Я давно уже сплю вполглаза: эта особенность — часть моей работы. Но на сей раз меня разбудил не гул мотоцикла, — может быть, одного из тех, что носились едва не всю ночь, — а молчание, наступившее после того, как выключили двигатель. Когда хлопнула садовая калитка, я уже совершенно проснулся. Послышались шаги — подковки сапог отчетливо цокали по камню дорожки, — и я постарался выкатиться из постели до того, как звонок в дверь разбудит Глорию.

— Три тридцать! — услышал я ее сонный голос, выходя из спальни. В нем было удивление, хотя она уже должна бы привыкнуть к условиям работы в департаменте. Я спустился вниз, прыгая через две ступеньки, чтобы встретить посетителя до того, как он разбудит Дорис и детей. Но прежде, чем мне удалось оказаться в низу лестницы, звонок опять задребезжал, и даже еще более настойчиво, издав две длинные трели.

— Иду, иду, иду, — раздраженно сказал я.

— Прошу прощения, начальник, я было подумал, что вы не слышали меня. — Звонивший оказался высоким худым молодым человеком, с головы до ног затянутым в блестящую черную кожу, — эдакое видение из плохого сна. — Мистер Сэмсон? — На сгибе руки он держал черный блестящий шлем, а на шее висела кожаная сумка.

— Да?

— Можете ли вы как-то удостоверить свою личность, сэр? — сказал он, не называя, что именно предполагает увидеть у меня в руках. Так полагалось, но я привык к более простому языку тех посланцев, которых знал.

Этот был новенький.

— Вот это устроит? — из-за приоткрытой двери спросил я, держа на виду девятимиллиметровый маузер.

Он ухмыльнулся.

— Да, думаю, сойдет. — Открыв сумку, он извлек из нее один из тех больших пухлых конвертов, в которых департамент предпочитал сообщать плохие новости.

— Сэмсон Б., — сказал я, чтобы успокоить его. — Есть что-то на словах?

— Вы должны сразу вскрыть его. И все.

— Почему бы нет, — сказал я. — Мне как раз понадобится успокоительное, чтобы заснуть.

— Спокойной ночи, начальник. Прошу прощения за беспокойство.

— В следующий раз, — сказал я, — не обрывайте звонок. Просто тяжело подышите в почтовый ящик.

— В чем дело, дорогой? — спросила Глория, медленно спускаясь по лестнице, словно хористка из мюзикла Басби Беркли. Она так еще и не проснулась. Светлые волосы растрепаны, длинная белая ночная рубашка, которую я купил для нее на Рождество. Выглядела она просто потрясающе.

— Посыльный. — Я вскрыл большой коричневый конверт. Внутри был авиабилет на рейс из Хитроу до Лос-Анджелеса в девять часов утра — то есть меньше чем через шесть часов — и краткая записка на официальном бланке конторы:

«Дорогой Бернард.

По прибытии тебя встретят. Прости за краткость записки, но разница во времени с Вашингтоном пять часов, и кто-то сказал заместителю, что с делом сможешь справиться ты, и только ты.

Прими мои извинения. Твой Гарри».

Я узнал этот корявый почерк. Значит, бедный старый Гарри Стренг всю ночь нес вахту в оперативном отделе. Я прикинул, что он, должно быть, чувствовал какую-то вину, потому что нацарапал внизу приписку: «И пусть хоть кому-то повезет!» Я предположил — тому, кто всю ночь, слушая шум дождя за окном, сидел в оперативном отделе, необходимость немедленно вылететь в солнечную Калифорнию могла показаться удачей.

Мне она таковой не показалась. Во всяком случае, пока угроза Вернера утром явиться в офис и добраться до ГД не нависла всерьез.

— Они не могут заставить тебя ехать, — сказала Глория, которая из-за моего плеча прочитала указание.

— Нет, — согласился я. — Я всегда могу написать заявление о предоставлении пособия по безработице.

