ВЛЮБЛЕННЫЙ (прил.). Слово, которое я бы с удовольствием стeр из словаря.

Обманутый. Использованный. Грустный. Злой. Преданный. Раненый. Влюблeнный.

Вот как я себя чувствовал.

Черт. Я был влюблен, а она только что меня бросила.

Грудь жгло, будто внутри разгорелся пожар. Я шел так быстро, как только мог. Мне нужно было любой ценой убраться подальше от ее дома.

«Я получила повышение и больше в тебе не нуждаюсь».

«Я всегда говорила тебе то, что ты хотел услышать».

«Засунь свое эго куда подальше…»

Все ее слова означали одно и то же: «Я тебя не люблю».

То, что мои чувства оказались безответными, уже само по себе было больно, но этот новый поворот сюжета стал настоящим ножом в спину. Я все никак не мог осмыслить, что Ракель была со мной только ради повышения. Как можно быть настолько бессовестной – так поступить и потом спокойно спать по ночам?

Я чувствовал себя полным идиотом. Всего несколько дней назад мне пришла в голову идея признаться ей в любви в последних главах книги, а оказалось, что она не просто ничего ко мне не чувствовала, но еще и использовала меня, а когда получила желаемое, выбросила, как пустой пакетик из-под лакрицы.

Надежда построить с ней отношения рассыпалась в пыль. От нас остался лишь шлейф падающей звезды. Еще мгновение – и наше существование исчезнет с неба без следа.

Я шел не останавливаясь до самого перекрестка с Восьмой авеню. Мысли путались и хаотично перескакивали одна на другую. Я не знал, куда идти, и в итоге заказал убер в аэропорт.

Одна из худших вещей, которые можно сделать после расставания, – сесть в самолет. Особенно если ты только что прилетел.

Еще одна – попросить у стюардессы виски со льдом и выпить его, пока на борт поднимаются пассажиры экономкласса.

Единственное, что меня хоть немного успокаивало, – мысль о возвращении в Кармел. Я надеялся, что путь через полстраны поможет мне притвориться, будто ее никогда не существовало. Чего я тогда не понимал, так это того, что возвращаться в место, где вы пережили столько счастливых моментов, – на самом деле худшее, что только можно сделать.

* * *

Я добрался домой тринадцать часов спустя после пересадки в Лос-Анджелесе. Смог и уличный шум сменились деревьями и рокотом моря. Возвращение домой должно было принести чувство привычного уюта, но его не было, потому что здесь не было ее.

Я был сломлен.

Дорога длилась вечность, и я окончательно потерял счет времени. Телефон показывал десять утра. Я не спал больше суток. Я лег в кровать. Этот бесконечный день наконец закончился. А несколько часов назад Ракель уже начала новый – в Манхэттене, без меня. От этой мысли мне стало совсем плохо.

Несмотря на полное изнеможение, уснуть оказалось невероятно трудно. Я думал, что стоит забраться под знакомые простыни – и все снова встанет на свои места, но этого не случилось. Мне не хватало ее рядом, не хватало знакомого тепла ее тела. Я привык засыпать с ней.

В этот момент Перси запрыгнул на кровать, чтобы поздороваться. Я потянулся его погладить, и тогда он уронил рядом со мной что-то ярко-фиолетовое.

Это была резинка для волос, принадлежавшая Ракель.

Когда я взял ее в руки, у меня защипало глаза, и я почувствовал себя идиотом. Я не хотел плакать по человеку, который так легко от меня отказался.

Я не понимал, как вообще мог подумать, что мое сердце ледяное или хотя бы спящее. Оно было в огне, пылало с неистовой силой. Лучше бы оно и правда было заморожено, как у белых ходоков: тогда, наверное, было бы не так больно.

С этим печальным желанием в голове и с Перси, свернувшимся клубочком рядом, я все-таки уснул. Но через несколько часов проснулся в холодном поту от кошмара. На улице, похоже, смеркалось. Я перекатился на кровати и нащупал на тумбочке телефон.

Было семь вечера – и ни одного уведомления от Ракель.

Я положил телефон обратно. Из-за дурного сна меня бросило в пот. Я прижал ладонь к груди и тяжело вздохнул.

Сердце все еще продолжало обугливаться.

