Надпись на фасаде петербургского Спаса на Крови, кроме «взятия кокандской крепости Махрам», гласит о «вторичном взятии штурмом города Андижан» — как втором по значимости сражении Кокандского похода. Важным оно является потому, что привело к окончанию войны.

К началу зимы Кауфман характеризовал сложившуюся ситуацию таким образом:

Настоящее ненормальное хаотическое состояние в Кокандском ханстве, несомненно, отражается на всем экономическом быте и строе русского Туркестана. Помимо этого условия, продление в нашем ближайшем соседстве подобной анархии и беспорядка, каковые ныне господствуют в Кокандском ханстве, нетерпимо в смысле политическом. Непрекращение с нашей стороны такого состояния в Кокандском ханстве, подрывая наш престиж в Средней Азии, дискредитирует веру всего здешнего населения в нашу силу. Подобный порядок вещей, если бы он почему-либо мог заняться на долгое время, весьма для нас невыгоден.

Хотя российские войска под руководством Скобелева, усиливая репрессии, одерживали одну победу за другой, силы кокандцев и их готовность оказывать сопротивление не иссякали, тем более что некоторые победы значились лишь в отчетах российского командования, но не воспринимались таковыми местными жителями. Кокандцы контролировали ситуацию в своей части Ферганской долины и постепенно налаживали там собственную систему управления, а также совершали набеги на российскую — наманганскую — часть, мешая россиянам установить там полный контроль. Россиянам нужно было что-то делать, чтобы быстрее завершить затянувшуюся войну, не дав возможности кокандцам к лету накопить новые силы и ресурсы. Выходом было новое вторжение в Кокандское ханство и разгром сопротивления в его доме, разгром самого этого дома — чтобы отбить всякую охоту к возмущению.

Российское командование еще в октябре 1875 года замыслило и в ноябре приняло окончательное решение о новом военном походе в Ике-су-арасы (Икки-сув-ораси) — междуречье Нарына и Карадарьи, истоков Сырдарьи, територия которого считалась едва ли не главным центром антироссийского недовольства. В этом восточном районе Ферганской долины сосредотачивались основные поселения и зимовки кочевников-кипчаков, которые составляли костяк армии Абдурахмана-автобачи. Россияне не без оснований полагали, что только полный и демонстративный разгром этого ядра позволит умиротворить остальное — оседлое — ферганское население. Выбор зимнего сезона диктовался тем, что кочевники с семьями не могли убежать в горы и стать недосягаемыми, а значит, зимой им можно было нанести наибольший урон. Кроме того, мороз позволял минимизировать оборонную тактику противника, использующего многочисленные каналы для затопления местности и создания затруднений для передвижения кавалерии и артиллерии. И наконец, россияне подозревали, что с наступлением тепла кокандцы соберут еще больше сил, сумеют накопить оружие и активизируются еще сильнее, чем в октябре-ноябре.

Скобелев представил Кауфману план операции, который включал движение российских войск до городка Узген (расположенный недалеко от Оша), разгром вооруженных сил противника, наложение контрибуции, взятие заложников, разоружение и выдачу главарей восстания, уничтожение селений в случае невыполнения всех условий. Операция должна была продлиться месяц. Кауфман в ответ отметил, что целью не является завоевание всего ханства, и решил сократить сроки и ограничиться территорией Междуречья, чтобы надолго не оставлять Наманганский отдел без основных военных сил; он также отсоветовал брать заложников, мотивируя тем, что содержать их дорого, а само наличие заложников, как показал пример туркмен Хивы в 1873 году, мало влияет на поведение противника. Впрочем, начальник Туркестанского края оставил Скобелеву возможность действовать по обстановке.

