Завоевание Центральной Азии во второй половине XIX столетия было последним крупным расширением Российской империи; площадь ее территории увеличилась, считая протектораты, почти на 2 миллиона квадратных километров, а имперская граница продвинулась далеко на юг. Однако, помимо восторга и гордости, в обществе это вызывало сомнения и непонимание. Несмотря на разнообразные доводы, связанные с экономической выгодой, конкуренцией с Британией и престижем империи, вопрос о том, зачем тратить силы и финансы на приобретение и удержание далекой и культурно чуждой окраины, постоянно витал в воздухе. Далеко не все российские чиновники и общественные деятели приветствовали такие военные походы. Критики, помимо прочего, обращали внимание на бесконтрольность и коррупцию, которые расцвели в новом регионе, беззаконие и жестокость нравов, которые продолжали там царить. Сомнения и непонимание выразились и в том, что в российской культуре XIX века так и не возникло заметных, оставшихся в современной памяти шедевров искусства и литературы, посвященных Центральной Азии. Пожалуй, исключением были лишь художественная серия картин Василия Верещагина и роман Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы», которые, впрочем, тоже прочитывались нередко скорее как критика новых территориальных приобретений.
Если завоевание Центральной Азии в целом не слишком удерживало внимание российского общества, то о Кокандском походе 1875–1876 годов и вовсе почти сразу же забыли. В отличие от походов на Хиву 1873 года и Геок-Тепе в 1881 году, о которых осталось множество подробных описаний и воспоминаний, завоевание Кокандского ханства было скромно представлено в публичной памяти. Можно предположить три причины такого странного, на первый взгляд, отношения. Первая: поход был во многом спонтанным и неподготовленным с точки зрения пропаганды, к участию в нем не пригласили репортеров и художников, чтобы зафиксировать очередной военный триумф России. Вторая причина: поход почти совпал с политическим обострением на Балканах и Российско-турецкой войной, которая вызвала огромный интерес и энтузиазм российского общества и на фоне которой стычки в Ферганской долине выглядели не такими судьбоносными, а Коканд по своей символической значимости не шел ни в какое сравнение с Константинополем. И третья причина: откровенная жестокость, погромы, грабежи и побоища, которые сопровождали полугодовую военную кампанию на южных рубежах, не давали аргументов для демонстрации морального превосходства Российской империи перед другими европейскими империями.
Если не считать официального отчета о завоевании Коканда, который был опубликован сразу по его завершении, основные исторические труды, ему посвященные, появились спустя четверть века. Написаны они были в годы, когда военным министром Российской империи был Алексей Куропаткин, в биографии которого история покорения Центральной Азии сыграла заметную роль.
Одной из основных публикаций на тему Кокандского похода была появившаяся в 1897–1901 годах в журнале «Военный сборник» серия статей «К истории Кокандского похода» военного историка, служившего в Туркестане, подполковника Андриана Серебренникова. Очерки представляли собой подробный, художественно оформленный пересказ документов и донесений. История завоевания была написана в героическом духе, автор настаивал на его необходимости и значимости. Как писал Серебренников во вступительном слове, Кокандский поход «является одним из важнейших событий в наступательном движении русских в Средней Азии, так как с присоединением и умиротворением Кокана Россия покончила с одним из самых сильных и беспокойных своих азиатских соседей и достигла во многих местах естественных границ, каковыми можно считать первоклассные хребты, отделяющие русские владения от Китая на юго-востоке и Индии на юге». Историк не скрывал ни имперских целей похода, ни его жестокости, прославлял российские победы и героев, всячески принижая противника.
Несколько иначе был построен исторический нарратив в опубликованной чуть позже, в 1906 году, трехтомной монографии «История завоевания Средней Азии» военного историка генерала Михаила Терентьева, тоже прошедшего военную службу в регионе. Кокандскому походу в ней были посвящены всего 4 главы во 2-м томе (для сравнения: походу в Хиву в том же томе — 9 глав). Рассказ был более емким и менее подробным, чем у Серебренникова, но с явно выраженной авторской позицией.