Чтобы хоть как-то отвлечься от разъедающей все внутри горечи, я взял ноутбук и сел за рабочий стол в кабинете.

От нее – ни слова, зато я получил письмо от Дэвида: он писал, что уже прочитал рукопись. По его словам, все было идеально, и он отправляет текст на корректуру, потому что сроки уже поджимают. Если бы не это и мое нежелание общаться с кем-либо из издательства, я бы написал ему, что хочу изменить финал. Мне вдруг перестало казаться правильным, что у Хантера будет сказочный хэппи-энд. Первоначальная идея убить его в финальной битве снова обрела смысл, но было уже поздно что-то менять.

Я свернул письмо и открыл текстовый редактор. Если сосредоточусь на новой истории, смогу отвлечься и перестану думать о Ракель и о той боли, которую она мне причинила.

Ради нее я сделал миллион совершенно несвойственных мне вещей: откладывал будильник, завтракал в «Старбаксе», пробовал новые рестораны, менял планы на ходу, смотрел романтические комедии. Но самым нетипичным поступком для Уильяма Андерсона было то, что я показал ей свой кабинет. Я огляделся и тут же пожалел об этом: вспомнил, как она сидела на краю стола, разглядывала полки, любовалась картами и занималась со мной любовью на диване справа.

Черт. Теперь даже это священное пространство было пропитано ею.

Через пару минут я с раздражением захлопнул ноутбук. Писать не получалось. Я вышел из кабинета и направился в библиотеку. Схватил юбилейное издание «Парка юрского периода» к двадцать пятой годовщине – мою любимую книгу – и сел в кресло у окна. Уже стемнело, гор было не видно. Я открыл книгу на первой странице, но вместо того чтобы читать, уставился на стол, который купил для нее, и снова потерялся в мыслях.

Книги всегда были моим убежищем.

А теперь этим безопасным местом стала она. Я обрел дом в ее объятиях, тепло – в ее поцелуях, счастье – в звуке ее смеха.

О том, что происходит, когда теряешь своe убежище, никто не предупреждает: ты чувствуешь себя потерянным и одиноким.

Как она могла делиться со мной подробностями своей жизни у камина и вот так просто повернуться спиной?

«Потому что она тебя не любит».

И тут до меня дошло: возможно, именно поэтому она и не хотела, чтобы в издательстве узнали о нас. Чем больше я об этом думал, тем логичнее все становилось. Если бы кто-то узнал, что она со мной лишь ради повышения, это могло бы испортить ее публичный образ.

Эта мысль была слишком тяжелой, чтобы принять ее сразу. Поэтому я спустился на кухню и достал из шкафа бутылку «Джек Дэниэлс». Верный способ помочь забыть ее и приглушить жжение, пульсирующее в груди.

* * *

Дни начали сливаться друг с другом, превращаясь в бесконечную череду алкоголя, сна и жалости к себе.

Я должен был ее ненавидеть, но не мог. Я был слишком влюблен. Со временем злость ушла, оставив после себя меланхолию, горечь и разъедающее душу сожаление.

Мне было плохо.

Ее присутствие по-прежнему ощущалось во всем доме, ее след был в каждом углу. Стоило зайти на кухню, и я вспоминал соревнование по приготовлению хот-догов. Проходя через гостиную, видел ее плачущей на диване из-за очередной романтической мелодрамы. Спускаясь в спортзал, представлял, как она занимается йогой.

Я из-за любой мелочи скучал по ней до боли. Мне не хватало ее смеха, ее идей, ее поцелуев и того, как идеально наши тела подходили друг к другу. Я скучал даже по ее отвратительному вкусу в кофе, по тому, что она оставляла ящики открытыми, по ее ужасному почерку. Невыносимо больно было находиться дома, где все напоминало о ней. А осознание того, что во всех этих моментах была доля лжи, превращало каждое воспоминание в нож, вонзающийся прямо в сердце.

Пару раз я с трудом удержался от того, чтобы ей позвонить. Зато позвонил брату. В один из вечеров я сидел на диване, рассматривая нашу единственную совместную фотографию – ту, что мы сделали на мосту Биксби. Я напивался, глядя ей в лицо, что было ужасной идеей, потому что я скучал по ней сильнее, чем когда-либо.

