Четверг для меня не самый лучший день. Мне предстояло спуститься в «Желтую субмарину». Центр данных был единственным подразделением Форин Офис, проходя мимо которого Синди Мэттью не могла бы остановиться и поболтать с охраной, — вот, мол, несет министру парочку бисквитов к чаю. Охрана на этих уровнях бдительна и неприступна: строгие мундиры и надвинутые на лоб головные уборы. У входа, на уровне земли, проверялось удостоверение личности с фотографией, которую предстояло еще раз показать у двери в библиотеку, где содержались и видеоматериалы, а все основные секреты надежно хранились на третьем, самом нижнем этаже.

После бегства моей жены прошло несколько недель, точнее три месяца, прежде чем я был снова допущен в недра «Субмарины». Мне уже начало казаться, что я окончательно лишен допуска и никогда больше не переступлю этот порог, но в один прекрасный день Дики остался дома с простудой, что-то спешно понадобилось и выяснилось, что Сэмсон — единственный человек в конторе, который знает, как обращаться с панелью управления. Меня отправили вниз. С тех пор, насколько можно судить, все вернулось к нормальному порядку вещей. Но имея дело с департаментом, никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Да, тут тебе не путеводители фирмы «Мишлен»: никаких новых изданий каждую весну не появлялось, и не по чему было судить, как к тебе относятся инспектора.

Потому оставалось только радоваться, что мне предоставилась возможность сесть перед машиной, ввести в нее свое имя, должность, название отдела и ждать, пока она подтвердит мое право пользоваться секретной информацией. Это будет означать, что пока еще я вхожу в число тех, кого нация дарит своим доверием. После того, как машина сверила мои данные, я провел пару часов, ерзая на одном из этих маленьких неудобных туристских стульчиков, выводя на экран дисплея вопросы и выпечатывая на бледно-зеленых рулонах похожей на туалетную бумаги ярды секретной информации для Дики. Теперь я должен был подняться и идти прямиком в офис, но не мог противостоять искушению задать машине еще вопрос. Во всяком случае, у меня будет право, увидев Синди, честно сказать ей, что пытался. И к тому же мне хотелось удовлетворить собственное любопытство.

Я ввел ключевые слова: «Приттимен Джим».

Машина заурчала, подбирая программу, которую я определил словом «Биогр.». Из недр ее раздались какие-то щелкающие звуки, прежде чем на экране появились двадцать две страницы служебной биографии Приттимена. То было стандартное досье гражданской службы, в котором непосредственный начальник оценивал «способности, политическое чутье, умение анализировать и предвидеть события». Я нажал клавишу контрольной стрелки, чтобы поскорее добраться до конца, и выяснил — биография завершалась упоминанием о последнем отчете Приттимена. Но не было уточнено, ушел Приттимен из департамента или продолжал работать на него. Желая получить дополнительный материал, я ввел слово «Проверить».

То есть я попросил «Проверить биогр. Приттимена Дж.» и получил в ответ: «См. досье Ф.О. КХ МО 123/456». Номер был достаточно странным для набора досье. Все же я попытался добраться до него и увидел на экране: «Доступ запрещен, вход только по арктическому номеру».

Я не мог заказать его машине, так как понятия не имел, что это за «арктический номер». Посмотрев на часы, я убедился — до встречи с Дики времени было более чем достаточно. Последние несколько дней мой начальник был просто в отличном состоянии духа. Кризис с Визетом вроде сошел на нет. Плохих новостей не поступало, и он утверждал, что, по мнению департамента, отделу расследования Штази придется отпустить нашего человека, поскольку против него нет доказательств. Все это было полной чушью, но когда Дики нуждался в подпитке хорошими вестями, то немедля сам их придумывал. Как-то я засек его на этом, и он тут же сказал мне, что это — единственный способ не подставлять спину старикам.

Сегодня Дики проводил ленч со своим старым приятелем и однокашником по колледжу Генри Типтри, который оставил свой уютный кабинет в Форин Офис и перешел в небольшой коммерческий банк в Сити, пытавшийся работать по новым правилам. Компанию за ленчем им составлял Морган. Он считался главным доверенным исполнителем указаний генерального директора, но с тех пор, как ГД стал бывать в конторе все реже, Моргану не оставалось ничего иного, как приносить сплетни в кабинет заместителя и сидеть, пуская к потолку клубы дыма, в залах частных ресторанов Сити. Я думаю, Морган с Дики тщательно обсудили возможность получать одну из шестизначных зарплат, которые платят кое-кому в Сити, о чем я читал в «Экономисте». В любом случае Типтри, Морган и Дики, сравнивая достоинства разных гаванских сигар и марок старого портвейна, не поднимутся из-за стола раньше трех часов, из-за чего я и притащил свой пакет с сандвичами в «Субмарину».

