Вести нормальное существование на Эбури-стрит было трудно, ибо в этих местах отягощенные багажом людские толпы вливались в пределы Белгрейвии. Такое странное соседство носило чисто английский характер, и Эбури-стрит продолжала Белгрейвию своими маленькими дорогими антикварными магазинчиками, шикарными ресторанами, в то же время предлагая расчетливым путешественникам дешевое пристанище на ночь. Я не представлял себе, какова судьба маленьких гостиниц. Но неизбежные изменения сказались и на них. Вернер нашел для себя небольшую, но более чем подходящую гостиницу, где принимались «все кредитные карточки», было спокойно и безопасно и круглые сутки все доставлялось в номер, где в холле стояли искусственные пальмы, а в холодильнике хранились запасы «Дом Периньон».

— Ты ел? — спросил Вернер, едва только увидев меня.

— Условно.

— Отлично. Я заказал для нас столик. Тут рядом, за углом. В самолете прочитал чей-то восторженный отчет об этом заведении, — сказал он с рассеянным видом, не в силах скрыть, что волнует его нечто совсем другое.

— Прекрасно, — отозвался я.

— Надеюсь, ожидания нас не обманут, — сказал Вернер, взглянув на часы. — Я не ошибся. — Он был в явном возбуждении. — В статье говорилось, что там особенно хорош свежий заливной лосось. — Словно сам себя уговаривал.

— Как ты нашел этот отель, Вернер? — Он был моим лучшим другом, но я никогда не знал Вернера настолько, насколько других людей, знакомых с давних пор. Нет, он отнюдь не был загадочен, просто Вернер скрывал свои подлинные чувства, изображая другие. Будучи счастливым, он выглядел печальным. Выдавая шуточки, мрачнел, словно терпеть не мог веселья. Добившись успеха, выглядел проигравшим. Не потому ли, что был евреем? Не казалось ли ему, что должен скрывать подлинные эмоции от окружающего его враждебного мира?

— Это квартира, служебная квартира, а не отель, — поправил он меня. У обеспеченных людей, конечно, гораздо больше понятий для обозначения гораздо больших возможностей. — Человек, с которым я веду дела у Клейнворта Бенсона, содержит ее как свою базу в Лондоне. Он сказал, что я могу ею воспользоваться. Шампанского? Виски или чего-то другого?

— Стакан вина, — сказал я.

Он направился на крохотную кухоньку. Она представляла собой коробку, освещенную флюоресцентным светом, и предназначалась именно для обслуживания, а не для настоящей готовки. Он вынул из холодильника бутылку настоящей марсалы; она была полна, но уже откупорена, словно он уже предчувствовал, что именно ей я отдам предпочтение, и готовился ко встрече со мной. Он наполнил почти до краев уотерфордовский стакан и поставил бутылку на место. Холодильник заработал, отчего стоящие в нем бутылки задребезжали.

— Удачи тебе, Вернер, — сказал я, перед тем как выпить.

Он грустно улыбнулся и, вынув из ящика стола бумажник, чтобы проверить, там ли кредитные карточки, переложил их себе в карман. Марсала была в самом деле великолепной, и я отдал ей должное. Она весь день была в распоряжении Вернера, и, будь у него на то желание, он уже мог бы прикончить бутылку.

Существование немалого числа людей в финансовом смысле напоминает скольжение по американским горкам, когда приходится решать, сэкономить какие-то средства или же можно пустить пыль в глаза. К Вернеру это сравнение решительно не подходило: он никогда не нуждался. Вернер всегда выбирал, что ему нужно: будь то маленькое заведение за углом, где подавали хороший заливной лосось, или блестящая новая машина, — запускал руку в карман и приобретал желаемое. Надо уточнить, что у Вернера всегда были достаточно скромные потребности: он не швырял деньги на яхты или личные самолеты, не содержал разорительных любовниц, не играл в азартные игры и не устраивал экстравагантных приемов. Просто для собственных нужд денег у него всегда было более чем достаточно. Я завидовал такому стилю жизни, при котором не надо считать денег; он заставлял меня чувствовать себя рабом на галерах, выбивающимся из сил ради куска хлеба, кем я, в сущности, и был.