Собранная для решающей экспедиции военная группировка, усиленная новым подкреплением, насчитывала 2,8 тысяч человек, включая 1,7 тысячи пехоты и 0,8 тысячи конных казаков, 16 орудий и 8 ракетных станков и при них почти 0,3 тысячи солдат. Это не считая вспомогательной сопровождающей команды джигитов из числа местного населения — Куропаткин упоминает, в частности, две сотни кыргызов под началом манапа Шабдана, а также, как указывал Серебренников, «почетных жителей с прислугой», которые «имели через плечо красные шарфы»; их задачей, видимо, было моральное давление на противника. Скобелев тщательно готовился к операции. Отряд сопровождали «хор музыкантов», подвижной лазарет и обоз в 528 арб с боеприпасами, продовольствием, инженерными инструментами, а также 270 юртами. Особое внимание было уделено артиллерийским припасам, количество которых, по словам Серебренникова, «было рассчитано на упорные военные действия и на возможность обстреливания нескольких городов». Обоз сопровождали 36 арб с торговцами, которые, по установленным расценкам, могли скупать захваченные в походе ценности. Во главе отряда стоял Скобелев, его замом был Меллер-Закомельский, начальником штаба Пичугин. Российская группировка была вдвое больше и основательнее подготовленной, чем войска Троцкого при первом штурме Андижана в начале октября.

В Намангане и Чусте остались между тем небольшие гарнизоны общей численностью около тысячи человек, а в Кураминские предгорья были введены из Ходжента дополнительно пять сотен солдат. Эти силы должны были на время экспедиции Скобелева удерживать тылы и коммуникации Наманганского отдела. Общая войсковая группировка достигла в Ферганской долине, таким образом, почти 4,5 тысячи человек.

Кокандская сторона, по оценкам российской разведки, имела в своем распоряжении около 80 тысяч человек, которые располагались в Маргелане, Андижане, Коканде и других городках и кишлаках. Среди них было 5–6 тысяч профессионалов сарбазов и около 30 тысяч вооруженных ружьями ополченцев. Скобелев опасался, что кокандцы, воспользовавшись движением россиян на восток долины, смогут нанести удар на западе — на Наманган и Кураму, где остались ослабленные отряды россиян. Однако Пулатхан и его советники не решились на такую операцию и главной своей задачей сочли оборону Андижана, который к тому времени превратился в сильно укрепленный город, жители которого были настроены против россиян и готовы к более ожесточенному сопротивлению, чем жители Коканда и Маргелана.

25 декабря экспедиционный корпус выдвинулся из Намангана, на следующий день переправился через Нарын, вступил в междуречье Нарына и Карадарьи и занял главный центр этого района Байток (современный Пайтуг). В Фергане в ту зиму стояли сильные морозы, люди мерзли и не высыпались, постоянно находились в готовности к бою. Скобелев послал Меллер-Закомельского с несколькими сотнями по кишлакам Ики-су-арасы. Противник не решился на сражение в открытом поле, где российское преимущество в вооружении не оставляло ему никаких шансов, и ограничился отдельными нападениями и стычками. В 18-градусный мороз местные жители предпочитали бежать подальше от маршрута движения россиян, многие прятались в ущельях, некоторые направлялись в Андижан, надеясь там за защиту кокандской армии и городских стен. Между тем сами россияне избрали устрашающую стратегию тотальной зачистки, все встречавшиеся им по дороге кишлаки разграблялись — таким образом пополнялся провиант отряда и мотивировались солдаты. После ограбления кишлаки сжигались, чтобы не оставлять в тылу возможные базы для нападений. В частности, пострадали крупные кишлаки Тода, Ходжаабад, Испаскан (ныне Избаскан), Кокан-Кишлак (ныне город Пахтаабад) и многие другие, в том числе родной кишлак Автобачи. Некоторые отдаленные кишлаки не разрушались, но на население накладывалась контрибуция по 1 тилле (золотой монете, чья стоимость была эквивалентна 1,8 рубля) со двора.

