В середине ноября генерал-губернатор Кауфман писал:

Узбекское и таджикское население Коканда и прочих городов и поселений ханства, со времени перехода действующего отряда с левого на правый берег Дарьи и, в особенности, после оставления ханом его столицы и бегства в Ходжент, находясь в возбужденном, взволнованном состоянии и напуганное угрозами господствующего в ханстве многочисленного кочевого его населения, по-видимому, подчинилось временно существующему в ханстве положению вещей; в ожидании дальнейшего разрешения его судьбы, как кажется, оно признает ныне, волею не волею, ханом своим киргиза Пулат-бека, силою навязанного ему кипчаками и киргизами.

Начальник края писал, что такое состояние не может продлиться долго, но каким образом разрешится вопрос — пока неясно, «слишком возбуждены еще умы и взволнованы народные страсти». Возможно, продолжал начальник края, «лучшая, благоразумная часть населения» пригласит обратно законного хана Насриддина, возможно, что последний откажется от власти и предложит россиянам самим выбрать нового хана. Пока же «на нас <…> ложится обязанность для восстановления порядка <…> надломить эту грубую, дикую силу и обуздать ее», имея в виду ферганских кочевников, которые составляли, по его мнению, костяк и движущую силу восставших.

Кауфману вторил Петровский:

C июля месяца сего года по настоящее время, т. е. около пяти месяцев, означенное ханство находится в открытом восстании и несмотря на присутствие в ханстве русских войск и на нанесенные мятежникам неоднократные поражения, восстание нисколько не уменьшается, а напротив того более увеличивается. Кроме того, с самого начала восстания в Кокандском ханстве обнаруживаются по отношению к русским такие смелые враждебные действия, какие едва ли были мыслимы при первоначальном завоевании русскими местностей нынешнего Туркестанского края, когда Кокандское ханство занимало почти в девять раз больше, чем ныне, пространство, и не испытывало на себе тех ударов русского оружия, которые низвели это ханство до его настоящих размеров.

Российская власть окончательно пришла к заключению, что схема протектората больше не работает и необходимо перейти к силовому подавлению всех очагов сопротивления как в самом Наманганском отделе, так и на территории Кокандского ханства. Российские войска в Туркестанском крае в начале декабря получили подкрепление, и Кауфман отдал приказ передислоцировать несколько отрядов в Ферганскую долину для увеличения мощи непрерывно воюющей там армии.

В начале декабря россияне повторили зачистку западных районов Наманганского отдела. На этот раз Чустский и Акджарский отряды были объединены в отдельную группировку, которую возглавил ближайший соратник Скобелева — Меллер-Закомельский. Последний, по словам Серебренникова, «быстро выполнил возложенные на него поручения, причем все, что касается наказания виновных жителей и кишлаков, было исполнено им с суровостью и энергией, напоминавшими ханские времена и заставившими мятежников серьезно призадуматься над своим положением и отказаться от мысли, что безобразия их будут безнаказанными». Российские войска численностью почти 700 стрелков и казаков, в сопровождении артиллерии, переправились на левый берег Сырдарьи, двинулись вдоль реки, по пути громя небольшие отряды кокандцев и поджигая кишлаки и зимовки ферганских кочевников-каракалпаков, которые располагались вблизи переправ и служили базами для кокандских набегов на правый берег.

Карательные экспедиции продолжались в конце ноября и начале декабря в восточных и южных частях Наманганского отдела, включая близлежащие кокандские территории. Здесь Скобелев сам возглавил отряд в тысячу солдат и двинулся в сторону большого кокандского селения Гур-Тюбе[13], где собралась двухтысячная армия Пулатхана то ли для вторжения в Наманган, то ли для обороны от российского вторжения. Переправившись вброд через Сырдарью, отряд двинулся к кишлаку. После артиллерийского огня российская конница — казаки и конные стрелки — атаковала кокандцев и быстро смяла их ряды, вынудив отступить. Действия российских войск были безжалостны. Сохранились воспоминания одного из участников экспедиции, будущего известного востоковеда и туркестанского чиновника Владимира Наливкина. Он писал, критически осмысляя эту историю:

Когда мы обходили кишлак с восточной стороны, перед нами открылась такая картина: под острым углом к нашему магистралу, направляясь к видневшимся вдали песчаным барханам, врассыпную бежали безоружные мужчины, женщины и дети. Дальше, между барханами, виднелось несколько арб, чем-то нагруженных и уходивших по дороге в Токайли и Маргелан.