Прихватив с собой стакан вина, я расположился в удобном кожаном кресле и приготовился выслушать его повествование — что же все-таки вывело Вернера из себя, если он прилетел в Лондон и вечером вытащил меня для разговора сюда. Значит, тут квартирка. Да, теперь и я это видел. Она не походила на стандартный гостиничный номер, поскольку имела обжитой вид. Из проигрывателя доносилась музыка Баха в исполнении Глена Гоулда, который играл со странной для себя мягкостью; на стене висели два ужасных современных полотна вместо безвкусных литографий, которые архитекторы и дизайнеры заказывают скопом.

Здесь обитал человек, которому часто приходилось бывать вне дома. Это было видно по книгам: путеводители по ресторанам, скопившиеся за несколько лет, карты улиц, каталоги музеев и набор литературы, которая помогает убить время, когда все дела завершены. С загнутыми уголками страниц детективные романы, которые можно перечитывать снова и снова, ибо начисто все забываешь, тонкие книжки худосочных дам-романисток, удостоенные литературных премий, и толстые тома преуспевающих романисток, не удостоенные никаких премий. Целая полка была заполнена биографиями — от матери Терезы до лорда Лоуренса Оливье, тут же нашлось место и «Барбаре Стрейзанд — женщине и легенде». Долгие часы вне дома.

Вернер отреагировал на мой тост, отпив немного минеральной воды из граненого стакана. В нем плавал ломтик лимона и пара кубиков льда. Он держал его в руках с таким видом, будто пил настоящий алкоголь. Присев на ручку кресла напротив, он тяжело вздохнул. Черная бородка — теперь аккуратно подстриженная — шла ему. Он не походил ни на хиппи, ни на преподавателя изящных искусств — у него для этого был слишком корректный облик. Но корректность дальше шеи не шла. Одежда Вернера представляла собой случайный набор вещей — черный шерстяной свитер с длинными рукавами, плотные брюки, шелковая рубашка в яркую полоску и блестящая фирменная обувь. Волосы у него были густые и темные, сидел он в расслабленной позе, но в глазах застыло тревожное выражение.

— Все дело в Зене. — Потянувшись, он взял с полки серебряный поднос и переставил на него мой стакан, чтобы тот не оставил след на полированной поверхности стола. Вернера хорошо вымуштровали дома.

Только не это, подумал я. Только не вечер с бесконечными разговорами о его жене и о нем самом — это гораздо больше того, что может выдержать лучший друг.

— Что с Зеной? — спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе звучали теплота и понимание.

— Точнее сказать, дело в этом проклятом Фрэнке Харрингтоне, — с горечью ответил Вернер. — Я знаю, что Фрэнк значит для тебя, Берни, но он подонок. Именно так. — Вернер настороженно посмотрел на меня — не собираюсь ли я вступиться за честь Фрэнка — и почесал нос, как часто делал, будучи в расстроенных чувствах.

— Фрэнк? — Тот пользовался на удивление неизменным успехом у жещин. Стоящие рядом имена Фрэнка и Зены означали только одно. Несколько лет назад между ними разыгрался бурный роман. Подобно повесе девятнадцатого столетия, Фрэнк даже снял для Зены маленький домик, где она ожидала его визитов. Но затем — насколько мне довелось слышать — Зена быстро пресытилась необходимостью сидеть и ждать, когда у Фрэнка найдется время навестить ее. Вот уж кто не походил на любовницу из девятнадцатого столетия, так это Зена. Я не раз подозревал, что Зена нашла себе очередного мужчину, но она неизменно возвращалась к бедному старому Вернеру. За все это время он оказался единственным, кто мог иметь с ней дело. — Фрэнк и Зена?