Я сделал еще одну попытку. Ввел компанию, на которую Приттимен работал в Вашингтоне, и запросил «Перевод вкладов», а потом «Фонд гарантии безопасности».

После долгого урчания машина стала выдавать на экран данные. В них было все: адреса штаб-квартир, цены на фондовых биржах, имена президентов и вице-президентов. Но не было того, в чем я нуждался, и поэтому я уточнил задачу, введя на свободное место фамилию «Приттимен». Машина икнула. Тут я припомнил: «См. досье Ф.О. КХ МО 123/456».

Вернувшись к регистру, я обозначил этот номер. И тут на экране появилась знакомая формулировка: «Доступ запрещен. Вход только по арктическому номеру». Сплошное хождение по кругу. Не ищи я некую специфическую информацию, это не вызвало бы подозрений.

Тогда я решил подойти с другой стороны. В банке данных хранились в прошлом сведения о сотрудниках департамента, работавших ныне и в прошлом. Я ввел имя моей жены — «Сэмсон, Фиона» — и, когда ее досье подходило к концу, скомандовал выдать мне последние данные.

Никаких сюрпризов не последовало. Выскочил тот самый типовой номер, который скорее всего никак не мог относиться к нормальной системе учета досье: «См. досье Ф.О. КХ МО 123/456». В ответ на последующие вопросы опять, конечно, появится та же ссылка на «АРКТИЧЕСКИЙ НОМЕР». То есть, чем бы он ни был, этот «арктический номер», только с его помощью удастся получить ответы на вопросы о Джиме Приттимене, его работодателях в США — скорее всего, они располагали прикрытием для незаконных операций — и о том, чем занималась моя жена Фиона в последние несколько недель перед своим бегством.

Встав, я походил несколько минут. На третьем уровне была особенно давящая обстановка. Одна стена длинной комнаты представляла собой сплошную металлическую панель с мигающими лампочками, тумблерами, клавишами и другими подробностями сплошной компьютеризации. Другая стена была отдана рабочим графикам, а вдоль третьей стоял набор столов и мягких кресел, предназначенных для старших сотрудников. Последняя стена вся сплошь была стеклянной, за ней обслуживающий персонал катал тележки, заваленные грудами бумаг, которые машина заглатывала с неослабевающим аппетитом.

Размяв ноги, я стал шевелить извилинами. Даже отпил того жуткого напитка, который, по мнению поставщиков, считался кофе. Сходил в туалет. Много месяцев тут на стене красовалась надпись: «Есть ли разумная жизнь в Центре данных?» Теперь кто-то приписал каракулями: «Да, но я только зашел в гости». Эти граффити были единственными признаками того, что где-то существует иная жизнь, ибо все, кто сюда попадал, вскоре сами начинали походить на те машины, которые они обслуживали. Я вернулся к своему рабочему месту.

Еще не меньше часа я продолжал попытки добиться цели, но все бесплодно. Чертова машина неизменно одерживала надо мной верх. В старые времена все хранилось в архиве, и что бы собой ни представляло дело, ты в конечном итоге мог, прихватив с собой мыло и полотенце, смыть с рук пыль досье. Да и в конце концов, если ты не нашел то, что нужно, всегда рядом оказывался кто-то и показывал ту нижнюю полку, на которой лежала якобы исчезнувшая папка. Оказывалось, она была слишком тяжелой, чтобы поднимать ее наверх, или же ее туда засунули, потому что это досье никто никогда не спрашивал, или же с его помощью придерживали дверь, так как кто-то украл клинышек, благодаря которому дверь держалась открытой. Я предпочитал иметь дело с простым архивом.

— Где ты сегодня провел ленч? — спросила меня Глория тем подчеркнуто веселым тоном, к которому она прибегала, когда ее душу начинали терзать подозрения. В этот вечер она не навещала родителей, которые поехали на конгресс стоматологов в Мадрид.

— В «Субмарине», — сказал я. Мы были дома и вот-вот должны были сесть за обед. Я смотрел семичасовой выпуск новостей по четвертому каналу. Ураганные ветры «обрушились на побережье», принеся с собой «хаос» и «разрушения», которые операторы убедительно умеют показывать, когда телевидению нечего нам сообщить. Словно в подтверждение информации оконные стекла задребезжали под порывами ветра, завывания которого доносились из сада. Глория по пути в столовую прихватила два стакана охлажденного белого вина и поставила их на боковой столик. Она пыталась отучить меня от крепких напитков.

