Крах Российской империи в 1917 году привел к радикальным политическим и идеологически-дискурсивным изменениям в российском обществе, что сказалось и на отношении к истории завоевания Центральной Азии. В 1918 году был демонтирован московский памятник Скобелеву, спустя шесть лет город, носивший имя генерала, получил новое название — Фергана. В 1918 году Туркестанская автономная республика стала частью Российской советской федерации, в 1920 году при участии советских войск были свергнуты монархии в Бухаре и Хиве и учреждены советские республики, которые фактически сохранили статус российских сателлитов. В 1920-е годы территория региона была поделена на национальные республики, вошедшие в состав СССР. Основная, равнинная часть Феганской долины оказалась в составе Узбекской Советской Социалистической Республики, окружающие ее горные территории с городом Ош — в составе Киргизской (вначале автономной, а затем и союзного значения) Советской Социалистической Республики, а западная часть долины с городом Ходжент — со временем в Таджикской Советской Социалистической Республике.
В раннесоветский период историю Российской империи было принято описывать марксистскими терминами, в числе которых были «колониальное господство» и «колониальная политика». Сторонников этой трактовки имперской истории принято относить к «школе Покровского», по имени академика Михаила Покровского, который в 1920-е годы занимал ведущие позиции в советской науке и оказывал огромное влияние на взгляды и научную терминологию. Покровский переписал российскую историю как историю колонизации, военных завоеваний и экономического подчинения новых регионов. В книге «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии», изданной в 1923 году, говоря о завоевании Центральной Азии, советский академик писал, что это завоевание не было заменой «дикой тирании туземных ханов и беков гуманным и цивилизованным управлением русских губернаторов». Сокурсник Покровского историк Николай Рожков соглашался с его оценкой:
Колониальная политика передовых капиталистических западно-европейских стран представляла собою одно из наиболее ранних проявлений капиталистического империализма, хотя и там первые ее моменты относятся еще к эпохе торгового капитализма и носят на себе печать хищничества конквистадоров. Несомненно, что и русская политика на Дальнем Востоке и в Средней Азии впоследствии осложнилась буржуазно-капиалистическими мотивами и результатами, стоявшими в очень тесной связи с хищнической финансовой политикой самодержавия, которая лишила массу населения сколько-нибудь значительных покупательных средств, сузила тем самым внутренний рынок и вызвала уродливый русский колониальный империализм с целью приобрести рынки внешние. Но в те десятилетия, которые сейчас привлекают наше внимание, даже этот элементарный буржуазный мотив не проявлял себя сколько-нибудь заметно. Завоевания были просто конквистадорским захватом и хищничеством, из которого лишь впоследствии русская капиталическая буржуазия извлекла выгоду, обратив колонии и в рынки сбыта своих товаров и отчасти также в необходимые для русского капитализма производственные районы.
Рожков при этом добавлял, что по сравнению с колониальной политикой «культурно-капиталистических стран» то, что совершалось в Средней Азии, «было несравненно грубее, элементарнее и распущеннее, чем где бы то ни было».
Новая история завоевания была не просто критикой отдельных ошибок и преступлений, как у Терентьева, но полной деконструкцией имперского нарратива необходимости и героизма.