Реализовался план тотальной войны, который был принят Скобелевым еще в ноябре. Алексей Куропаткин, участник экспедиции, вспоминал, что «жилища грабились, сжигались, скот отбирался, а иногда, к стыду русского имени, рубили безоружных. Особенно свирепствовал Меллер». Впрочем, кокандцы часто сами сжигали имущество, чтобы оно не досталось завоевателям; тактика выжженной земли теперь работала с обеих сторон. В дневнике будущего военного министра обычный день похода выглядел так:

Первое, что мы увидели, выйдя из бивуака [временный лагерь], был повешенный кипчак, как говорили, пойманный с пикета, вернее же житель одного из соседних кишлаков. Прежде чем повесить, его страшно секли и разбили ему голову. Он висел голый, со спущенными штанами. Мороз был сильный, и снег лежал довольно глубокий. На половине перехода из деревни Каракуль, лежащей справа, вышли все жители с достарханом. Они еще вчера прислали делегацию, и было решено их пощадить. Все же остальные проходимые деревни было приказано арьергарду сжечь. Сзади темной лентой растянувшейся колонны виднелись столбы дыма. Генерал [Скобелев], обратив внимание на общий вид войска и оставляемого им разрушения, нашел, что картина эффектна <…> В этом походе фуражировки имели странное значение: вместе с фуражом и топливом брали все, что попадало под руку — одеяла, ковры, скот, лошади, книги, инструменты. Большей частью жители благоразумно убирались, но кое-где, доверившись силе выносимого достархана, они поплатились. Были пойманы унтер-офицер и много солдат, которые употребляли женщин и рубили иногда безоружных жителей. В Байтоке туземцы были так доверчивы, что первая фуражировка еще застала продавцов пельменей, но затем все разбежались, оставили несколько детей, которые беззащитно бегали с плачем по снегу.

Сам Скобелев позже писал:

Опыт многих моментов <…> меня убедил, что держать войска в порядке, после временно разрешенной баранта, особенно трудно <…> интерес государственный требует возможно поспешного замирения края, возвращения жителей к очередным мирным занятиям <…>. Всю мою служебную практику, я в 3-й раз переживаю периоды огромных народных бедствий зимою, после кровавых поражений: зимою 1876 в Ике-су, январь 1878 между Марицей и Босфором, наконец, теперь[15]; тут помочь нельзя — часть погибнет; утешение, что память об ужасном годе, залог мирного процветания края на очень долго — лучший холодильник для религиозного фанатизма и поэтизирования войны.

Главной своей задачей Скобелев видел военное поражение кипчаков и нанесение им материального и морального ущерба, но, поскольку они уклонились от прямых столкновений, начальник Наманганского отдела решил идти на Андижан, хотя такого пункта не было в первоначальном плане экспедиции.

2 января 1876 года российские войска двинулись дальше, перешли Карадарью и направились к Андижану, здесь построили крепкий мост через широкий и глубокий арык Мусульманкул, позже к ним, после экспедиции по Междуречью, присоединился отряд Меллер-Закомельского и еще позже — подошедшее подкрепление из Намангана. 3-тысячное войско подошло к городу.

В Андижане тем временем скопились от 20 до 30 тысяч вооруженных ополченцев и 5 тысяч сарбазов, 4 тысячи сипаев (профессиональной кавалерии), вооружение готовилось под руководством кашгарцев и одного англичанина (который, правда, был казнен Пулатханом из-за каких-то подозрений), еще около 12 тысяч кокандских всадников расположились возле города. Стены были укреплены, их высота доходила до 3–4 метров, толщина в основании — до 2 метров, сильнее всего был укреплен северный вход в город, откуда россияне наступали осенью, по всему городу были сооружены баррикады, проделаны бойницы в стенах и переходы между домами.

Несколько дней Скобелев, который не хотел повторить свою неудачную октябрьскую атаку, изучал подступы к городу и его внутреннюю планировку. В этом ему помог оренбургский переводчик казах Байтоков, который «собирал и сводил сведения, получаемые от разных туземцев, желавших зарекомендовать себя в глазах начальства, опрашивал пленных, посылал в неприятельский лагерь лазутчиков и своих джигитов и представлял обстоятельные донесения начальнку отряда почти ежедневно». Большую роль сыграл также бывший андижанский пансад Арзикулбек, который указал на господствующие высоты в местности и напомнил об удачной тактике десятилетней давности коканского полководца Алимкула, который штурмовал мятежников в городе с восточной его стороны. Собрав всадников и сделав военный обход с рекогнисцировкой, изучив другие возможные подходы, Скобелев принял решение последовать этому примеру и начать штурм не с севера, где его ждали, а с востока, что давало возможность максимально использовать артиллерию.