Она предала меня самым жестоким образом, а я все равно продолжал ее любить. Желание увидеть человека, который больше не является частью твоей жизни, сводит с ума. У меня были отношения и раньше, но ни с одной девушкой я никогда не чувствовал себя так. Я никогда никому не открывался так быстро. Мне было чертовски плохо, а она, возможно, была сейчас на свидании и наслаждалась своим субботним вечером.

Горечь в груди окончательно меня разъела, поэтому я и позвонил Заку. Когда включился автоответчик, я оставил ему сообщение.

– У тебя случайно нет знакомого кардиолога? – Я тянул слова, язык заплетался. – Кажется, у меня что-то с грудью… Болит… Хотя, если честно, мне, по-моему, нужен хирург, чтобы прооперировать мозг… потому что я схожу с ума… Я не хочу думать о ней и о том, с кем она может быть… Я просто хочу, чтобы перестало жечь…

Я повесил трубку, слезы застилали глаза.

Через три часа появился брат и разбудил меня криками.

– И давно ты тут? – возмущенно спросил он вместо приветствия.

Я растерянно моргнул. В какой-то момент я, должно быть, вырубился прямо на диване.

– Со вторника.

– Охренеть, Уилл… – Несколько секунд спустя Зак прошел вглубь гостиной. На плече у него висела спортивная сумка, с которой он обычно ездил в больницу. – Боже мой. Ты в полном дерьме, – констатировал он.

Я кивнул. Голова была тяжелой, мысли – вязкими. Я сел и потянулся к бутылке на столе. Налив стакан наполовину, поднял его в воздух, изображая тост, и сделал глоток виски.

Брат вздохнул и спросил:

– Ты вообще ел?

Я покачал головой, и он вышел из гостиной.

Через несколько минут Зак вернулся с двумя контейнерами разогретых макарон с сыром и стаканом.

– Давай, налей и мне. – Он протянул мне свой стакан, чтобы я его наполнил, а потом отдал мне один из контейнеров с макаронами. – Если уж собираешься напиться в хлам, то хотя бы поешь.

Ситуация была до боли знакомой – как несколько лет назад, только роли поменялись.

– Что случилось?

– Ракель меня бросила. Оказалось, она была со мной только ради повышения. – Произнеся это вслух, я почувствовал, насколько свежа эта рана. – А теперь, когда она его получила… ну, я оказался лишним.

Зак широко раскрыл глаза от удивления.

– Не может быть.

– Может, – подтвердил я. – Она порвала со мной на пороге, сразу как только ее повысили до редактора, и пошла праздновать с подругами.

– Черт, Уилл… Мне правда очень жаль. Я думал, что она…

– Да, – перебил я его устало. – Я тоже так думал. Но нет.

Несколько секунд мы ели молча. Лишь поднеся вилку с едой ко рту, я понял, насколько был голоден.

– Она терпеть не может хайкинг, а я потащил ее в Йосемити… Знатно я облажался, да?

– С этого момента тебе должно быть абсолютно плевать, что ей нравится, а что нет.

Я глубоко вдохнул и впервые выразил свои чувства вслух:

– Я в нее влюблен.

От сочувствия в глазах Зака у меня перехватило горло.

– Знаю, – сказал он с выражением обреченного понимания. – И знаю, что сейчас в это трудно поверить, но это проходит, – пообещал он.

В тот момент мне не оставалось ничего другого, кроме как ему поверить.

* * *

В те первые дни я натворил множество глупостей, и одной из них было открыть горячую воду в гостевой ванной. Я сел на пол и ждал, пока зеркало запотеет. Когда это наконец произошло, я поднялся, чтобы посмотреть, не проступит ли на стекле какое-нибудь сообщение. И у меня сжалось сердце, когда я увидел две фразы, украшавшие зеркало: «Это всего лишь работа» – гласила одна и «Ты сможешь, Ракель» – другая.

Для нее я был всего лишь работой.

У меня скрутило живот, и я стер надписи ладонью. Спустя несколько часов я пожалел об этом. Так же, как жалел о том, что сказал ей, будто она худшее, что со мной случалось в жизни. Потому что это было неправдой.

* * *

Дни превратились в недели.

Я продолжал в том же духе. Почти все время проводил в компании бутылки виски, питаясь макаронами с сыром и не испытывая ни малейшего желания делать хоть что-то полезное.