— В «Субмарине»? — с легкой улыбкой переспросила она, и в голосе ее послышалась неприязненная нотка. — До чего тебе там было неуютно!

— Да еще в компании совершенно несъедобных сандвичей, — добавил я, только чтобы доставить ей удовольствие.

— Но тебя не было почти до четырех, — припомнила она. Я посмотрел Глории вслед, когда она пошла в столовую накрывать к обеду. Она делала это с тем же тщанием, с каким занималась всем остальным. Ножи, вилки и ложки, блестя, расположились на пластиковых подставочках; в баночках с горчицей, перцем и солью торчали соответствующие ложечки. Салфетки были сложены и размещены с математической безукоризненностью. Удовлетворенная видом стола, она вернулась ко мне, пристроилась на подлокотнике дивана и отпила вина.

— В четыре у меня была встреча… с Дики. — Я выключил телевизор. Там в очередной раз перелопачивали одни и те же события.

— И ты провел внизу весь день? Что ты там мог делать?

— Колотился, чтобы вытащить некое досье. Порой приходится этим заниматься.

— Джима Приттимена?

Она слишком хорошо знала меня.

— Что-то вроде, — признался я.

— Повезло?

— Все время одно и то же. Ты когда-нибудь слышала об арктическом кодировании?

— Нет, но в прошлом году появилось несколько новых уровней. Сейчас каждый месяц в банк данных поступают все новые порции секретной информации.

— Я пытался действовать по-разному, но натыкался на один и тот же сигнал — доступ закрыт.

— То есть ты подбирал разные пути и выходил на те же самые данные?

— Убил на это не меньше часа.

— Тебе стоило бы посоветоваться со мной, дорогой. — В голосе ее была настойчивая нотка.

— Зачем?

— Я знаю эти машины. Я там просидела целый месяц, пока ты не спас меня. Помнишь?

— Я сам работал с ними… — Чуть было не сказал «еще до твоего рождения», но мне не хотелось напоминать самому себе о нашей разнице в возрасте. — …несколько лет назад, — вежливо продолжил я.

— Значит, ты должен знать, какую подлянку она способна выкинуть, — сказала Глория.

— Кто или что за подлянка, черт побери?

— Если бы ты как следует подготовился, вместо того чтобы колотиться без толку, то не наделал бы глупостей.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Стоит только наткнуться на сообщение «доступ запрещен», машина тут же фиксирует запрос и записывает твое имя и номер.

— Неужели? — спросил я, а Глория вышла в холл и крикнула наверх, где Билли и Салли, как предполагалось, под присмотром Дорис делали уроки.

— Обедать, дети! Вы готовы, Дорис?

Вернувшись в комнату, она продолжила:

— И это еще не все. Фиксируются все досье, до которых тебе не удалось добраться. И когда чиновники из службы безопасности анализируют данные, они сразу же видят, куда ты хотел пробраться и куда у тебя не было допуска.

— Я этого не знал.

— Естественно, дорогой. — На кухне зажужжал таймер, она пробормотала венгерское проклятье, которое я уже понимал, и побежала снимать с плиты обед.

Последовав за ней, я понаблюдал, как она берет с огня новенькие блестящие кастрюли и ставит их на сервировочный столик.

— Ты не знаешь, как часто они проверяют программу обеспечения секретности?

— Займись-ка стоящим делом, — сказала она, вручая мне столик. Я повез его в столовую. — И стереть это нельзя, дорогой. Если у тебя на это надежда, то можешь с ней проститься.

Явились Салли и Билли, таща с собой школьные учебники. Билли уже миновало четырнадцать, и он стал бурно расти. На зубах ему еще приходилось носить проволочную скобку, которая, скорее всего, доставляла ему неудобства, но он никогда не жаловался. Мой сын был истым стоиком. Салли на два года младше, еще ребенок, и искренне переживала разлуку с матерью. По правде говоря, переживали оба. Они никогда не говорили на эту тему, храня свою грусть глубоко внутри, и мне никак не удавалось найти способ наконец их утешить.

Глория ввела в обычай каждый вечер после обеда проверять их домашние задания. Она прекрасно управлялась с моими детьми. Порой казалось, что, проведя с ней полчаса в шутливой беседе, они получают больше, чем за весь день в школе. И Глория ценила доверие, которое дарили ей ребята за то внимание, с каким она относилась к их занятиям. Это было очень важно для всех нас. Но порой я все же думал, не отторгает ли от меня детей то счастье, которое дарила Глория? Боюсь, они предпочли, чтобы я разделил с ними всю глубину скорби.