Бой в городе с выстроенной обороной улучшал шансы кокандцев по сравнению со сражением в открытом поле. Преимущество в дальнобойности винтовок в скученной застройке минимизируется, кроме того, штурмующие солдаты в поисках противника расходятся маленькими кучками по маленьким улицам, теряется их координация, защитники же могут, используя городскую застройку, окружать нападающих и рассыпаться, не давая возможности штурмующей колонне одержать решительную победу. Первый поход на Андижан в октябре поэтому завершился неудачей, несмотря на то что войска тогда прошли до центра города. Скобелев, однако, выработал другую тактику: сначала интенсивно обстрелять из артиллерии главные пункты города и места скопления противника, овладев стеной, несколькими колоннами продвинуться в центр и занять его, поджигать все постройки, которые находятся в поле зрения движущейся и остановившейся колонны, создать в захваченном центре укрепленный пункт и оттуда продолжать обстрелы города, поджоги и вылазки из крепости, расширяя свою сферу контроля.

Скобелев позже так описывал свое решение:

Под Махрамом создалась формула, можно сказать, безошибочных действий против главного оплота неприятеля — городов. Я это испытал во всех последующих военных действиях и считаю долгом заявить, что наши войска овладели впоследствии Наманганом и Андижаном со столь малыми потерями и так решительно только благодаря впечатлению, вынесенному мною из дела 22-го августа 1875 года. <…> Я пришел к твердому убеждению, что мы дозрели до того, чтобы при целесообразных систематических действиях, при обеспечении отряда орудиями и снарядами в пропорции, далеко превосходящей требования европейской войны, бить неприятеля в Средней Азии наверняка, как в поле, так и в городах, и почти без потерь. Как под Махрамом, в Намангане, под Андижаном и Тюра-Курганом, происходит одно и то же: мы занимаем окружающие высоты артиллериею, громим город и затем занимаем его без всякой потери.

7 января российские войска прошли мимо города и заняли позицию на Ак-Чакмакских высотах (Ат-Чикмас) на восточной окраине Андижана. Горожане тоже готовились к сражению: «Стена была унизана белыми чалмами. Действующий на нервы глухой рев труб, бой барабанов, взвизгивание флейт, выстрелы и крики „ур-ур“, которыми узбеки возбуждаются к битве, сливались в один невообразимый концерт». Скобелев, не давая защитникам города времени лучше оборудовать восточные укрепления, назначил начало штурма на следующий день.

Ранним утром 8 января перед строем был отслужен молебен и началось выдвижение, в городе в это же время возобновился «дикий концерт» громких криков и рева труб. Сначала быстрой атакой были захвачены пригородный кишлак Эскильлик и примыкающий к нему участок двухметровой городской стены, после чего россияне заняли соседнюю территорию, где находилось кладбище Шигаушин (ныне Шиховсин-ата), откуда пушки могли обстреливать прицельно центр города. Начался массированный артиллерийский обстрел города, за все это время было выпущено 500 снарядов. Пока гремела канонада, россияне засыпали рвы, разобрали завалы и разрушили часть городских стен, которые мешали проходу в город. После окончания обстрела три штурмовых колонны, возглавляемых полковниками Меллер-Закомельским, Пичугиным и 29-летним капитаном Михаилом Ионовым (будущий начальник Памирского отряда и военный губернатор Семиреченской области в этом бою заработал орден Святого Георгия 4-й степени), — каждый численностью в несколько сот человек — двинулись по разным городским улицам в сторону небольшой возвышенности Гуль-Тюбе в центре Андижана[16]. Каждая колонна имела проводников, хорошо знавших город, им было обещано по 1000 рублей вознаграждения. На улицах путь преграждали рвы и каналы, баррикады и засеки, стены домов вдоль улиц, мечети и медресе использовались как укрепления. Штурмующих встретили град пуль и постоянные контратаки противника. Колонны плотным огнем подавляли оборону, разбирали завалы, строили проходы, соседние с улицей дома полностью разрушались, «стрелки заходили в сакли и кололи скрывавшегося в них неприятеля», по мере прохождения дома, которые оказывались позади идущих колонн, поджигались, чтобы предотвратить окружение, в скученных местах солдаты шли в штыковые атаки. «Здесь дело разыгрывалось по нотам и всем предоставлена своя доля участия», — писал Терентьев, имея в виду, что каждый офицер имел возможность приписать себе особые заслуги.