Сначала я пил из стакана и даже не ленился класть туда пару кубиков льда. Когда все стаканы оказались грязными, я начал пить прямо из бутылки. Отсутствие терпения, чтобы помыть стакан, – отличный индикатор того, насколько ты в дерьме.

Я был в депрессии.

Я даже не выходил за покупками. Когда запасы заканчивались, заказывал все онлайн. А когда начинало казаться, что дом вот-вот рухнет мне на голову, выходил в сад.

Апрель закончился, а я этого даже не заметил.

Мне бы так хотелось получить от нее письмо – с правками какой-нибудь сцены или просто с комментарием, понравился ли ей финал. Мне хватило бы любого знака, что она жива, что она где-то есть, но я больше ничего о ней не слышал.

Зато весточка пришла от Дэвида. В тот день, когда он прислал мне финальную обложку, я почувствовал тяжелый удар в грудь. Эта книга олицетворяла всю нашу историю и все мои чувства. Наверное, поэтому моя реакция была вполне логичной: я закрыл ноутбук и снова напился.

Родителям я сказал, что нахожусь в Манхэттене, лишь бы не видеть их. То же самое соврал и друзьям. Только брату удавалось пробраться ко мне домой. Зак и Перси – единственные, чью компанию я был готов терпеть.

И, чтобы выставить себя еще большим идиотом, в день выхода второго романа Мии Саммерс я попросил Зака купить мне его. Держа в руках книгу, которую редактировала Ракель, я чувствовал себя чуть ближе к ней.

«Жалкий».

Книга была переполнена размышлениями о любви и расставании, и я с горечью узнавал себя в них. Я изрядно возненавидел автора в тот момент, когда главные герои расстались. Дочитав вечером роман, я лег в саду и смотрел на звезды, вспоминая ту ночь в Йосемити, когда мы наблюдали за ними вместе. Я мечтал о маховике времени Гермионы Грейнджер, чтобы вернуться в прошлое и прожить те дни с ней еще раз и заодно загадать желание падающей звезде. Потому что тогда я этого не сделал и, возможно, если бы сделал, сейчас мне не было бы так хреново.

– Как ты думаешь, она уже трахается с кем-то другим? – спросил я Зака в одном из наших телефонных разговоров.

– Уилл, прошло три недели, попытайся перевернуть эту страницу, – попросил он.

Две недели назад Зак пообещал мне, что влюбленность со временем проходит. Может, у других людей это и так, но я начинал подозревать, что это не мой случай. Упал последний лепесток заколдованной розы, и я был обречен навсегда остаться в этом состоянии. Ракель так меня и не полюбила, но сам я, похоже, был обречен любить ее всю жизнь.

– Сегодня мне написал Дэвид, – сказал я брату. – Сообщил, что книгу уже отправили в печать.

– Поздравляю!

– Еще мне нужно приехать в издательство и подписать экземпляры, которые люди купили по предзаказу.

– Вот это да! – обрадовался Зак. – Еще один шаг к тому, чтобы снова стать автором бестселлера.

– Я пока не ответил Дэвиду, – вздохнул я. – Мне совсем не хочется ехать в издательство и столкнуться с ней.

– Уилл, даже не думай. – Его голос стал жестким. – Ты пойдешь в это издательство и подпишешь эти книги. Это так же ясно, как то, что меня зовут Закари Андерсон.

Я не стал с ним спорить.

* * *

На следующий день, явно по заранее согласованному плану, в мою гостиную ворвались Люси и Мэтт, а следом за ними Зак.

– Ты выглядишь как потерпевший кораблекрушение, – сказала Люси.

– Да чтоб вас… – выругался Мэтт, споткнувшись о пустую бутылку. – Я чуть не убился.

Когда Люси раздвинула шторы в гостиной, мне пришлось зажмуриться от яркого света. Привыкнув, я смерил Зака убийственным взглядом.

– Почему бы тебе не пойти наверх, не принять душ и не побриться? – предложил Мэтт.

– Почему вы, черт возьми, не даете мне поспать? – раздраженно спросил я.

Голова раскалывалась, и меньше всего на свете мне хотелось иметь дело с тремя парами глаз, полными жалости.

– Потому что мы наведем порядок и приготовим еду, пока ты моешься, – заявила Люси.