— Не совсем то, что ты думаешь, — торопливо сказал Вернер. — Он использовал ее для своих департаментских дел. И это опасно, Берни. Чертовски опасно. Она никогда раньше не занималась ничем подобным.

— Тебе бы лучше изложить все с самого начала, — предложил я.

— У Зены есть родственники на Востоке. Она шлет им продукты и подарки. Ты же знаешь…

— Да, ты мне рассказывал. — Я подтянул к себе блюдце с соленым миндалем, но нашел в нем только несколько скорлупок. Видимо, Вернер нервничал, дожидаясь меня, и все съел.

— Она переправилась туда на прошлой неделе. — В Германии это слово — переправилась — означало только одно: оказаться по другую сторону Стены. — А теперь я выяснил, что это проклятый Фрэнк попросил ее кое-куда заглянуть для него.

— К одному из наших людей? — настороженно спросил я.

— Конечно. К кому же еще, если об этом попросил Фрэнк?

— Пожалуй что так, — согласился я.

— Во Франкфурте-на-Одере, — сказал Вернер. — Ведь ты знаешь, о чем мы ведем речь, не так ли? — Несмотря на ровный тон голоса, он разгневан, жутко разгневан и хотел втянуть меня в ситуацию, о которой я ничего не знал, да и не хотел знать.

— Это всего лишь предположение, — сказал я и замолчал, ожидая его решительного возражения.

— Но почему надо было обращаться к Зене? — Он в гневе и тревоге закусил нижнюю губу, отчего лицо его исказилось. — У Фрэнка свои люди, чтобы заниматься такими делами.

— Да, — признался я.

— Это Бизет. Он пытается восстановить нить связи.

— С ней будет все в порядке, Вернер, — сказал я. Я понимал гнев друга и сочувствовал ему, но видел, что операция двигалась почти по лезвию бритвы. С точки зрения полевого агента, в такой сложной ситуации порой лучше выпустить в поле обыкновенного путешественника, как Зена. Ей ничего не объясняли, она была не в курсе дела. Как правило, такие посыльные спокойно уносили ноги.

Мое явное равнодушие к судьбе Зены еще больше вывело Вернера из себя, но он продолжал улыбаться. Теперь он сидел откинувшись на спинку дивана и поглаживал телефон, словно это был котенок. С улицы издалека доносился рык автобусов, который они издавали, сворачивая в узкие боковые улочки.

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал, — сказал он.

— Что именно ты от меня хочешь?

— Вытащить ее оттуда, — сказал он. Пальцы его подрагивали на телефоне. Сняв трубку, он связался с регистратурой и, не спрашивая моего мнения, велел, чтобы нам подали обед из ресторана. Он скороговоркой заказал две порции хорошего заливного лосося и пару стейков из филе — один прожаренный, а другой чуть сыроватый — со всем, что к ним полагается. — Дело к вечеру, — объяснил он, — и кухня скоро закроется.

— Но ты же не можешь требовать от департамента, чтобы он вернул ее, не так ли? — сказал я. — Из того, что ты мне сообщил, не вижу, чтобы ей угрожала подлинная опасность. Насколько понимаю, Фрэнк всего лишь попросил ее сделать пару звонков или постучать в какие-нибудь двери. Если я ворвусь в департамент с требованием организовать полномасштабную спасательную операцию, все решат, что мне изменил здравый смысл. И если уж говорить совсем откровенно, Вернер, тогда Зена может оказаться в куда худшем положении, чем сейчас. — Нет ни малейшей возможности, дабы Дики или кто-то иной из руководства отменил указания Фрэнка только потому, что я сказал, так, мол, и так. Слово Фрэнка было законом. Но этого я не сказал.