— Руки помыли?

— Да, тетя Глория, — дружно вскинули они вверх ладони. Дорис тоже продемонстрировала свои руки, застенчиво улыбаясь. При новом раскладе вещей этой тихой, скромной и несколько полноватой девушке из небольшой девонской деревушки теперь приходилось проводить с детьми много времени. Оказавшись рядом с ними в роли няни, она провожала их в школу и встречала после нее, кормила Салли ленчем, ходила по магазинам и крахмалила мои рубашки. Она была примерно в возрасте Глории, и порой я пытался понять, что она думает о той, которая делит со мной кров. Но вряд ли Дорис позволила бы себе поделиться со мной этими мыслями. В моем присутствии она почему-то смущалась, но я часто слышал, как смеется и веселится моя молодежь наверху, устраивая шумные игры.

— Билл обещал оборудовать столик еще электромотором, чтоб он сам ездил, — сказала Глория.

Столик был оснащен встроенным подогревателем — идея Глории. Он должен был решительно преобразовать нашу жизнь, вызывая всеобщее восхищение гостей на званых обедах.

— Свиные сосиски! — воскликнул я. — С рисом «Дяди Бена»! Мое любимое блюдо.

Уже третий раз на неделе мы ели эти проклятые свиные сосиски. Может, если бы я как следует перекусил за ленчем, у меня хватило бы сообразительности придержать язык.

Не поднимая на меня глаз, Глория накладывала еду на тарелки детям.

— Рис слегка подгорел, — сказала она им. — Но если не соскребать его со дна, он вполне съедобен.

Каждому из нас досталось по две сосиски. Она включила слишком большой огонь, они подгорели и сморщились. Оставшиеся Глория вернула в нагреватель. Затем положила нам шпината. Он был слишком водянистым.

Позаботившись обо всех, она села на свое место и хватанула необычно большой глоток вина, прежде чем приступить к еде.

— Прости, — сказал я, в надежде нарушить напряженное молчание.

Неестественно высоким голосом она сказала:

— Я не умею хорошо готовить, Бернард. И ты это знал. Я никогда не утверждала обратное. — Дети уставились на Дорис, а та опустила глаза в тарелку.

— Все очень вкусно, — сказал я.

— Можешь не стараться, черт побери, успокаивать меня! — громко и гневно выпалила она. — Все просто ужасно! Думаешь, я не знаю, что вся еда никуда не годится?

Дети смотрели на нее с бесстрастным вниманием, как делали всегда, когда происходящее выходило за пределы их понимания.

— Не плачь, тетя Глория, — сказала Салли. — Ты можешь взять мою сосиску, она почти не подгорела.

Глория выскочила из комнаты. Дети смотрели на меня в ожидании моей реакции.

— Ешьте, ребята, — сказал я. — Я пойду к тете Глории.

— И крепко поцелуй ее, папа, — посоветовала Салли. — Это всегда всех так успокаивает.

Дорис забрала у Билли горчицу и сказала, что так много острого не годится для детей.

Порой общение с Глорией было почти идиллическим. И не день-другой. Неделю за неделей мы проводили в такой гармонии и счастье, что я с трудом верил в свою счастливую звезду. Но бывало, что мы цапались. Стоило случиться какой-то накладке, и тут же, как удар молота, обрушивалось что-то еще. Неприятности наслаивались одна на другую, и обычно я признавал, что причина кроется во мне.

— Не включай свет, — тихо сказала она. Идя в спальню, я предполагал, что на меня обрушится тирада. Вместо этого я увидел Глорию, готовую извиниться, и это было странно. Свет падал только от шкалы радиоприемника, стоявшего на ночном столике, но его было достаточно, чтобы увидеть следы слез на ее лице. Она вытянулась на кровати, зажав в зубах уголок носового платка и с силой терзая его. — Я стараюсь и стараюсь, но все без толку.

— Это моя ошибка, — сказал я, склонившись к ней и целуя ее.

Она подняла ко мне лицо, но выражение его не изменилось.

— Тут вообще нет ничьих ошибок, — грустно сказала она. — Ты стараешься. И я это вижу.

Я сел на постель и погладил ее голую руку.