— Тут даже не сказано, сколько времени ты должен быть в отъезде, — продолжила она таким тоном, что я представил себе, как бы она отреагировала на подобное предписание.

— Прости, — сказал я.

— Ты обещал заняться дверью в гараже.

— Там просто надо сменить петли, — сказал я ей. — Рядом с Ватерлоо есть скобяной магазинчик. Я заскочу в него на будущей неделе.

— Я сложу тебе вещи, — отозвалась она, посмотрев на каминные часы. — Не имеет смысла ложиться в постель.

— Я же сказал, что мне очень жаль, — повторил я.

— Уик-энд — единственное время, когда мы можем побыть вместе, — сказала она. — Почему дело не могло подождать до понедельника?

— Я попытаюсь вернуться ко дню рождения Билли и привезти ему что-нибудь потрясающее.

— Сам возвращайся, — посоветовала Глория, отпустив мне нежный поцелуй. — Я буду беспокоиться… когда так спешно отсылают… и еще этот чертов резиновый штамп «Доложиться по прибытии», я всегда беспокоюсь о тебе.

— Ничего страшного, — заверил я ее. — Весь уик-энд я просижу у бассейна.

— Просят, чтобы прибыл именно ты, Бернард, — напомнила она.

Я кивнул. Она была права. Это не самое лестное предложение. Меня приглашают в поездку не из-за моих связей в обществе или умственных способностей.

— Я буду держаться за спасательный круг и не лезть на глубину, — пообещал я.

— Чем тебе придется заниматься?

— Там же написано «Доложиться по прибытии», радость моя. Что это означает — они пока сами не знают.

— Я серьезно. А как ты узнаешь их?

— Это не так делается, дорогая. У них будет моя фотография. Так что я не буду иметь ни о чем представления, пока ко мне не подойдут и не представятся.

— А откуда ты узнаешь, что это именно они?

— Мне покажут мой же снимок.

— До чего же продумано, — с ноткой одобрения произнесла она. Ей нравилось, когда все продумано и организовано.

— Это готовится в отделе нот и резолюций, — сказал я.

— И всегда теми же рейсами, Бернард? С точки зрения безопасности не очень хорошо.

— Должно быть, на то есть своя причина, — сказал я. — Как насчет того, чтобы сделать мне чашку кофе, пока я собираю вещи?

— Все готово. Твои рубашки висят на плечиках в шкафу, так что не начинай возмущаться, если не найдешь их в ящиках комода.

— Из-за рубашек возмущаться не буду, — сказал я. — И, если я повышу голос, можешь оборвать мне все пуговицы.

— Я люблю тебя, Бернард. — Она повисла на шее и крепко прижалась ко мне. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной.

— Значит, так оно и будет, — в бездумном порыве пообещал я, что, впрочем, и должен был сделать, поскольку так грубо разбудил ее в столь ранний утренний час.

Еще несколько секунд она висела на мне, обнимая так крепко, что я еле мог вздохнуть, а потом шепнула на ухо:

— И детей я тоже люблю, Бернард. Так что не беспокойся из-за них.

Дети потеряли настоящую мать, и я видел, как Глория старалась заменить им ее. Это было непросто. Учеба, нелегкие обязанности по работе просто не оставляли времени, чтобы подумать о будущем.

В первом классе были заняты почти все места. Раскованные молодые люди в хороших костюмах, с широкими золотыми браслетами часов шуршали бумагами, которые появлялись на свет из папок свиной кожи, или печатали что-то на портативных компьютерах со светящимися экранами.

Почти все они отказались от предложенного шампанского и работали даже во время обеда: изучали документы, что-то подсчитывали и подчеркивали какие-то куски текстов цветными маркерами.

Человек, сидевший рядом со мной, по всей видимости, был из той же компании, но не столь увлечен делами.

