Восстань Автобачи против Худаярхана годом или двумя позже, возможно, Петербург и Кауфман не решились бы присоединить земли и население Кокандского ханства к Российской империи. Начавшаяся в 1876 году война на Балканах отвлекла бы внимание, военные и финансовые ресурсы и самых энергичных офицеров и генералов на более важный для России политический театр, сделала бы чиновников и военных намного более осторожными в принятии радикальных решений на противоположной стороне света. Вполне возможно, что Кокандское ханство стало бы третьим протекторатом вместе с Бухарой и Хивой, не только находившимся в подчинении Российской империи, но и обладавшим собственными государственными институтами и определявшим относительно автономно свою внутреннюю политику. Такой расклад сил мог совершенно по-другому определять развитие в регионе в XX столетии. Таким образом, случайные, казалось бы, события, такие как посольство Вейнберга — Скобелева и спешно организованный заговор Абдурахмана-автобачи и муллы Иса-авлиё, повлекли за собой грандиозные изменения с далеко идущими последствиями. Впрочем, история, как известно, не знает сослагательного наклонения, и реконструировать альтерантивный ход событий невозможно. Случилось то, что случилось.

Обсуждавшееся ранее и тем не менее все равно неожиданное вхождение в состав Российской империи территории, равной по площади двум Крымам, с почти миллионом новых подданных-мусульман застал разного рода государственных и общественных деятелей врасплох. Что теперь с этим делать?

Весной 1876 года, сразу после получения известия о присоединении Ферганы, газеты и эксперты стали спорить, что дает Российской империи это приобретение. Газета «Новое время» в период, когда ею руководил монархист Алексей Суворин, писала:

Говорили, что Средняя Азия, при чрезмерных издержках на содержание войск и управление, не в состоянии обещать России выгод даже в далеком будущем. Те немноге оазисы плодородной земли, которые при помощи искусственного орошения способны для культуры, уже заняты туземным населением и едва ли допускают возможность дальнейшей русской колонизации в значительных размерах. Как торговый край, по малочисленности, бедности и неразвитости потребителей, тоже, говорят, не дает надежд на такой сбыт наших мануфактурных произведений, который, хотя косвенно, мог бы вознаграждать административные затраты. Естественные произведения этого края, несмотря на их ценность и пригодность в России, не могут конкурировать с такими же произведениями Западной Европы и наших южных провинций. Если даже допустить, что в Туркестане разовьются большие промышленные силы, что мы могли бы оттуда в изобилии получать вино, шелк, хлопок, фрукты и массу других колониальных товаров, то какими средствами достичь того, чтобы эти произведения доставлялись, напр., в Москву или Петербург, на протяжении четырех тысяч верст, так же удобно, скоро и дешево, как из Италии, Франции, Крыма и Кавказа?.. Для чего же, после этого, послужат наши все приобретения в Средней Азии?

Автор заметки прямо называл регион «отдаленной колонией» европейской России, наподобие Британской Индии, даже гораздо менее связанной с метрополией, чем Британия с Индией.

Вся логика действий российских чиновников и военных, прежде всего начальника области Скобелева, который должен был вырабатывать стратегию перевода бывшего Кокандского ханства в мирный режим, по-прежнему оставалась скорее военной, чем гражданской. Алайская экспедиция, которая длилась полтора месяца и решала военные и дипломатические задачи, была отдушиной для генерала. Тяготы похода в горную местность, преследование реального или воображаемого противника, переговоры с посланниками соседних мусульманских государств и даже планы возможных новых завоеваний соответствовали и характеру Скобелева, которому нужна был громкая и быстрая слава победителя, и сложившемуся в только что образованной области неопределенному положению.