— Совместная жизнь вообще нелегкое дело, — сказал я. — Требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Несколько секунд мы оба молчали. Я испытал искушение предложить отправить Дорис на кулинарные курсы. Но мужчина, которому приходится жить в одном доме с двумя женщинами, лучше, чем кто-либо другой, понимает, что, даже отмахнувшись от моли, можно вызвать взрыв.

— Все дело в твоей жене, — внезапно сказала Глория.

— В Фионе? Что ты имеешь в виду?

— Она куда лучше подходила тебе.

— Не говори глупостей.

— Она была красива и умна. — Глория вытерла нос. — Когда ты был с Фионой, все у тебя было в порядке. Я знаю, так и было.

Несколько мгновений я молчал. Фионой мог восхищаться кто угодно, но только не Глория. Мне не хотелось, чтобы она остановилась на мысли, что я был счастлив; я бы предпочел объяснить ей, как повезло Фионе, когда она меня охомутала.

— Нам нужен помощник в доме, — сказал я.

— Она была богата, — сказала Глория, и на глазах у нее опять выступили слезы.

— Лучше жить так, как мы.

Казалось, она не слышала меня. Когда Глория снова заговорила, казалось, голос у нее был приглушенный и доносился словно бы издалека.

— Когда я впервые увидела тебя, Бернард, меня страшно потянуло к тебе. — Она шмыгнула носом. — Мне казалось, что могу дать тебе счастье. Я так завидовала твоей жене.

— Я даже не знал, что ты знакома с моей женой.

— Конечно, мне доводилось ее видеть. Ею все восхищались. Говорили, что она одна из самых умных женщин, которые когда-либо работали в департаменте. Говорили даже, что она может стать первой женщиной — генеральным директором.

— Ну, как видишь, все ошибались.

— Да, я тоже ошиблась, — сказала Глория. — Во всем. Ты никогда не будешь счастлив со мной, Бернард. Тебе так много надо.

— Много надо? О чем ты говоришь? — Слишком поздно я сообразил, надо было убедить ее в моем с ней счастье.

— Это правда, вот ты уже сердишься.

— Я не сержусь, — очень тихо сказал я.

— Еще из-за того, что я отправляюсь в Кембридж.

Теперь она решила каяться. Мне нечего было ей сказать. Я поцеловал Глорию, но она ничего не ответила. Печаль ее была неизбывна.

— Дорис будет больше помогать по дому, — осторожно предложил я.

Взглянув на меня, Глория горько усмехнулась.

— Дорис собирается уходить, — сказала она.

— Дорис? Только не она.

— Дорис сказала, что ей тут, в пригороде, скучно.

— Господи Иисусе! — сказал я. — Конечно, так и есть. А для чего же, по ее мнению, мы сюда перебрались?

— У нее есть друзья и подружки в центре Лондона. Она ездит туда на дискотеку.

— У Дорис есть приятель?

— Не будь свиньей.

— Она может продолжать туда ездить.

— Раз в неделю. Ей этого мало. Она еще молода.

— Все мы еще молоды! — сказал я. — Ты думаешь, мне не хочется пойти с подружками Дорис поплясать на дискотеку?

— Шуточки тебе не помогут, — упрямо сказала Глория. — У нас все пойдет кувырком, если она уйдет. Непросто найти кого-то, кто будет так хорошо управляться с детьми. — Пошел дождь, барабаня по стеклам и шурша в ветвях яблонь, а ветер дул в каминной трубе и раскачивал антенну. — Я, конечно, посмотрю, что предлагают агентства, но платить придется побольше. В агентстве говорят, что в этом районе обычно прислуга стоит дороже.

— Еще бы, — сказал я.

С моей стороны кровати зазвонил телефон. Я потянулся взять трубку. Это был Вернер.

— Наконец-то я нашел тебя, — сказал он. Голос у него был возбужденный, насколько это возможно у неизменного флегматика, каким был он.

— Где ты? — спросил я.

— Я в Лондоне. В скромных апартаментах на Эбури-стрит, рядом с вокзалом Виктория.

— Что-то случилось?

— Нам нужно поговорить.

— У нас есть свободная комната. Можешь подъехать?

— Лучше ты приезжай сюда, Бернард.

— К вокзалу Виктория? Это займет не меньше получаса. Может, и больше. — Перспектива снова оказаться в центре Лондона не вызвала у меня энтузиазма.

— Это серьезно, — сказал Вернер.

Я прикрыл рукой трубку.

— Это Вернер. Он говорит, будто должен увидеться со мной, и больше ничего, кроме того, что это очень важно.

Глория чуть пожала плечами и прикрыла глаза.