Антиколониальная идеология поменяла нарратив о Кокандском походе 1875–1876 годов. Одним из самых плодовитых и последовательных авторов этого направления был партийный чиновник и историк Петр Галузо. Он писал, что восстание 1875 года в Коканде изначально было «национально-освободительным движением», так как кокандский правитель был проводником российских интересов, сопротивление завоевателям было ни больше ни меньше «революционной борьбой против русских», которую возглавил вождь восставших Пулатхан, это была «подлинно война» «обороняющегося народа» от «русских хищников». Еще одним примером новой интерпретации стала опубликованная в 1936 году в журнале «Борьба классов» статья Павлова и Рабиновича «Кокандское восстание (1875–1876 гг.)». В их описании российское самодержавие сделало Худаярхана «своим верным вассалом» и позволяло ему безнаказанно грабить страну, что привело к восстанию 1875 года, во главе которого встали выходец из народа Пулатхан и представитель феодальной знати Абдурахман-автобачи. «В борьбе против русских колонизаторов и их ставленника Худаярхана поднялась вся народная масса Кокандского ханства вместе с теми феодалами, которые были недовольны правлением Худаяра и его дружбой с „белым царем“». В ответ на восстание и изгнание Худаярхана Кауфман сформировал «карательный отряд» и, оттесняя повстанцев с российских земель, двинулся к Махраму; повстанческий отряд, «не принимая сражения, отступил к Коканду», но тут Абдурахман увел из столицы «все революционно настроенные части войск», после чего Насриддин сдался и подписал договор с Кауфманом. С октября начинается второй этап восстания, во главе которого встает Пулатхан, он «при Андижане <…> наголову разбил отряд генерал-майора Троцкого». Однако вторая экспедиция в декабре, возглавляемая Скобелевым, «обычными спутниками» походов которого были «жестокость и бесчеловечное истребление туземцев», привела к падению Андижана, после чего Абдурахман «предал своих товарищей» и сдался, а Пулатхан, «оставшийся верным делу восстания», был пойман и казнен. «Кокандское восстание 1875–1876 гг. было наиболее мощным национально-освободительным движением против русского владычества в Средней Азии в XIX веке», подводят итог авторы, основной его движущей силой было крестьянство и беднейшее городское население, но стратегические и тактические ошибки, оборона вместо решительного наступления, отсутствие вооружения и настоящего революционного руководства привели к его поражению. «Свобода, за которую бессознательно и неумело сражались кокандские крестьяне в 1875 г., была завоевана под руководством русского пролетариата в 1917 году», — завершали свою версию истории советские марксисты.
Не все разделяли такую критическую точку зрения. Другой партийный историк Василий Карпыч в работе «К истории завоевания Туркестана российским капитализмом» в 1929 году утверждал, что «завоевание Средней Азии русским капитализмом следует рассматривать не только как нашествие извне, но и как созревший внутренний социально-экономический переворот в Средней Азии». Он рисовал картину упадка региона и нарождения местной торговой буржуазии, «мечтающей о более близком соприкосновении с российским капиталом». «Можно придти к выводу, что навстречу надвигающемуся российскому капитализму наростала в Средней Азии низовая волна, содействовавшая приходу русских в край», — писал автор, в доказательство приводя примеры «добровольной сдачи» и «содействия русскому движению». Карпыч писал, что не следует идеализировать Восток, «самостоятельное замкнутое положение Средней Азии <…> — это как раз и есть наиболее длительный и наиболее мучительный путь развития капитализма в Средней Азии».
«Но ужасы войн?» — задает вопрос историк и сам же, возражая против «азиатофильства», отвечает, что Россия была более прогрессивной, чем Центральная Азия, и уничтожение ею феодальной деспотии принесло пользу, несмотря на все ужасы завоевания. Ссылаясь на Маркса и его рассуждения о прогрессивной роли британского колониализма в Индии, Карпыч настаивал: «Наша задача уяснить те социально-экономические результаты, которые получила Средняя Азия после переворота, а не описание тех мучительных путей, которыми достигнуты они»; «завоевание Средней Азии российским капитализмом оказалось исторически прогрессивным фактором для трудящихся Средней Азии <…> оно явилось могущественным помощником народившемуся местному торговому капитализму». Автор был против того, чтобы «как можно раньше начать родословную революционного движения в Средней Азии» и включать в него «отъявленно-реакционные движения». Вспоминая свержение Худаярхана, Карпыч писал: «И этот дворцовый переворот, совершенный реакционнейшими силами ханства, — духовенством, „учеными“, эмирами — называется революцией?!»