К обеду все три колонны вышли на Гуль-Тюбе и заняли ее, туда же, «с распущенными знаменами и с музыкой», подошла резервная четвертая колонна, которой командовал Скобелев. Россияне тут же стали переоборудовать эту высоту в некое подобие укрепления и артиллерийской площадки. Одновременно войска двинулись к урде и базару, где собрались многочисленные толпы кокандцев, и плотным огнем вытеснили их оттуда. Поджигая и грабя дома и магазинчики, россияне вернулись в Гуль-Тюбе, после чего с новой позиции открыли артиллерийский огонь, который продолжался всю вторую половину дня до утра 9 января. Артиллерия сыграла ключевую роль в победе, нанесла большие потери, «произвела сильное нравственное потрясение» и вызвала «почти поголовную панику»; защитники, по словам очевидцев, «потеряли сознательность действий» и неорганизованно отступали под натиском россиян.

Тем временем конница Абдурахмана-автобачи попыталась контратаковать российскую базу на Ак-Чакмакских высотах, но была отбита. Андижан фактически был захвачен, оставалось только зачистить его от единичных сопротивлявшихся людей и групп.

9 января войска двинулись из Гуль-Тюбе в разные части города «для фуражировки». Войсковой старшина барон Штакельберг был «послан собирать мародеров, — писал в дневнике Куропаткин. — Вместо этого Штакельберг изрубил около сотни возвращающихся жителей». Сопротивления уже не было, но так как «жители еще не явились к генералу Скобелеву с изъявлением покорности», вечером артиллерийский огонь по городу был возобновлен и продолжался до утра. 10-го числа россияне полностью переместились из пригорода в сам город, штаб разместился в главной крепости, где был отслужен молебен о победе. 11 января часть войск во главе с Меллер-Закомельским вернулась в Наманган. В этот же день начался сбор с горожан денежной контрибуции в сумме 160 тысяч рублей и фуража для содержания войск. «Тяжелый урок надолго подействовал на Андижан» и послужил «предостережением и другим городам».

Российские войска при штурме, где их встречала, если верить официальным документам, стена пуль, потеряли всего 2 человека убитыми и 7 ранеными. Тогда как, по уверению Скобелева, противник потерял 20 тысяч человек — самое большое число потерь за всю Кокандскую войну. Историк Серебренников объяснял такие огромные жертвы тем, что, кроме военных потерь, бежавших из города жителей застигла морозная зимняя ночь, а «множество семейств погибло под развалинами сакель и от пожара в ямах, в которые они забились». Историк Терентьев, однако, скептически воспринимал сами отчеты с описанием трудностей штурма и количества потерь, он не без оснований подозревал Скобелева, что тот сильно приукрашивал героизм подчиненных ему войск, в том числе потери врага, в расчете на награды и славу, которые затем получал.