— Как только Фрэнк посмел обратиться к Зене за помощью? — Не в этом ли была подлинная причина, вызвавшая гнев Вернера: Фрэнк Харрингтон? Они никогда не встречались лицом к лицу. Еще до того, как увести у Вернера жену, Фрэнк освободил его от обязанностей в берлинской полевой группе. Я никак не мог убедить Вернера, что Фрэнк именно таков, каков он есть: очень опытный руководитель, архитипичный «английский джентльмен», который не только знает, как надо привлекать к делу молодых женщин со склонностью к авантюрным приключениям, но и частенько приносит их в жертву.

И вряд ли, конечно, я могу объяснить Вернеру, что его жена должна бы наконец усвоить: ей надо держаться подальше от Фрэнка. Вместо этого я лишь задал вопрос:

— Когда она предполагает вернуться?

— В понедельник. — Он погладил бородку. Глен Гоулд кончил играть, но после пары щелчков включился Арт Татум. Вернер любил пианино. Глядя на него сегодня, трудно было представить, чем мы занимались в Берлине в те годы, когда еще были молоды.

— С ней все будет в порядке, — сказал я.

Моя уверенность его не убедила. Он молча кивнул и подозрительно уставился на свой стакан с минеральной водой, перед тем как сделать глоток. Несколько минут мы сидели молча. Затем, подняв на меня глаза, он слегка пожал плечами, улыбнулся и, заметив, что мой стакан пуст, встал, направился к холодильнику и принес мне вина.

Я внимательно наблюдал за ним. В этой истории было кое-что еще — кое-какие иные аспекты, — но я не хотел выжимать из него детали. Возбуждение Вернера достигло предела. И лучше всего дать ему время успокоиться.

Тут как раз раздался стук в дверь и, словно в отрепетированной сценке из шоу в кабаре, появился посыльный в ливрее, который стал помогать официанту расставлять складной столик и сервировать его. В судках были стейки и подогретый шпинат. Под серебряной крышкой покоились порции заливного лосося, которые официант с гордостью продемонстрировал нам.

Лишь когда они удалились и мы уселись, чтобы отдать должное заливному, Вернер сказал:

— Я люблю ее. И ничего не могу с этим поделать, Берни.

— Я понимаю, Вернер. — Розовые ломтики лососины хорошо смотрелись на фоне ярко-зеленых листьев салата, чем-то напоминая пассажиров судна, ждущих спасательную шлюпку. Я быстро справился с этим блюдом.

— Поэтому и беспокоюсь, — сказал Вернер, беспомощно пожимая плечами. Я испытывал чувство вины перед ним. Мне было искренне жаль его. Трудно представить, что значит испытывать любовь к Зене. Куда проще вообразить, что она вызывает желание убить ее или сбежать от нее в иностранный легион. — Зена для меня единственная женщина, — как бы извиняясь, буркнул он.

Порой я думал, что он испытывает к ней любовь потому, что она вообще не способна никого любить. Как-то приятель, посвятивший всю жизнь изучению рептилий, объяснил мне, что он искренне ими восхищается, потому что они полностью лишены способности отвечать на чьи-то чувства и эмоции. Мне казалось, что отношения Вернера и Зены носят примерно такой же характер. Похоже, она не испытывала искренних чувств ни к кому на свете, ни к живым, ни к мертвым. Окружающие были для нее на одно лицо, держалась она со всеми ровно, отмеряя каждому определенного размера порцию одинаково «справедливого отношения», которое, как считали некоторые ее недоброжелатели, носило «фашистский характер».

Но не было ровно никакого смысла объяснять Вернеру, что представляет собой Зена. Для него она безукоризненна. Я помню, как он еще в школе влюблялся в девочек. Преданность его была безграничной. Он демонстрировал такое уважение к ним, что, как правило, оно вызывало лишь презрительные замечания, отчего в конечном итоге страсть Вернера сходила на нет и умирала. Так же, насколько я понимаю, складывались отношения и с Зеной. Но Зена оказалась не столь расточительна. Она приветствовала его чувства, она ободряла его и понимала, как им управлять, благодаря чему могла делать с Вернером все, что ей заблагорассудится.