Скобелев, ехавший в 20–30 шагах перед нашим дивизионом, скомандовал: «Шашки — бой! Марш-марш!» Сотенные командиры приняли команду, и казаки ринулись карьером; а Нил [штабс-капитан артиллерии Нил Николаевич Куропаткин], которого Скобелев не мог не слышать, обернувшись к дивизиону, крикнул: «Не сметь вынимать шашек! Рысью!»

Я так и обомлел. Помню: первое, что шевельнулось внутри меня, это — страх за Нила, которого я любил от всей души. Мы сейчас отстали от Скобелева и от сотенных казаков.

Но так как раньше сотни шли на флангах дивизиона, то на первое время между нами образовался довольно большой интервал, в котором бежал безоружный сарт с ребенком на руках.

Нил первый увидел, что на него несутся два казака, и крикнул мне: «Володька! Скачи! Убьют!»

С криком: «Не смейте трогать! Не смейте трогать!» — я понесся к сарту; но было уже поздно: один из казаков махнул шашкой, и из рук оторопевшего, обезумевшего сарта выпал на землю несчастный 2–3-летний малютка с глубоко рассеченной головой. У сарта, кажется, была рассечена рука. Окровавленный ребенок судорожно вздрогнул и кончился. Сарт дико-блуждающими, расширенными глазами бессмысленно смотрел то на меня, то на ребенка.

Не дай Бог никому пережить такого ужаса, который я пережил в эту минуту. Я чувствовал, что какие-то мурашки ползут у меня по спине и по щекам, и что-то сжимает мне горло, от чего я не могу ни говорить, ни дышать. Я много раз видел убитых и раненых; я видал раньше смерть, но такого ужаса, такой мерзости, такого позора воочию я еще не видал. Для меня это было ново.

Подошел дивизион, и мы пошли дальше. Везде трупы зарубленных или застреленных безоружных мужчин, женщин и детей. Пройдя с полверсты, мы увидели такую картину: под крутым отвесным берегом широкого сухого арыка лежит целый ворох женских и детских трупов; немного в стороне, лицом кверху и с раскинутыми руками, лежал труп, по-видимому, застреленной в грудь молодой красивой сартянки.

Какой ужас! Какой позор! Мы, русские воины, не найдя сколько-нибудь достойного противника, занимаемся зверским избиением женщин и детей!..

Через несколько времени подъехал Мих. Дмитриевич с конвоем. Как ни в чем не бывало, он начал в шутливом тоне сетовать на то, что сегодняшнее «дело» не выгорело, и утешать меня возможностью попасть в «настоящее». Я молчал. Нил, со сдвинутой на затылок шапкой, по обыкновению благодушно улыбался.

Скобелев уехал. Приехал Боголюбов и указал нам место бивуака. Я не выдержал и, обратившись к нему, по-французски, чтобы не поняли нижние чины, сказал: «Какой позор! Зачем вы делаете это!»

Боголюбов ответил мне приблизительно так: «Чего же мне делать? Генерал горячится, зарывается, никого и ничего не слушает».

Кто-то из подвернувшихся офицеров, не помню, кто именно, пояснил дальше: «Теперь у нас это дело самое обыкновенное; „сражение“ устроить не удалось; пышной реляции составить нельзя, ну и вымещаем, на ком не следует».