— Эдвин Вуснем — типичное уэльское имя, хотя я там никогда не был, можете ли в это поверить? — Грузный парень с густыми бровями, тонкими губами и таким носом, который заставил вспомнить актера в роли Юлия Цезаря из любительского спектакля. Мое желание прихватить еще хоть немного сна было напрочь смыто его дружелюбием.

Он сообщил, что является старшим партнером в «компании по развитию», обосновавшейся в Глазго. Его фирма воздвигла восемь отелей, на шестьсот номеров каждый, по всему миру, и он неустанно рассказывал мне о них.

— Открытый бассейн, вот что важно. Владелец должен выпустить рекламный буклет с такими иллюстрациями, чтобы казалось, будто тут весь год великолепная погода и можно купаться на открытом воздухе. — Он издал горловой звук и быстро отпил шампанского. — Пентхаузы на крыше, заведения для отдыха внизу, и в каждом номере ванная. Найдите большую площадку для застройки — то есть в самом деле большую, — и после того как там появится отель, за ним последуют магазины и жилые кварталы. Земля по соседству быстро возрастет в цене. Нельзя и представить себе лучшего вложения капитала, деньги словно в банке. А если местная рабочая сила обходится дешево, неважно, где вы поставите отель, половина этих туристов — идиоты, они даже не представляют себе, в какой стране находятся.

В определенном смысле мистер Вуснем был отличным спутником, поскольку обладал бесконечным набором историй:

— …грекам ну просто невозможно что-то объяснить. Я показываю прорабу — этому Пополису, или как его там, вы же знаете их имена — схему и говорю ему: восьмой этаж должен быть завершен. Он впадает в дикий гнев. Да он уже закончен, орет он. Сжимает кулаки, размахивает руками, перепрыгивает ограждение, рывком распахивает дверь — и летит себе вниз. С восьмого этажа! Естественно, всмятку. У нас возникли жуткие проблемы — в это время года обзавестись новым прорабом! Еще месяц, и все бы обошлось. — Он сделал глоток. — Ха-ха-ха! Кое-кто просто не в состоянии слушать. Скорее всего, вы и сами это знаете по своим делам, — сказал Вуснем, но прежде чем я успел согласиться с ним, перешел на другую тему. — Я как-то говорил с одним из наших строителей в Бомбее, и тот помирал со смеху, вышучивая корявые деревянные леса, которые ставят индусы. Я объяснил ему, он будет еще не так смеяться, когда увидит, как его металлические леса от жары совьются в штопор и рухнут. Эти идиоты архитекторы! Стоит им только окончить колледж, и они уже уверены, что знают обо всем доподлинно. Все беды в наши дни от них. Я вам приведу другой пример… — И так он трещал без умолку. Эдвин Вуснем был довольно забавен, но его внимание к собеседнику лишало того возможности расслабиться.

— Много путешествуете? — спросил он, когда мне на мгновение удалось задремать.

— Нет.

— А я вот все время езжу с места на место. Перелет через Атлантику для вас, конечно, волнующее приключение, а меня, честно говоря, он только утомляет. — Вуснем взглянул на меня, чтобы определить мою реакцию на его слова.

— Да, — сказал я, постаравшись изобразить восхищение.

— Интересно, чем вы занимаетесь? Нет, не говорите. Я отлично угадываю, чем люди зарабатывают себе на жизнь. Страховое дело?

— Химия. — Обычно так я отговаривался. Объяснение довольно неопределенное, но на крайний случай у меня наготове диалог, в ходе которого можно что-то сказать о фармацевтике, если возникала необходимость ввести собеседника в заблуждение.

— Отлично, — сказал он. — Хотя вы не коммивояжер. У вас не тот темперамент, который требуется, если вы что-то продаете.

— Нет, не продаю, — согласился я.

— Приглядите за моим чемоданчиком, пока я схожу в туалет, идет? Как только начинают разносить обед, все вскакивают и бегут туда же. И так всегда.