Кроме отчетов Скобелева, других источников о событиях в Андиажне сохранилось немного. В немногочисленных воспоминаниях штурм города выглядел не столько как ожесточенный бой, сколько как бойня — стрельба во все стороны, где хоть что-то шевелилось, поджоги, погромы и грабеж. Трионов описывал это так:

Пока мы возились с воротами — раздались выстрелы в крепости. Все встрепенулись, стали строиться и приготовляться к отражению неприятеля, но чрез пробитую щель в воротах увидели, что в городе уже ходят несколько солдат из нашей же колонны и стреляют по убегающим жителям, уносящим свои пожитки. Эти солдаты, наскучив стоять у ворот, спустились в ров и скоро наткнулись на довольно широкое отверстие в нижней части стены <…> и чрез него проникли в крепость, чтобы первая добыча при барантовке (узаконенный обычаем грабеж взятых городов) досталась бы им <…> в это время ворота рухнули и мы спешим въехать в неприятельский город, где нас ждет закуска у Скобелева и назначения, кто к какой награде будет представлен за оказанные нами чудеса храбрости <…> вообще ничто не напоминало, что мы штурмуем неприятельский город. Вскоре вдали кривых улиц и переулков стали мелькать фигуры перебегающих из дома в дом жителей. По ним солдаты на ходу открывали частый и почти всегда безуспешный огонь. На одном из перекрестков мы наткнулись на дряхлую, хромую старуху. Она подошла к нам, что-то крича и махая своим костылем. Ближайший солдат стал в нее прицеливаться, но был остановлен Боголюбовым, сказавшим, что надо убивать жителей только мужеского пола, но его перебил начальник колонны, заявив, что нам некогда разбирать, кто мужчина и кто женщина, и такой разбор лишь поведет к тому, что все сарты оденутся в юбки. Была ли после этого убита старуха, я не помню <…> и запомнил этот случай, то лишь потому, что он произвел глубокое впечатление на одного только что выпущенного из училища офицера подпоручика Энгельгардта, который часто вспоминал о старухе, уверяя, что она была заколота.

По словам Боголюбова, кокандцы объясняли быстрое бегство следующим образом: «Мы хотели драться. Да что же, когда вы, как трусы, вместо того чтобы идти на нас, остановились и стали стрелять издали; мы и ушли». Это было больше похоже не на военную операцию, а на набег. Трионов в своих воспоминаниях называл штурм «резней и грабежом жителей, как месть за неудавшийся первый штурм». Защитники города были деморализованы продолжительной бомбежкой, плотным огнем более скорострельного и дальнобойного российского оружия, тактикой ковровых разрушений и поджогов, поэтому они оказывали лишь очень локальное сопротивление, совсем не в тех масштабах и не с той ожесточенностью, как писал в отчетах Скобелев. В попытках дать хоть какой-то отпор захватчикам и тут же скрыться от снарядов и пуль защитники хаотично передвигались по улицам и затем в спешке покинули город вместе с невооруженными жителями, к которым добавились беженцы из близлежащих сел. Все эти толпы в панике бежали, создавая давки, к южному выходу из города в сторону соседнего городка Ассаке, бывшей резиденции Пулатхана. Боголюбов вспоминал:

Первыми обратились в бегство сарбазы и сипаи; озлобленные жители во многих местах стали их бить. Столпление у заложенных выходов из города было невообразимое. Паника усиливалась беспрестанными известиями о наступлении русских то с той, то с другой стороны. С трудом выбрались наиболее счастливые частью на асскаинскую, южную, дорогу, частью на северную — к Дарье. Множество попряталось в ямах, вырытых во дворах, для имущества. Их ждал ужасный конец, лишь храбрейшие остались ждать русских и дали нам отпор <…>. Всю ночь пылал в разных направлениях несчастный город, озаряя горизонт зловещим заревом. Весь базар и около половины города погибла в пламени. <…> Увлечение боя прошло, и сердце сжималось, слушая рассказы о страшном бедствии жителей г. Андижан в день 8-го января. Кроме потери от артиллерийского огня и от мороза в восемь градусов, внезапно застигнувшего ночью, в поле, семьи беглецов, спасавшихся налегке, множество народу погибло под развалинами домов, в ямах, в которые они забились.