Скобелев, приказав сжечь Гур-Тюбе и угнать скот, сразу после этого направился с отрядом в сторону Нарына, где у зимовки Ульджибай собралась четырехтысячная, включая сарбазов-пехотинцев, армия Батыр-туры. «Здесь коканцы были подобранный народ, красиво обмундированный в красные куртки, вели себя очень стойко». В этот раз артиллерия не успевала добраться до места боя, поэтому Скобелев отдал приказ наступать, не дожидаясь ее. Российская казачья конница и в этот раз действовала решительно, быстро догнала противника и изрубила. «Неприятель был так расстроен, — писал Серебренников, — что даже не собирал своих убитых, телами которых была усеяна дорога от Ульджибая до Тода». Все встреченные по пути движения кишлаки предавались огню.

Две экспедиции Скобелева и Меллер-Закомельского завершили умиротворение населения Наманганского отдела и прекратили попытки кокандцев поднять местных жителей на новое восстание. Донесения, воспоминания и описания имперских историков не скрывают — даже подчеркивают — жесткость и жестокость, с которой действовали россияне. Вейнберг, который вместе со Скобелевым в июле 1875 года сопровождал Худаярхана из Коканда в Ходжент, писал спустя полтора года в письме петербургскому чиновнику: «По отъезде в прошедшем году, после первой половины похода генерал-губернатора, война была ведена с нашей стороны с крайней жестокостью, сотни и тысячи мирных жителей погибали в пламени своих жилищ; М. Д. Скобелев и барон Меллер-Закомельский, бессердечные эгоисты, не знали границ бесчеловечному обращению с народом». Ему вторил в своих воспоминаниях Наливкин: «Разнузданность нижних чинов никогда не доходила до такой степени, в которой она проявилась в Фергане после Кокандского похода, и большинство приписывало это Скобелеву, бесспорно проявившему в этом походе самое тлетворное влияние на воинскую доблесть и на нравственность не только нижних чинов, но даже и некоторых офицеров его отряда».

Наливкин имел в виду не только неоправданные убийства и разрушения, но и узаконенный грабеж, который генералы и высшие офицеры поощряли для укрепления духа российского солдата. Во время такого рода экспедиций повсеместной стала практика разграбления, что в официальных отчетах называлось «фуражировкой», т. е. изъятием продовольствия для армии, а неофициально — барантой[14]. Наливкин, участник Кокандского похода, так характеризовал ее:

Одной из главнейших отрицательных сторон войны несомненно является то обстоятельство, что война, выворачивая наизнанку весь кодекс этики культурной части человечества, не только допускает, но даже и санкционирует такие деяния, которые в обычное, так называемое «мирное» время, всеми считаются незаконными, позорными, преступными. К числу таких деяний принадлежит, между прочим, грабеж, насильственно, с оружием в руках, присвоение чужой собственности, деяние, получившее в нашем военном обиходе якобы облагороженные названия «реквизиций», «фуражировок» и пр., а у нас в Туркестане долгое время именовавшееся «барантой». На основании того, что мне пришлось лично видеть и пережить, а равно и того, что явствует даже из нашей официальной, казенной военной истории, во многом далекой от истины, я позволю себе утверждать, что все эти реквизиции и фуражировки, бесспорно развращающие войска, лишь в очень редких, исключительных случаях представляются действительно неизбежными и необходимыми. В громадном же большинстве случаев они являются <…> результатом той деморализации, той разнузданности в указанном отношении, которая всегда замечалась в конце каждой кампании.

Скобелеву нужны были быстрые и громкие победы для удовлетворения своих растущих амбиций, поэтому он не жалел себя и не считался с жертвами противника. Современники вспоминают его слова: «Мой принцип таков, что спокойствие в Азии находится в прямом отношении к массе вырезанных там людей». Однако было бы неправильно все сваливать на черты характера и интересы начальника Наманганского отдела и его заместителя. Жестокость была результатом тяжелой ситуации, в которой оказались россияне в Фергане осенью 1875 года. Если в августе и сентябре война напрямую мало затрагивала основную массу населения Ферганской долины и в основном проходила в виде сражений и стычек противостоящих вооруженных сил, то в октябре-ноябре характер боевых действий претерпел изменения. Сопротивление приобрело всеобщий, народный характер. Будучи небольшой группой, постоянно окруженной со всех сторон враждебным — открыто или скрыто — населением, российские военные, имея превосходство в вооружении и организации, выбрали тактику тотального запугивания, репрессий и зачисток не только тех, кто брал в руки оружие и открыто противостоял захватчикам, но и гражданского населения, в котором они видели моральную и социальную поддержку сопротивлению. Как позже писала газета «Голос», «конечно, воевать с ханами или эмирами легче, чем с народными страстями и фанатизированным мусульманским населением <…> Страсти населения всегда возбуждались, народ всегда фанатазировался, и это всегда продолжается до тех пор, пока народ не увидит, что он бит при всех встречах с русскими».