Подали что-то вроде обеда, потом убрали посуду. По-дикторски выразительный голос командира называл проплывающие под нами города, скрытые толстым слоем облаков. Огромный металлический цилиндр с гулом рассекал воздух, неся в своем чреве груз в виде немытых пассажиров с красными от недосыпания глазами, отупевших от алкоголя и мающихся несварением желудка. Усталые стюардессы, отводя глаза от орущих детей и измотанных мам, предлагали малышам игрушки, свободные от таможенных пошлин. Радиосистема оповещения доносила до пассажиров все новые и новые названия невидимых городов. На иллюминаторах, в которые стало бить солнце, опустили шторки, в салоне воцарился полумрак. Размытые изображения каких-то актеров плясали на экране над головами, в наушниках у каждого кресла бубнили их голоса. Мы летели за солнцем, и день тянулся бесконечно. Не в силах выносить пристальный взгляд светила, которое то и дело выныривало из-за белых облаков, пассажиры один за другим погружались в сон.

— Говорит командир лайнера…

Мы приземлились в Лос-Анджелесе, где нас ожидала самая неприятная часть путешествия — стояние в долгой очереди к таможенному барьеру и службе иммиграции. В ней предстояло маяться не меньше часа, дюйм за дюймом подтаскивая багаж по мере того, как двигалась очередь. Так или иначе, но я оказался в Америке.

— Эй, привет! Мистер Сэмсон? Как долетели? — Он жевал резинку, дочерна загорелый человек с терпеливыми глазами, примерно лет тридцати, в брюках с пузырями на коленях. Недоеденный гамбургер в руке и дешевое издание «Войны и мира» под мышкой — все, что необходимо для ожидания встречи с кем-нибудь в Лос-Анджелесском аэропорте. Протиснувшись сквозь толпу, мы вышли к бесконечной веренице машин, такси и автобусов, обслуживающих этот огромный вытянутый город.

— Бадди Брейкинк, — представился человек. Он ткнул пальцем в мятую металлическую коробку, которую я стащил с ленты багажного конвейера. — Весь ваш груз? — Он сказал это таким тоном, что я начал чувствовать свою социальную ущербность.

— Совершенно верно. — Он взял у меня из рук мою сумку и мятый контейнер. Я замялся, прикидывая, не отнять ли их вежливо у него. Совершенно невозможно понять, кто он: то ли просто водитель, которого послали встретить меня, то ли высокопоставленный чиновник, которому предстоит дать мне указания. В Соединенных Штатах вечно вот так. Он двинулся вперед, и я последовал за ним. Он не обратил никакого внимания на формальности, а я не стал настаивать на их соблюдении. Он явно не походил на человека, который дотошно соблюдает все требования протокола.

— Голодны? Нам предстоит ехать около часа. — Он улыбнулся, обнажив щербинку между зубами. Бадди давал понять, уж он-то знает все, что неизвестно прочему миру. Всерьез воспринимать его не стоило.

— Как-нибудь выживу, — пообещал я. Количество сахара в крови было на таком уровне, что я вполне мог обойтись и без аэропортовского гамбургера.

— Наша телега через улицу. — Бадди Брейкинк вскарабкался в джип — новенький «ранглер» с откидным верхом, оборудованный телефоном и вращающимся баром; на бампере красовался личный номер: «ББ-ПУШКА». Он положил на заднее сиденье мой багаж и своего Толстого. Разместившись за рулем, Бадди стал нажимать на кнопки, одна из которых заставила ожить телефон. Усмехнувшись, он сгреб с соседнего места полдюжины кассет и кинул их в «бардачок». Когда Бадди повернул ключ зажигания, магнитофон стал исполнять набор «Лучшие песни Паваротти», точнее «Фуникулли, фуникулла», загремевшую на пределе громкости. — Это классическое, — с намеком на извинение объяснил он. Машина нетерпеливо рванулась с места. — Поехали! — заорал он громче, чем Паваротти, и не успел я пристегнуться, как из-под колес пахнуло горячей резиной. Вылетев со стоянки, мы устремились на автотрассу.