Значительную часть повествования Терентьев посвятил взаимоотношениям между Каумфаном, Колпаковским и Скобелевым. Порой кажется, что интрига отношений между российскими генералами была для него важнее, чем сами боевые действия. Особенно неравнодушен он был к Скобелеву, придирчиво и явно недружелюбно отображая все его действия. Терентьев постоянно иронизировал над имперским героем, ставил под сомнение его победы и успехи, уличал в желании приписать себе несуществующие или чужие заслуги. Терентьев иногда приоткрывал некоторые маленькие секреты и подтасовки официальной версии завоевания региона. Так, описывая историю октябрьского возмущения в Андижане, он упоминает, что востоковед Кун, отправленный в город для сбора сведений о городе и Кокандском ханстве, называл причиной волнений неправомерные действия вновь назначенных Насриддином беков. В докладе же генерала Троцкого говорилось, со ссылкой на того же Куна, что восставшие будто бы объявили «газзават» против русских — по словам Терентьева, «это нужно было для оправдания нашего нового вмешательства». Историк подчеркивал, что многие генералы и офицеры жаждали наград, которые Кауфман щедро раздавал за любые, даже мнимые заслуги.
Свою критику Терентьев объяснял своей принципиальностью и стремлением говорить только правду: «Не желая быть рабом реляций, я относился к ним критически: панегириков я писать и не собирался, а правду высказать не боялся, мало заботясь о том, понравится ли это тому или другому из деятелей, прославленных уже и превознесенных на полях Средней Азии».
Его критика, однако, не ставила под сомнение превосходство и правоту империи. Отмеченные недостатки и даже преступления упоминались Терентьевым для того, чтобы показать, насколько поведение отдельных людей противоречило высоким имперским идеалам и целям. Через такую критику мораль империи как бы заново реабилитировалась, имперский нарратив в ней представал не лживым и бесчувствененным — он мог быть, доказывал Терентьев, вполне ироничным, умным, наблюдательным и критичным. Подлинный же героизм, как в случае казненного кокандцами в Маргелане Фомы Данилова, не подвергался автором сомнению, тем более осмеянию.
Терентьев не предлагал читателю аргументацию, оправдывающую завоевание Кокандского ханства особой миссией Российской империи, которая несет на Восток просвещение и прогресс. Напротив, в 1-м томе он ясно изложил более прагматичные цели покорения региона:
Одолев одного врага, Россия тотчас же должна была справляться с другим <…>; в этом как будто и состоит ее дальнейшее призвание: орда за ордою является к ее пределам, стучится, так сказать, в дверь Европы, но суровый страж бесцеремонно выпроваживает непрошенного гостя <…>. История дальнейшего движения нашего на восток характеризуется, в общих чертах, таким образом: соседство с дикими, не признающими ни международных и никаких прав, кроме права силы, вынуждало нас укреплять границы линиею крепостей; под защиту этих крепостей являлись, по временам, с просьбою о правах гражданства, т. е. о защите, дикие племена, теснимые более сильными; эти новые подданные через несколько времени оказывались хуже врагов; нам приходилось или задавить их окончательно, или прогнать, но и в том, и в другом случае необходимо было оцепить занятую ими территорию рядом новых укреплений, — являлась, значит, новая линия <…>. Так перекатными линиями и продвигается Русь на восток в тщетной погоне за спокойствием. И не найдет она этого спокойствия, пока не дойдет до народа, уважающего договоры, народа настолько цивилизованного, чтобы не жить грабежами и разбоем, и настолько сильного, чтобы не допускать нарушения наших границ разбойничьими набегами своих шаек.
В этом отрывке мы видим отождествление Российской империи с Европой, но оправданием для завоеваний выставляется не благородная миссия помощи соседним народам в их развитии, как это станет популярным в других версиях имперского нарратива, но вынужденная защита от «дикарей». В описании Терентьева Россия парадоксальным образом защищается, продвигаясь в глубь местных территорий и подчиняя их себе.
Редкие серьезные монографические описания, как у Серебренникова и Терентьева, и более многочисленные популярные рассказы о Кокандском походе, написанные в имперский период, не нуждались в том, чтобы скрывать цели российской политики и ее жертвы. Слово «завоевание» не цензурировалось, а завоевателей прославляли, даже несмотря на некоторую критику, и превращали в героев. Жертвы среди местного населения, хотя и вызывали сочувствие, оправдывались борьбой с варварством, дикостью, фанатизмом, желанием империи навести в Центральной Азии порядок, умиротворить, подарить плоды просвещения и прогресса. Более того, потери у противника порой нарочито выпячивались и преувеличивались, чтобы показать мощь и непобедимость Российской империи, ее способность отвоевывать целые регионы и континенты и на равных соперничать с другими империями.
Со временем история Кокандского похода постепенно уходила из общественной памяти и связывалась скорее с деятельностью Скобелева, но не Колпаковского и Кауфмана. Именем начальника Наманганского отдела в 1907 году был назван центр Ферганской области (бывший Новый Маргелан), в 1912 году ему был открыт памятник в центре Москвы с барельефами, изображавшими его победы, в том числе январский штурм Андижана.