– Так больше продолжаться не может. С жалостью к себе сегодня будет покончено, – добавил Зак.

Через три секунды я сдался и поднялся по лестнице.

Душ меня взбодрил. Чистая одежда и бритье помогли почувствовать себя лучше. Я несколько дней не смотрел в зеркало: лиловые круги под глазами выделялись сильнее всего. Когда я вышел из ванной, заметил, что кто-то побывал в спальне и утащил простыни.

Черт. Неужели все было настолько плохо, что за меня даже постель постирали?

Я открыл окно в спальне и вышел на террасу. Дул легкий ветерок. Полуденное солнце грело кожу. Я глубоко вдохнул и закрыл глаза. Некоторое время просто стоял так, наслаждаясь знакомым шумом волн. Впервые за несколько недель мне удалось очистить голову. Зак был прав. Жалость к себе достигла предела, и с этим нужно было заканчивать. Мне надо было что-то сделать, чтобы изменить ситуацию. В том, чтобы оказаться на самом дне, есть и свой плюс: падать ниже уже некуда. Отсюда дорога только наверх. А еще ты начинаешь ясно видеть, кто именно помогает тебе выбраться из бездны.

– Эй, придурок! – Зак махнул мне щипцами от мангала. – Давай спускайся!

Когда мы сели за стол обедать, Люси подняла тему, которая сейчас волновала всех:

– Зак сказал, что издательство пригласило тебя подписать книги, а ты так и не ответил.

Я вздохнул и кивнул.

– Тебе стоит им ответить, – заметил Мэтт. – Нельзя выбрасывать карьеру на помойку из-за какой-то девушки…

Я снова молча кивнул. По этим двум репликам было ясно, что брат рассказал им все. Друзьям наверняка было неприятно узнать о нашем расставании не от меня, но они ничего не сказали. Единственное, о чем попросила Люси:

– Пожалуйста, ответь своему редактору, что будешь там в назначенный день.

– Мне не хочется с ней сталкиваться, – признался я, не поднимая глаз от тарелки.

– Уилл, люди, которые с таким воодушевлением купили твою книгу, заслуживают, чтобы ты ее подписал, – мягко напомнила Люси.

– Я знаю, – вздохнул я. – Отвечу Дэвиду позже.

– Отлично. – Люси улыбнулась, беря початок кукурузы.

– Ты начал писать что-нибудь новое? – поинтересовался Мэтт.

– У меня нет вдохновения для новой истории, – честно ответил я.

– Тогда пиши о своих чувствах, как делал подростком, – предложил Зак.

Я несколько секунд обдумывал эту мысль.

Писать о том, что я чувствую, означало писать о ней.

Возможно, это и был первый шаг к тому, чтобы отпустить ее и перестать цепляться за воспоминания.

– Я попробую, – пообещал я.

В тот вечер я снова вернулся в кабинет и вылил на бумагу все, что у меня было внутри.

Следующие две недели я много писал о своих чувствах. Снова начал бегать в Пойнт-Лобосе, ходить за продуктами в «Хол Фудс» и постепенно возвращался к привычной жизни. Я навещал родителей, встречался с друзьями, и с каждым днем мне становилось чуточку легче.

И так, сам того не заметив, однажды ночью я дошел до стадии принятия.

Я понял, что, скорее всего, больше никогда не влюблюсь так в другого человека, но при этом вспомнил: моя жизнь – это не только любовь.

Жизнь – это гораздо больше.

Поэтому на следующее утро за завтраком я собрался с духом и позвонил брату.

– Та девочка, о которой ты говорил… из фонда… она все еще… – Я не знал, как правильно сформулировать вопрос.

– Да, – подтвердил Зак. – Эмма по-прежнему хочет, чтобы ты пришел и почитал ей свою книгу.

Я сглотнул и кивнул, хотя он не мог меня видеть.

– Ладно. Тогда я приду, – сказал я. – Просто назови день и время – и я буду.

Он облегченно вздохнул.

– Как насчет прямо сейчас? – предложил он.

– Отлично.

Повесив трубку, я ответил на письмо Дэвида и подтвердил, что приеду подписывать книги в назначенный день.

А затем купил билет до Манхэттена.

Пора было возвращаться к жизни.