Вернер ковырялся в заливной лососине. Она оказалась почти безвкусной, разве что салат со сметаной придавал ей аромат. И к тому же была слишком соленой.

— Заморожено и потом подогрето в микроволновой печи, — со знанием дела определил Вернер. Отодвинув тарелку в сторону, он уставился на стейк, который я разделывал. — А я думал, ты любишь заливное, — обиженно сказал он.

— Оно было просто прекрасно, — успокоил я его. — Но мне очень нравится вот это аппетитное филе. — Он молча отрезал и передал мне непрожаренный кусок своего бифштекса. — Прости, Вернер, — сказал я.

— Ты готов есть все, что угодно, — заявил он. — Еще в школе ты ел все, что попадалось на глаза.

— Ты же не любишь непрожаренное, — сказал я, пытаясь вернуть ему стейк. Чтобы сменить тему разговора, я спросил: — Как гостиница Лизл?

— С ней все в порядке, — быстро ответил он. И тут же добавил: — Я говорил тебе, что эта чертова баба Ингрид Винтер собирается приехать в Берлин?

— Ей тут кое-что надо взять, — сказал я небрежно.

— Она хочет помогать, — произнес Вернер с такой интонацией, будто это были самые грязные слова в его лексиконе.

— Так объясни ей, что не нуждаешься в помощи. — Проще некуда, казалось мне.

— Я не могу помешать ее приезду. Она же племянница Лизл…

— …и у нее к тому же есть некоторые права на этот дом. Так что тебе бы лучше быть с нею полюбезнее, а то она опрокинет всю тележку с яблоками.

— Ей лучше не попадаться мне на пути, — мрачно сказал Вернер. Он был явно в плохом настроении.

Я решил, что от судьбы не уйдешь. Он никак не мог успокоиться.

— Так будешь рассказывать мне о Зене? — как можно небрежнее спросил я.

— Что рассказывать?

— Вернер, тебя не так уж беспокоит, что случится с Зеной, если она постучится не в ту дверь во Франкфурте-на-Одере. Ты отлично знаешь, что Зена запудрит мозги любому, пусть даже ей на голову наденут бумажный мешок.

Он бросил на меня бесстрастный взгляд, хорошо знакомый мне, и прежде, чем ответить, тщательно прожевал кусок стейка.

— Я должен был бы предложить тебе красного вина, — сказал он. — У меня оно есть для тебя.

— Бог с ним, с вином. В чем подлинный смысл этой истории?

Он вытер губы салфеткой и сказал:

— У дяди Зены есть потрясающая коллекция старинных книг, распятий, икон и тому подобного… — Он посмотрел на меня. Я молча встретил его взгляд. Вернер уточнил: — Может, он покупает их… я не знаю.

— И, может быть, он не ее дядя, — предположил я.

— Ну, я думаю, что он ее… ладно, может быть, он в самом деле ее старый друг. Да, случается, что он покупает такие штуки у поляков, которые приезжают в Восточную Германию работать. Главным образом, Библии: семнадцатое столетие. Он специалист по раннехристианскому искусству.

— А Зена контрабандой доставляет их на Запад, где их сбывают в элегантные мюнхенские магазинчики, а там их приобретают зубные врачи для украшения своих кабинетов.

Вернер меня не слушал.

— Зена не представляет, как они работают, — мрачно сказал он.

— Кто они?

— Штази. Если она возьмется делать то, что Фрэнк ей сказал, они установят за ней слежку и день за днем будут смотреть, куда она ходит. Но этого Зена никак не может понять. Она все засунет в багаж. И они обвинят ее в похищении государственных ценностей или в чем-то таком.

— Ценностей, принадлежащих народу, — поправил я его. — Да, им вряд ли придется по душе то, что она без лицензии переправляет антиквариат. — Я пытался создать у него впечатление, что речь может идти о небольшой накладке, о несущественном нарушении таможенных правил. — Но Фрэнк, конечно, ничего не знал об этом.