В сентябре в Ферганскую долину после годичного отсутствия прибыл вернувшийся из Петербурга генерал-губернатор Кауфман, ему была устроена торжественная встреча с роскошными угощениями, цветной иллюминацией в Коканде, торжественной стрельбой пушек, у дворца бывших кокандских ханов вывешен транспарант, изображавший Махрамскую битву, на полях прошлогодних сражений были поставлены памятники, которые Кауфман поехал осматривать. Растроганный Кауфман писал по итогам путешествия:

Неприятель противопоставлял нам: 70 т[ысяч] воинов (Махрам), 40 т[ысяч], 50 т[ысяч] (Наманган, Андижан 1го окт[ября], Андижан 8 января). 20 т[ысяч] (Ассаке), а мы атаковали его отрядами в 4 т[ысячи], 3 т[ысячи] и 2 т[ысячи] штыков и шашек. Более 120 орудий взято, частью с боя, частью захвачено, подобрано. Нигде ни малейшей неудачи. Малые отряды дрались так же успешно, как и более крупные или так называемые главные: Ашаба, Обурдон, Канибадам, Учкурган и пр. После этого Вам будут понятны те чувства, которыми преисполнено сердце мое, когда, объезжая ныне Ферганскую область, я на местах побед наших проверял славные подвиги туркестанских войск, какое чувство гордости и восторга наполняло мою душу при виде этих лихих войск. Я дал себе слово просить, умолять государя почтить войска тою наградою, которая каждого участника ставит милостью и оценкою государя императора высоко в собственных глазах. Сознание исполненного долга видно во всех частях, делавших поход. Это такие войска, с которыми, как говорится, жить и умереть. Подумаешь, что с небольшим год тому назад тут было ханство, со всеми его тщеславными, гордыми замашками, теперь область, уезды, там формальное следствие, там мировой суд, волость; почетные лица встречают кулдуками (поклоны), с доверием подаются арсы[21] народом, который получает уверенность, что арс будет выслушан, разобран, проситель удовлетворен решением или направлен куда следует. Все это сделали войска; лучшие из уездных начальников выбраны из тех же войск, где офицеры подготовляются исподволь к этим обязанностям. Словом, войска такие молодцы, что прелесть.

Между тем реальность была более противоречивой, чем обрисованная «ярым-падишахом» благостная картина, у многих вызывавшая ассоциации с «потемкинскими деревнями». Осенью под Андижаном объявился Джатымхан, якобы внук одного из прежних кокандских правителей, который организовал повстанческий отряд, ограбил сборщиков подати и напал на индийцев и евреев, которые по российскому закону получили равные права с мусульманами. Скобелев отправил войска, поймал несколько заговорщиков и казнил, а старшину и несколько жителей, которые помогали новоявленному хану, повелел высечь. 4 октября отряд Джатымхана был настигнут, разгромлен, в плен было взято 20 человек, 16 из которых были расстреляны в Узгене. Сопротивление, таким образом, продолжалось, хотя и приняло более эпизодические, мелкие и скрытые формы.

Критическую картину дополняют воспоминания Владимира Наливкина, который остался служить в Ферганской области заместителем начальника Наманганского уезда:

Напуганное войной население, в особенности сельское, не успев еще вполне успокоиться и прийти в себя, пряталось по домам, завидя русских или русского. Приезжаю в Гур-Тюбе вечером. Осень. Холодно становится. Старшина устраивает меня в грязной, сырой и совершенно темной сакле, с крохотным отверстием в крыше. На следующий день утром отправляюсь бродить по кишлаку с целью осмотреться немного и попутно собрать какие-либо «статистические данные».

Решаю на первый раз произвести счет немногочисленным домам небольшого кишлака и записать имена домохозяев. Сарты бегут от меня и запирают калитки и ворота на запоры. Стучу — не отворяют; зову — не откликаются.

Выхожу за кишлак, в поле. День серенький. «Унылые печальные места!»..

Нет, думаю, так нельзя. Это значит раскисать и нервничать. Этого совсем не требуется. Надо взять себя в руки и как-никак приниматься за работу.

Возвращаюсь в кишлак; приглашаю к себе старшину; пою его чаем, ублажаю, как могу, и исподволь приступаю к расспросам, опять-таки на предмет получения «сведений» и «данных», он начинает нести очевиднейший, ни с чем несообразный вздор.