Галузо вступил в дискуссию, обвинил Карпыча в троцкизме, невежестве и колонизаторстве. Он напоминал, что Средняя Азия была завоевана не российским капитализмом, а российским самодержавием, которое отстаивало интересы крепостников-помещиков и торгового капитала, защищало «остатки средневековья», это был военный и феодальный империализм, который не развивал местные народы, а, наоборот, сдерживал их развитие и эксплоатировал ее ресурсы в свою пользу. «Именно тогда, когда, по мнению нашего оппонента, русские совершали революцию в Средней Азии, были законсервированы на многие десятилетия и бухарское, и хивинское ханства», — парировал Галузо рассуждения Карпыча, сравнивая его аргументы с оправданиями царских завоевателей.
Однако начиная с середины 1930-х годов советский режим постепенно отказывался от колониальной интерпретации российской истории. «Школа Покровского» (сам Покровский к тому времени умер) была объявлена антиленинской и вредительской. Одной из главных претензий к ней было очернительство истории России и недооценка прогрессивной роли российского капитализма:
Не видя в России ничего, кроме царя с его одряхлевшими дипломатами, упуская из виду поднимающийся новый класс, ведущий за собой крестьянство и порабощенные народы, — Покровский <…> приходил тем самым к утверждению тезиса об исторической прогрессивности империалистической австро-итало-германской коалиции <…> Ненаучная, антимарксистская историческая концепция Покровского, построенная частью на повторении архаических положений идеологов русского мелкобуржуазного радикализма, частью на некритическом воспроизведении старых русофобских положений западноевропейской буржуазной историографии, является не только ошибочной и вредной теоретически, но и ошибочной и вредной политически.
В середине 1930-х годов была инициирована работа по стандартизации истории СССР. Новой идеологической установкой стал тезис о том, что вхождение разных народов в состав Российской империи было прогрессивным процессом относительно других сценариев их развития под управлением местных феодалов или британских капиталистов. Официальная позиция теперь звучала так: «Факт перехода, скажем, Грузии в конце XVIII столетия под протекторат России <…> рассматривается авторами [Покровским и его учениками], как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени. Авторы не видят, что перед Грузией стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной шахской Персией и султанской Турцией, либо перейти под протекторат России. Они не видят, что вторая перспектива была все же наименьшим злом». Российское завоевание было в такой интерпретации злом, но наименьшим по сравнению с любым другим злом. Эта формула — «наименьшее зло» — стала очень популярной, ее активно использовали отныне в академических текстах, которые были призваны показывать не только минусы завоевания, но и его плюсы.
Данный идеологический сдвиг был внутренне противоречивым, так как не отрицал колониальный характер завоевания, но требовал так или иначе смягчать такого рода характеристики.
Следующий шаг в ревизии истории завоеваний Российской империи был сделан в самом начале 1950-х годов. Историк Милица Нечкина, ученица Покровского, в 1951 году в журнале «Вопросы истории» опубликовала письмо «К вопросу о формуле „наименьшее зло“». В этом письме она критиковала уже и выражение «наименьшее зло». «Любое наименьшее зло есть все же зло», — писала Нечкина. Но, продолжала она, это понятие «не покрывает жизни народа», «Русское революционное движение влекло за собой вперед и движение [остальных] народов, воспитывало лучших борцов-просветителей и революционеров из среды порабощенных народов».
Новая трактовка предполагала более основательный пересмотр всей прежней антиколониальной концепции расширения Российской империи в сторону Центральной Азии. Слово «завоевание», хотя и не было запрещено, было отодвинуто на задний план и заменено более обтекаемым «присоединение» и даже «добровольное присоединение». То есть теперь следовало делать акцент на том, что центральноазиатские народы сами просились в состав империи, а сопротивление оказывали либо правящая антироссийская верхушка, либо обманутые ею некоторые слои населения. Обязательной стала формула «прогрессивные последствия присоединения», что означало перенесение внимания с самого завоевания на последующие события, связанные с позитивными экономическими, социальными и культурными изменениями в центральноазиатском обществе. Проведенная в Ташкенте в 1959 году Объединенная научная сессия, посвященная прогрессивному значению присоединения Средней Азии к России, в которой приняли участие чиновники и ученые из центра и республик Центральной Азии, утвердили эти положения в качестве официальных.