Новым светом я был ошеломлен не меньше, чем Колумб. В этой части земного шара всегда стояла весна, воздух был теплым и душистым, а небо того белесовато-голубого цвета, который обещает, что температура воздуха будет неизменно повышаться. Шумные улочки нижней части города были забиты черными ревущими «порше» и белыми «роллс-ройсами», по тротуарам, перекликаясь друг с другом, гоняли на скейтах ребята и прогуливались обаятельные девушки в шортах и солнечных очках.

Мы рванули вверх по пандусу. На скоростной автотрассе, которая протянулась через весь город, анархии запруженных улиц пришел конец. Если не считать некоторых юнцов, которые неслись в забитых доверху пикапах, дисциплинированные водители соблюдали порядок переходов с дорожки на дорожку и двигались с постоянной скоростью. Сильный встречный ветер обдувал открытый джип с таким напором, что едва не сдувал меня с сиденья. Я сел ниже, чтобы укрыться за ветровым стеклом. Бадди прибавил громкости, глянул на меня и усмехнулся.

— Фуникулли! — выкрикнул он, не переставая жевать резинку. — Фуникулла!

Южная Калифорния открывалась гостям во всей своей красе. Теплое пока еще солнце, вид горы Сан-Габриел, сухой ветер из пустыни, пряный запах цветущих трав, апельсиновые деревья, яркая листва которых успела пожухнуть от палящего солнца, — в это время года все вокруг неизменно вызывало у меня желание остаться тут навечно.

Мы мчались по трассе, дорожное покрытие которой было вознесено над крышами домов, и перед нами открывался вид на весь Лос-Анджелес, от океанского побережья до отрогов гор. Скопление высоких строений в Городе Столетия, особенно на Бродвее, доминировало над скромными уютными особнячками пригородов, с их бассейнами в окружении пальм. Вскоре Бадди съехал со скоростной автотрассы и, промчавшись сквозь городские кварталы, выбрался на Тихоокеанское шоссе, идущее вдоль побережья, по которому и направился на север, повинуясь дорожным знакам на Санта-Барбару и дальше — к Сан-Франциско. У Малибу движение стало не таким плотным, мимо нас пролетали все более изысканные и эксцентричные пляжные домики. Наконец и дома, и даже ресторанчики, кормившие «дарами моря», закончились, и дорога потянулась по самой кромке континента. Разбиваясь об огромные зеленые волноломы, вздымая облака брызг и окутываясь влажным туманом, волны издавали такой грохот, что он был слышен даже сквозь шум двигателя и аккорды музыки.

Бадди вынул резинку изо рта и выкинул ее на дорогу.

— А мне сказали, что вы будете задавать вопросы, — признался он.

— Нет, не буду, — отозвался я.

— И еще мне сказали, что я не должен вам ничего говорить.

— Все сработано просто отлично, — успокоил я его.

Кивнув, он обогнал большой грузовик, украшенный надписью «Будвайзер», после чего вдавил акселератор до самого пола, демонстрируя, с какой скоростью может лететь его джип.

Мы миновали то место, где с высоких отрогов скал стартовали дельтапланеристы и, описывая восьмерки над автотрассой, приземлялись на узкую полоску Тихоокеанского побережья, которая только и могла их спасти. Мимо нас промелькнули вынесенные в море нефтяные платформы, которые в дымке напоминали приставшие к берегу корабли. К тому времени, когда мы свернули с Тихоокеанской трассы на узкую дорогу, ведущую к каньону Семи Миль, граница округа осталась далеко позади. Я уже здорово проголодался.

Дорога была местного значения, узкая и ухабистая. На повороте к высокому деревянному шесту прибито полдюжины указателей разной степени износа: «Ранчо Шустера», «Конный завод Грин-топс. Визиты отклоняются», «Огарков», «Д. и М. Бишопы», «Компьютерная лаборатория „Гремучая змея“». Пока джип карабкался грязной дорогой вверх по ущелью, я гадал, в какое из этих мест лежит наш путь. Но когда машина миновала все почтовые ящики у обочины, стало ясно, что мы двигаемся по направлению к некоему необозначенному владению, ближе к самой вершине.