И все-таки ситуация в Ферганской долине входила в спокойное русло, россияне и бывшие кокандцы привыкали жить рядом друг с другом. В Коканде, по словам Куропаткина, «открылось несколько ресторанов с бильярдными, где подавали довольно сносные обеды, явились русские дамы легкого поведения, и был открыт на краю города публичный дом местных девиц <…> Туземный базар был <…> весьма оживлен. Белые рубахи солдат в одиночку мелькали в самых отдаленных кварталах. Всюду царствовал покой и мир».

Призванный решать все рутинные административные проблемы Скобелев тем не менее чувствовал себя не в своей тарелке. Писатель и военный Маслов, близко знавший генерала, в своих воспоминаниях писал, что Скобелев уклонялся от докладов, якобы за неимением времени, и предпочитал тратить время на соколиную охоту, доклады подчиненных «иногда внезапно прерывал, садился на коня и, проскакав около дома с четверть часа, возвращался и опять садился за работу». Вместо бюрократической повседневности Скобелева больше всего в то время — этому он посвящал свои ночные бдения — увлекали «грандиозные и крайне фантастические картины будущих войн, возможных, по его мнению, в Средней Азии».

Скобелев писал: «До сих пор Туркестан даже не колония и по характеру своего завоевания, и по характеру своего занятия нами, он не может быть назван ничем иным, как операционною базою». В своих записках и письмах он предлагал организовать военное вторжение в Индию и поднять там население против ненавистных британцев. Опыт недавней войны с кокандцами был еще свежим и не оставлял ему сомнений, что с несколькими тысячами хорошо обученных и вооруженных солдат он сможет переправиться через высокогорные преграды Гиндукуша и разгромить местные мусульманские неорганизованные полчища. Даже если российские войска не захватят Индию, мечтал Скобелев, то создадут англичанам большие проблемы, заставят их перебрасывать свои армии из Европы и с Южного Кавказа, оголяя тамошние силы для успешных российских действий. В крайнем случае, писал он, Британия согласится на захват русскими Константинополя в обмен на «очищение нами Туркестанского края <…> или ограничение там нашего положения», «России предстоит, быть может, откупиться ценою Туркестана, поднявшегося в цене».

Скобелев весь год после окончания войны продолжал жить той же войной, уже думая о новых завоеваниях и победах. В его планах сама Ферганская область играла второстепенную роль, а значит, вникать в дела территории и принимать их близко к сердцу ему не было нужды. Очень скоро, наблюдая за сражениями на Балканах, куда уже устремился герой завоевания Ташкента Черняев, Скобелев стал настойчиво проситься в отставку с должности начальника области. Отставка была ему дана, и в феврале 1877 года он покинул Фергану. В Петербурге его встретили поначалу очень сухо, за год административной деятельности аура лихого победителя успела развеяться. Однако на новом фронте войны с Османской империей слава Скобелева вспыхнула еще сильнее и приобрела теперь по-настоящему общероссийское и даже международное звучание. Кокандский поход стал для него во многом трамплином в военной и политической карьере, но был оттеснен на второй план его успехами в Российско-турецкой войне, где он быстро дослужился до генерал-адъютанта, и взятием туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 году, после которой он стал генералом от инфантерии, встав вровень с Кауфманом. Огромная слава окончательно снесла ему голову и вовлекла в серию политических скандалов, которые были прерваны неожиданной смертью в 1882 году.

Вслед за Скобелевым в отставку ушел его заместитель Меллер-Закомельский, который некоторое время его замещал, а потом тоже оказался на Балканах. После его карьера развивалась более спокойно и благополучно, разве что в революцию 1905–1907 годов он отличился жестокостью, не колеблясь расстреливая всех бунтующих и недовольных, благо опыт тотальной войны в Центральной Азии сформировал у него необходимые для этого командные и моральные навыки. Впрочем, за махинации с собственностью в 1912 году он был отстранен от должности.

Следующим начальником Ферганской области стал 40-летний генерал-майор Александр Абрамов, который служил в Центральной Азии и участвовал во всех походах с 1862 по 1871 год, но, назначенный начальником Зеравшанского округа, променял стремительную карьеру лихого и безжалостного вояки на малоподвижную и малозаметную должность администратора. Его опыт строительства российского управления в Центральной Азии, и «русской части» Самарканда в том числе, теперь был востребован Кауфманом в Ферганской области. Это назначение означало смену военной логики восприятия региона на гражданскую.