Эту новую тактику емко сформулировал полковник Пичугин в письме Скобелеву:

Как человек военный, т. е. человек, показывающий уже зачатки настоящего военного дарования, которому дай Бог впоследствии развиться, Вы должны понять, что <…> нужна не полиция, не посылка мелких отрядов по указаниям участковых начальников, потому что эти отряды могут погибнуть, а штык, военная диктатура и распоряжение начальника, который бы на известном пространстве имел бы безграничную власть.

Не все в России, даже среди тех, кто воевал в Центральной Азии, поняли и приняли такую тактику. Я привел воспоминания Вейнберга и участника похода Наливкина с негативными характеристиками действий Скобелева. То же самое в своих воспоминаниях писал другой туркестанец, принявший псевдоним Трионов: «В ужасе просыпаюсь мокрый от холодного пота и до рассвета думаю о преимуществах христианства, цивилизации и гуманности, во имя которых мы проделывали все эти зверства в Средней Азии». Отрицательно относился к Скобелеву писатель Салтыков-Щедрин, который однажды произнес целую отповедь молодому писателю, восхвалявшему подвиги «белого генерала»: «Скобелев? Да разве это герой? Да ведь вся его слава дутая и пустая <…> Эка важность какая: лезть драться! Сорви голова, может быть, но не герой. <…> Разве такие герои бывают? Разве в драке геройство? Что пользы для России принес он?» Скобелеву досталось от знаменитого писателя по совокупности его деяний, и Кокандский поход был далеко не последним в этом списке.

Некоторая печальная ирония заключается в том, что за год до описываемых событий Российская империя на международной конференци по кодификации законов и обычаев войны в Брюсселе иницировала принятие декларации, в которой провозглашалась цель ограничить бедствия, приносимые войной гражданскому населению. Реальность брала верх над гуманизмом. Газета «Русский инвалид» писала о приказе «предавать пламени имущество коноводов и главных участников смуты»:

Такая мера, как ни кажется она крутою с европейской точки зрения, в известных случаях необходима. Чтобы этому поверить, надо знать и видеть Среднюю Азию и ту бездонную глубь нравственного запустения, в которую ее засосал исламизм, этот двенадцативековый враг человечества <…>. Вот почему, в случае проявления наружу враждебного настроения нам и в населении, недостаточно рассеять одни только вооруженные скопища жителей, а необходимо нанести им чувствительное наказание уничтожением или разорением имущества наиболее упорствующих в неприязненных действиях против нас.

Добавлю, что война ложилась двойным бременем на местных жителей, поскольку, помимо грабежей, контрибуций и погромов со стороны россиян они несли потери и от действий кокандских войск. Кокандцы без колебаний применяли репрессии к тем, кто сотрудничал с россиянами или колебался между враждебными лагерями. Пулатхан особенно усердствовал в насаждении насилия и страха как способа управления и контроля. Кроме того, кокандские войска тоже нуждались в продуктах и припасах, поэтому собирали с местного населения своеобразную дань для борьбы с завоевателями. Среди кокандцев тоже были желающие, воспользовавшись хаосом, пограбить и понасильничать. Продолжавшиеся и ужесточавшиеся военные действия приводили к повсеместному разорению и отчаянию, усиливали не только противоречия между завоевателями и местным населением, но и между разными — внутри последнего — группами, которые пытались либо поживиться за счет соотечественников, либо защититься от них.