Мы уже одолели не меньше трех миль по каньону, поднявшись настолько, что далеко внизу можно было увидеть синь океана, и наконец достигли ворот в высокой проволочной изгороди, которая, сколько мог видеть глаз, тянулась в обе стороны. Вывеска над воротами гласила: «Ла-Буона Нова.

Частное владение. Охраняется сторожевыми собаками». Бадди подогнал машину к небольшому ящичку на металлическом шесте. Нажав красную кнопку, он сказал, обращаясь к нему: «Эй, там, привет! Это Бадди с гостем. Вы откроете?»

После паузы в несколько минут ворота с громким металлическим скрежетом, производимым скрытым механическим устройством, медленно приоткрылись. Тонкий голос из ящичка сказал:

— Пригляди-ка, чтобы ворота закрылись, Бадди. А то из-за дождя на прошлой неделе они проржавели.

Мы въехали внутрь, и Бадди сделал, что ему было сказано. Никаких строений вокруг не просматривалось, но меня не покидало ощущение, что за нами непрестанно наблюдает обладатель тонкого голоса.

— Не высовывайте руки из машины, — посоветовал Бадди. — Эти чертовы псы бегают тут без привязи и могут цапнуть.

Мы продолжали двигаться по той же грунтовой дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Внезапно за поворотом возникла еще одна такая же изгородь. С такими же воротцами, но рядом с ними размещалась деревянная будка. За изгородью виднелись три фигуры. На первый взгляд показалось, что там стоит взрослый с двумя детьми, но приглядевшись, я понял, что это просто громадный янки и с ним два мексиканца. Все трое были охранниками. Над широким кожаным поясом белого человека нависал солидный живот. На нем были стетсон, высокие сапоги, выцветшая рубашка цвета хаки и на рубашке золотистый овальный щиток. В руках он держал маленький уоки-токи. Мексиканцы были облачены в коричневые рубашки, и один из них с ружьем. Вид у всех троих ухоженный и свежий. Один из мексиканцев открыл ворота, и белый мужчина сделал нам знак рукой — проезжайте.

Мы преодолели еще не меньше мили, когда у вершины холма появилась группа строений со светло-розовыми оштукатуренными стенами и ярко-красной черепицей на крышах. Возраст зданий определить было трудно, но они являли собой тот стиль, который в Калифорнии называют испанским. Миновав парочку пятнистых японских пикапов, Бадди загнал наш джип в прохладный полумрак бывшего амбара, в котором уже стояли старый «кадиллак-севиль» и «ламборгини». Нахлобучив стетсон, Бадди взглянул на себя в боковое зеркальце, чтобы подровнять края шляпы, и взял мой багаж. Перекинув пиджак через руку и обливаясь потом на полуденном солнцепеке, я последовал за ним. Основное двухэтажное здание фасадом было развернуто к западу, в сторону океана. С восточной стороны тянулись широкая терраса-патио и бассейн примерно ярдов двадцати пяти в длину. Вода в бассейне синяя и прозрачная, легкий бриз со стороны океана чуть рябил ее поверхность. В бассейне никого не было, кроме худенькой женщины средних лет, которая неторопливо плавала распространенным стилем — по-собачьи, оберегая от брызг подведенные глаза. На краю бассейна, где она, очевидно, перед этим сидела, было расстелено большое розовое полотенце, стоял флакончик с маслом для загара, рядом с ним щетки, гребенка и зеркальце. К спинке стула была прислонена неоконченная акварель, изображающая цветы бугенвиллеи. Рядом размещались большая коробка с красками и набор кисточек.