Такой перемене способствовали еще два международных события. В мае 1877 года внезапно, скорее всего от отравления, умер кашгарский правитель Якуббек, вслед за этим последовали междоусобная война, китайское завоевание и ликвидация независимости Кашгара. Исчезло государство, которое рассматривалось в России как главный источник возможных возбуждений антироссийских настроений в Центральной Азии. В 1878 году на фоне обострения российско-британских отношений наметилось сближение России и Афганистана: в Кабул прибыло посольство Николая Столетова, который докладывал о готовности афганского эмира Ширали принять у себя российскую помощь, и одновременно в Туркестанском крае была сформирована военная группировка, которая стала готовиться к индийскому походу. Казалось, военный план Скобелева был близок к реализации. Однако в мае Россия и Британия подписали соглашение, после чего военные приготовления в Туркестане были остановлены, результаты переговоров в Кабуле дезавуированы, а вскоре вторжение в Афганистан британских войск поставило на длительную паузу планы российского военного похода в Индию.

Российские военные захваты продолжались дальше: в 1881 году произошел — вновь при участии Скобелева — захват туркменской крепости Геок-Тепе, в 1884–1885 годах был присоединен Мерв, и даже случился бой с афганцами на реке Кушке. Но эти военные действия вели уже кавказские, а не туркестанские войска. Война в Ферганской долине была, не считая нескольких походов в 1890-е годы малыми силами на Памир, последней для Туркестанского края, который стал перестраиваться на мирную жизнь и экономическое освоение занятой территории. Впрочем, военные и чиновники хорошо понимали, что спокойствие в регионе здесь мнимое и что, по словам Скобелева, «местные элементы» всегда готовы «под давлением, как опыт показал, часто мифических внешних причин, поднять знамя бунта». Туркестанский край по-прежнему подчинялся Военному министерству, туркестанские чиновники были военными, в той же Ферганской долине были на постоянной основе расквартированы почти 4 тысячи российских солдат. Однако теперь военные чаще решали хозяйственные и общественные проблемы, чем собственно армейские.

О новой стратегии писал, в частности, академик Александр Миддендорф, который по приглашению Кауфмана совершил в 1878 году путешествие в Ферганскую долину для изучения ее экономического потенциала:

Грубым насилием можно поработить более слабый народ, можно заставить его молчать, но нельзя удержать в своей власти, тем менее достигнуть слияния. Он хочет быть удовлетворенным, он не желает, чтобы его насильно лишали обычаев и привычек, сделавшихся его второю натурою, ибо в таком консервативном отношении заключается источник его свободы. Честь той национальности, которая держится присущих ей особенностей, ибо из безцветных национальностей надежное и положительное может развиться столь же мало, как и из личностей безхарактерных.

Миддендорф утверждал, что «требуется лишь правильно культивировать и ростить зерно хорошего» и «всего этого еще предстоит достигнуть в нашей Ферганской колонии».

Кауфман, инициатор военных походов в Бухару, Хиву, Кульджу и Коканд, сам был не прочь продолжить военные действия в Афганистане, и он же первым отстаивал идею существенных преобразований на завоеванной территории. Он писал Александру II, что долгое время российская политика делала акцент на военной стороне присутствия в регионе, российские законы были «полевыми», а российские учреждения имели «одно внешнее наблюдательное значение», не вмешиваясь в центральноазиатскую жизнь. Местная власть, подати, полиция оставались теми же, что и при ханах и эмирах, россияне их не признавали юридически, но и не отменяли, местные жители жили так же, как и раньше, порой даже редко сталкиваясь в повседневной жизни с российскими чиновниками и институтами. Все это делало российское правление довольно хрупким и зависящим только от военной конъюнктуры. Кауфман считал, что нужно активнее интегрировать Туркестан в тело Российской империи, укрепить его связи с метрополией и в том числе повысить доходы, получаемые от региона в государственную казну. Что, по его мнению, сделало бы российскую власть здесь более прочной и постоянной.