Внедрение в политический и научный язык формулы «добровольное присоединение» привело к тому, что факты, которые в нее не вписывались, фактически исключались. Таджикский академик Зариф Раджабов, выступая на упомянутой сессии с главным докладом, о завоевании Коканда сказал лишь два предложения: «После подавления восстания 1873–1874 гг. и 1875–1876 гг. Кокандское ханство было упразднено» и «От узбекского населения Ферганской области во время существования Кокандского ханства также поступали просьбы о вводе на их землях русского управления». Вся многомесячная история боев, погромов, зачисток была им проигнорирована. Вдобавок к тому кокандское восстание 1875–1876 годов вместо национально-освободительного в докладе было названо «крупным феодально-реакционным движением».
Новую интерпретацию событий в Коканде предложил историк Нафтула Халфин, который в середине 1950-х годов переехал из Ташкента в Москву. В книге «Присоединение Средней Азии к России», изданной в 1965 году, он писал об антифеодальном восстании против Худаярхана и подчеркивал, что Российская империя не имела намерения вмешиваться во внутренние дела ханства. В середине 1875 года феодальная верхушка перешла на сторону восставших, «резко ослабив в нем прогрессивную, народную его сторону», Абдурахман-автобачи и Пулат, который был «руководителем киргизских феодальных элементов», попытались «перевести крестьянское восстание с классовых, антифеодальных путей на религиозно-националистические», провозгласив газзават против России. С этого момента в восстании все большую роль играли «реакционные феодально-религиозные элементы», а «английские агенты» раздували «пламя восстания». Кокандцы объявили войну России, но «кокандские народные массы» отказались «проливать свою кровь за чуждые им цели восстания». Впрочем, и в новой версии осталось место для упоминания о жестокости российских войск; в частности, Халфин писал: «Особенно свирепо и жестоко действовал при этом Меллер-Закомельский — в будущем активный участник кровавой расправы с русскими революционными рабочими и крестьянами в 1905 г.».
Кажется, после этой книги российские историки и вовсе потеряли интерес к завоеванию Центральной Азии. В книге «Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России», изданной в 1984 году в Москве, Нина Киняпина, говоря о завоевании и нахождении региона в составе империи, ни разу не употребила слова «колониализм» и «колониальный», вся работа была выдержана в прогрессистской риторике о том, что Росийская империя принесла в регион умиротворение и прогресс; история военного вторжения, сражений, сопротивления была сведена к нескольким общим фразам.
Впрочем, несмотря на смену идеологии в сторону оправдания действий Российской империи, прежняя антиколониальная составляющая не была полностью дезавуирована и стигматизирована. И в центре не все были согласны с отказом от критики российского колониализма. Заведующий международным отделом и секретарь ЦК КПСС Борис Пономарев в журнале «Коммунист» в 1963 году упомянул «карательные экспедиции Скобелева», а исполнявший обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев в статье «Против антиисторизма» в 1972 году в «Литературной газете» писал о «реакционных умонастроениях» Скобелева и подавлении им «народных выступлений в Средней Азии». Влиятельный московский историк и в прошлом партийный чиновник Анатолий Пясковский в ведущем историческом журнале призывал не приукрашивать деятельность царизма в Центральной Азии и не отрицать «упорную борьбу народов Средней Азии против царской агрессии», не смешивать «захватническую, колонизаторскую политику самодержавия и ту объективно-прогрессивную роль, которую сыграло для народов Средней Азии присоединение их к России». Историки и писатели в самих республиках продолжали воспроизводить риторику «школы Покровского» в своих научных и художественных исследованиях, стараясь при этом сгладить антиколониальные тезисы многочисленными оговорками, намеками и эзоповым языком, пространными рассуждения о дружбе с русским народом и прогрессивном развитии региона в составе империи. При чтении многих таких текстов создается впечатление противоречивости и непоследовательности, которая стала фирменным стилем позднесоветской интеллектуальной жизни.