— Привет, Бадди, — не прекращая плавать, крикнула женщина в бассейне. — Как движение на дорогах? Приветствую вас, мистер Сэмсон. Добро пожаловать в Ла-Буона Нову.

Не замедляя шага, Бадди ответил:

— Мы ехали по Тихоокеанской трассе, миссис О'Раффети, но если вы собираетесь в город, лучше езжайте по каньону. — Он повернулся к ней, чтобы она могла увидеть его открытую улыбку с щербинкой в передних зубах во всей красе. Поклонившись даме, я поблагодарил за приглашение, но был вынужден ускорить шаги, чтобы поспеть за Бадди.

Он поднялся по двум ступенькам в переход, прикрытый аркадой, которая давала спасительную тень; пройдя мимо столов и кресел, мы оказались в одном из помещений для гостей из тех, что были расположены с одной стороны здания. На одном столе еще были видны следы недавнего завтрака: пустые кофейные чашки, стеклянный графин с соком и дорогая посуда того типа, который нравился Глории. Бадди открыл дверь и пропустил меня в последнюю по коридору комнату. Интерьер ее был выдержан в бело-розовых тонах. На стенах висели три пейзажа в рамках — любительские работы, весьма похожие на незавершенную акварель О'Раффети.

— Миссис О'Раффети — моя теща, — не дожидаясь вопросов, объяснил Бадди. — Ей шестьдесят лет. Все это поместье принадлежит ей. — Поставив мою сумку на пол, он открыл дверь в просторную ванную с плиточным полом бело-зеленой раскраски. — Это ваше помещение. Можете установить кондиционер, если хотите. — Он показал панель в стене. — У вас до ленча еще есть время искупаться. Купальный костюм в шкафу, а в другой комнате вы найдете полотенца.

— Ленч? А не поздновато ли для ленча? — Полдень давно миновал.

— Я-то согласен с вами, но миссис О'Раффети ест в любое время. Она сказала, что подождет вас.

— Очень любезно с ее стороны, — признал я.

Из больших окон открывался вид на патио. Миссис О'Раффети все так же медленно продолжала курсировать по бассейну. На лице ее было выражение непреклонной решимости. Я наблюдал за ней, пока она не достигла другого края бассейна и величественно развернулась, напоминая лайнер «Куин Элизабет», входящий в порт Саутгемптона. Отсюда я ясно видел ее. Плавание вызывало на ее лице такую гримасу, что, несмотря на стройную фигуру и все ухищрения салонов красоты в Беверли-Хиллз, она тянула как раз на свои шестьдесят лет.

— Хорошие тут места, — сказал я, догадываясь, что от меня ждут именно такой оценки.

— Она могла бы получить три миллиона долларов, — а может, и больше, — если бы решилась продать. Тут вся земля принадлежит ей.

— И она собирается ее продавать? — задал я вопрос, надеясь узнать побольше о своей таинственной хозяйке и о том, в силу каких причин я оказался тут.

— Миссис О'Раффети? Она никогда не продаст это поместье. У нее и так денег хватает.

— Вы тоже здесь живете? — спросил я, пытаясь понять, какое положение занимает Бадди.

— У меня тут прекрасный домик, три спальни, бассейн, сад, словом, все. Мы проезжали мимо, там еще растут большие пальмы.

— Ах да, — сказал я, хотя ничего такого не видел.

— Мой брак распался, — сообщил он. — Чарли… то есть дочка миссис О'Раффети, оставила меня. Она вышла замуж за актера, с которым мы познакомились на благотворительном обеде. Он вряд ли мог по здешним меркам составить ей достойную партию, так что они перебрались жить во Флориду. У них там уютный домик на Палм-Бич. — Он рассказывал обо всем этом без всякой злобы или других каких-нибудь отрицательных эмоций, словно речь шла о людях, про которых прочитал в колонке светских сплетен.

— А вы остались с миссис О'Раффети?

— Ну, мне пришлось остаться, — сказал Бадди. — Я помощник миссис О'Раффети. Кое-что для нее делаю.