Формально Ферганская область не подходила под действие временного Положения об управлении Туркестанского края 1867 года, которое распространялось только на Сырдарьинскую и Семиреченскую области. Это открывало здесь для Кауфмана более широкий простор для экспериментов.

Реформы проводили по ряду направлений. Прежде всего вводилась новая система управления. 6 марта вышли приказы об административном устройстве Ферганской области. Вместо прежних 12 бекств были созданы 7 уездов: Кокандский, Маргеланский, Андижанский, Ошский, Чимионский (скоро ликвидированный), Наманганский и Чустский (тоже вскоре расформированный). Центром стал с нуля построенный город Новый Маргелан (позже Скобелев, ныне Фергана), недалеко от старого Маргелана. Первоначально на службу брали местных чиновников, но постепенно их заменили российскими. Весь административный штат создавался из военных. Жители волостных и сельских обществ выбирали на несколько лет старшин, а также народных судей — их утверждали российские власти. Эта система получила название «военно-народное управление», она соединяла в себе элементы чрезвычайного военного режима, который ориентировался на общеимперское законодательство, и местного самоуправления с включением в последнее элементов шариатского и обычного права. Такая схема оставляла за Россией все основные рычаги контроля и администрирования, но в то же время не переиначивала полностью местный уклад жизни, чтобы не вызвать взрыв недовольства мусульманского населения.

Другой важной реформой было упорядочение землевладения и налоговой системы, которые должны были стать прозрачными и контролируемыми российской администрацией и менее зависимыми от местных посредников. Кауфман настаивал на уничтожении привилегий крупных землевладельцев и передаче земли в фактическое пользование крестьянам, правда, признавая в то же время, что вакуфная форма землевладения имела право на существование в ограниченном виде для поддержки религиозных, благотворительных и образовательных учреждений. Вместо прежних местных налогов с фактического урожая (херадж и танап) и с количества скота кочевников (закят), которые сохранялись какое-то время после вхождения Ферганы в состав Российской империи, Кауфман и его советники предложили ввести единый поземельный налог с сельских обществ и налог со скота кочевников с внутренней раскладкой по домохозяйствам. Налог должен был составить 1/10 предполагаемой стоимости урожая и обновляться раз в несколько лет. Эту реформу Кауфман задумал еще в 1873 году в проекте нового положения об управлении Туркестанским краем и явочным образом стал вводить именно в Ферганской области. Такой поземельный налог был ниже почти в два раза прежних кокандских и меньше подвержен произволу сборщиков подати. Доходы и экономическая окупаемость расходов стали постепенно перемещаться в центр споров и интересов российских чиновников.

Одной из мер предотвращения новых волнений были казни и высылки всех потенциальных руководителей. Первым в ссылке в Оренбург оказался Худаяр, который и оттуда продолжал общаться с соотечественниками, а в 1877 году бежал в Хиву, оттуда в афганский Герат, потом, через Бадахшан, перебрался в Индию и далее в Мекку, где пользовался помощью кокандских торговцев и паломников, но в 1884 году, возвращаясь оттуда, умер и был похоронен недалеко от Герата. В ссылке во Владимире оказался также Насриддин с семьей, который только в 1880 году получил разрешение вернуться в Ташкент, где вскоре и умер. Абдурахман-автобачи жил в Екатеринославе, но в 1881 году был освобожден из-под надзора и даже получил чин подполковника милицейского ополчения, но не успел вернуться на родину и в том же году умер на чужбине. Печальная судьба ханства и кокандской элиты стала для Бухары и Хивы неприятным примером того, что могло бы произойти с ними в случае обострения отношений с Российской империей, и это, безусловно, повлияло на последующее поведение правителей двух оставшихся государств-протекторатов.

В 1881 году был убит Александр II, через год умер Кауфман. В 1886 году было издано новое Положение об управлении Туркестанским краем, которое в несколько исправленном виде закрепило реформы первого генерал-губернатора и главного инициатора ликвидации Кокандского ханства. Впрочем, Ферганская долина приподнесла после этого новые сюрпризы Российской империи…