Не ответив, Вернер снова отправился в кухоньку, откуда вернулся с полупустой бутылкой марсалы и стаканом для меня. Налив мне полный стакан и плеснув немного себе, он поставил бутылку на стол, предварительно пододвинув под нее поднос. Я наблюдал за Вернером, когда он пил, скривив физиономию, как маленький ребенок, которому приходится принимать горькое лекарство. Вернер неплохо разбирался в винах, но рассматривал их всего лишь как скисший виноградный сок.

— Ну а если предположить, что Фрэнк все знал и о Зене, и об антикварных книгах? — задумчиво произнес Вернер. — Ведь он как-никак работает в разведслужбе, верно?

— Да, — сказал я, не обращая внимания на его сарказм.

— И может быть, у Фрэнка были основания предполагать, что если он передаст в руки Штази бедную Зену, то в обмен они отпустят его людей из Бизета?

Я ничего не ответил. Попивая вино, я старался собраться с мыслями. Черт побери, это весьма похоже на Фрэнка, думал я. Но во всем есть основания и для сомнений. Фрэнк все еще слишком симпатизирует Зене, чтобы так хладнокровно бросать ее в пасть волкам. Но если ему каким-то образом удалось заключить сделку, в результате которой он может снять с крючка двух-трех своих людей в обмен на компанию дешевых жуликов, которые переправляют за границу религиозные древности, книги и Бог знает что еще из похищенного, то получается совсем неплохо. Я лично с большим удовольствием пошел бы на такую сделку. Поэтому сейчас и промолчал.

— И не забывай, речь идет о Зене, — напомнил мне Вернер.

Действительно, забывать об этом не стоит. Хотя такой обмен пошел бы только на пользу обществу.

— Да, — сказал я. — Именно о ней я все время и думаю.

— Проклятый Иуда этот Фрэнк, — сказал Вернер. Он сделал еще глоток вина, но похоже, оно понравилось ему не больше, чем в первый раз.

— У тебя есть основания так считать? — спросил я.

— Я всем нутром чувствую, — сказал Вернер голосом, которого я раньше у него не слышал.

— Фрэнк ни в коем случае не может сделать ничего подобного, — сказал я, скорее успокаивая Вернера, чем веря собственным словам. Фрэнку нравилась Зена, но он мог быть и безжалостным: мне известно об этом не хуже, чем Вернеру, да и самой несчастной Зене, если у нее оставалась хоть капля мозгов.

— Нет, Фрэнк мог! — взорвался Вернер. — Вполне в его стиле. Это то, чем славятся англичане. Ты и сам знаешь.

— Вероломный Альбион? — спросил я.

Ему моя шутка не показалась забавной. Вернер не ответил и даже не посмотрел на меня. Он просто сидел с каменным лицом, с повлажневшими глазами, так плотно сплетя крупные руки, что побелели костяшки пальцев.

Я никогда раньше не видел его в таком состоянии. То ли это было беспокойство о Зене, то ли ненависть к Фрэнку, но он представлял из себя несомненную опасность. Меня это взволновало. Мне доводилось видеть, что происходит с людьми, находящимися в таком состоянии, я был свидетелем того, как они взрываются.

— Посмотрю, что тут можно сделать, — сказал я, но запоздал со своим предложением.

Сквозь стиснутые зубы Вернер произнес:

— Завтра с утра я отправляюсь в контору. Найду ГД и заставлю его что-нибудь предпринять. Заставлю!

— Я бы тебе этого не советовал, Вернер. Нет, Вернер, ни в коем случае. — Меня совсем не устраивала картина, которую я себе представил во всех деталях: чернобородый Вернер с криками носится по холлу лондонского Центра, увертываясь от невозмутимого старшего сержанта Гаскелла, который старается успокоить его, задавая разные вопросы, а они обязательно рано или поздно выведут на меня. Я плеснул в стакан остатки марсалы. Она была тепловатой, Вернер больше не ставил бутылку в холодильник. Четверг всегда был для меня тяжелым днем.