— Ну да, конечно.

— Поплавайте, мистер Сэмсон. Температура воды никогда не опускается ниже восьмидесяти градусов[8]. Миссис О'Раффети взяла за правило плавать при любых обстоятельствах, но она терпеть не может холодную воду. — Он посмотрел в окно на купающуюся тещу. Лицо его обрело сосредоточенное выражение, как, наверное, каждый раз, когда он видел ее.

— А что представляет собой мистер О'Раффети? — спросил я.

— Мистер О'Раффети? — Бадди был откровенно удивлен моим вопросом.

— Да. Кто такой мистер О'Раффети? Чем он зарабатывает на жизнь?

Бадди расслабился.

— А, ясно, — сказал он. — Чем он, значит, занимается. Ну, Шон О'Раффети был парикмахером миссис О'Раффети, в Лос-Анджелесе, на Родео-Драйв, прекрасное место. — Бадди растер лицо. — Они, конечно, расстались еще до моего появления. Не долго были вместе. Она дала ему денег, чтобы он мог купить бар в Бостоне. Миссис О'Раффети не видела его уже лет десять, но порой мне приходится бывать там и вытаскивать его из разных неприятностей.

— Неприятностей?

— Из-за денег. Из-за баб. Стычки с налоговым ведомством. То у него букмекеры ошиваются в баре, то драки возникают, так что полиция злится на него. Но, как правило, ничего особенного. Старый Шон — типичный ирландец. Зла никому не причиняет. Просто не может толком подобрать себе окружение: ни клиентов, ни друзей, ни женщин.

— Если не считать миссис О'Раффети, — заметил я.

Несколько мгновений мне казалось, что Бадди на меня окрысится, но он взял себя в руки и сказал:

— Ага. Если не считать миссис О'Раффети. — Улыбка у него была достаточно рассеянная.

— Бадди, поскольку вы — помощник миссис О'Раффети, может, объясните мне, для чего я тут оказался?

Он беспомощно поглядел на меня, словно не зная, что ответить.

— Светское общение — не мой конек. — Он помолчал несколько секунд, словно сожалея, что позволил себе рассказать о своей хозяйке, которая к тому же его теща. Затем продолжил: — У миссис О'Раффети есть специальная секретарша для таких дел, она ведает приглашениями — кто приезжает на уик-энды, кто на коктейли, обеды и все такое.

— Но, сугубо между нами, Бадди, я никогда раньше не слышал о миссис О'Раффети.

— Тогда, видимо, вы тут для того, чтобы нанести визит одному из постоянных гостей миссис О'Раффети. Вы знаете мистера Ранселера? Он живет в доме под большой бугенвиллеей.

— Брет Ранселер?

— Совершенно верно.

— Он же погиб.

— Нет, сэр.

— Брет Ранселер, — осторожно сказал я. — Примерно шестидесяти лет. Светлые волосы. Высокий. Худой.

— Описание точное. Волосы у него сейчас седые, но во всем остальном — точно он. Он был болен. В очень тяжелом состоянии. Результат автомобильной аварии где-то в Европе. Миссис О'Раффети привезла его сюда. Она переоборудовала домик для гостей и устроила там отличную палату, в которой он мог заниматься своими упражнениями и все такое. Он еле ходил, когда впервые тут очутился. Медсестры являлись к нему каждый день, то одна, то другая, даже в воскресенье. — Он увидел, с каким выражением я его слушаю. — Может, вы его знали в Европе?

— Более чем хорошо, — ответил я.

— Бывает, — кивнул Бадди Брейкинк. — Да, он какой-то дальний родственник миссис О'Раффети. Старый Сай Ранселер — ну, тот самый, в честь которого автомобиль назвали, — был дальним родственником миссис О'Раффети.

— Понимаю, — сказал я. Значит, Брет Ранселер на самом деле выжил, и меня притащили сюда, чтобы я с ним встретился. Зачем?