеет к тебе никакого отношения. И мне бы не хотелось, чтобы ты сам касался его. Я попросил прислать тебя сюда, потому что на карте — жизни людей. Но если ты упорно отказываешься понимать что к чему, то нет иного способа…

— Чем какой?

— Последует приказ, — уточнил он. — Не моя личная просьба к тебе, а официальный приказ.

— О, я бы предпочел иметь таковой и выучить его наизусть. Тогда не станут перерывать мой багаж, поскольку не надо искать спрятанное мною. Я давно у кого-то навяз в зубах. Меня обыскали, дабы дать понять, с каким ангельским терпением ты ко мне относишься. Верно, Брет? Это была твоя идея, Брет? Это ты попросил центральный оперативный отдел в Лондоне передать меня? И занимался этим Гарри Стренг? Гарри хороший парень. Крутой, толковый и достаточно опытный, чтобы предусмотреть все такие мелочи. И пенсия ему светит, так что он не поддастся искушению доверительно намекнуть, что меня ждет. Так, Брет?

— Твой самый худший враг — это ты сам, Бернард.

— Но только не в том случае, когда ты рядом, Брет.

— Как следует все обдумай, Бернард. Ложись спать и просыпайся с мыслью о том, что стоит на кону. — Он отвел от меня глаза, сделав вид, что его всецело занимает велоцикл.

— Так ты говоришь, невинные люди? — саркастически спросил я. — Или моя работа?

— И то и другое, Бернард. — Теперь он предстал в своем настоящем виде, все эти разговоры о фонде благотворительности отброшены. Передо мной подлинный Брет, со стальными глазами, презрительными глазами.

— Такой же ультиматум ты выдвинул и Джиму Приттимену? — спросил я. — И он оказался своим самым худшим врагом? Не был ли полученный им от тебя «официальный приказ» жестом большого пальца вниз, во исполнение чего тебе пришлось послать туда двоих парней, которые и прикончили его на стоянке?

У Брета еле заметно подрагивала голова. Золото солнечных лучей поблекло, и теперь лицо его казалось старым, усталым и испещренным морщинами. Я не сомневался, что он уже никогда не сможет вернуться в департамент и как встарь работать там. Время Брета миновало. Его голос был чуть громче шепота, когда он сказал:

— Думаю, ты сказал более чем достаточно, Бернард. Да, более чем достаточно. Мы продолжим разговор с утра. Тебе приготовлен билет на завтрашний рейс в Лондон.

Я не ответил. В некотором смысле я испытывал к нему жалость — каждый день он изнуряет себя упражнениями, пытается поддерживать связь с департаментом и даже вмешиваться в ход событий. Брет убеждает себя, что в один прекрасный день все восстановится, будет как раньше, и шансы получить рыцарское достоинство еще не окончательно потеряны.

Я встал. Значит, вот они каковы — кнут и пряник. Играй я в одной команде с Бретом — и можно рассчитывать на помощь, чтобы расплатиться с займом, а если будешь интересоваться делами, которые тебя не касаются, то потеряешь работу и, скорее всего, тем самым образом, как потерял ее Джим. Ногами вперед.

Неужто я неправильно понял?