Жертв с российской стороны за всю, начиная с августа и закачивая февралем, Кокандскую кампанию, несмотря на ее длительность и ожесточенность, было совсем немного. По подсчетам газеты «Голос», погибших и раненых солдат и офицеров было 242 человека, считая потери в Верхнем Зеравшане, против многих тысяч — которых никто точно не подсчитывал — кокандцев, что говорит об огромном превосходстве военной тактики и вооружения россиян. Гражданских погибших жертв среди россиян были, судя по всему, вовсе единицы, так как боевые действия шли на нероссийской территории или с очень незначительным неместным населением. Эти цифры, правда, не учитывают погибших мусульман — джигитов, набранных в российские войска, которые тоже участвовали в боевых действиях.

Создать на примере этих жертв убедительный образ кровожадных «фанатиков», алчущих убить всех русских, было затруднительно. Кроме того, небольшое количество жертв создавало иллюзию легкости доставшейся победы и принижало, соответственно, ее значение в глазах российской элиты. Все это заставляло участников и свидетелей похода на Коканд, прежде всего Скобелева, руководившего военными действиями на последних этапах завоевания, искать примеры и риторические приемы, чтобы поднять престиж военной кампании, а значит, собственную роль как победителя. Таких примеров, повторявшихся из одной российской публикации в другую, было несколько.

Наиболее часто упоминаемыми являются две попытки героизации российских жертв Кокандской кампании. Первая связана с событиями августа 1875 года, когда кокандцы, преследуя убегавшего Худаярхана, вторглись на территорию Туркестанского генерал-губернаторства и устроили там погромы на трех почтовых станциях и одном стекольном заводе. Одним из таких мест была, в частности, почтовая станция Мурза-Рабат на дороге из Ходжента в Ташкент. На ней служил смотрителем-старостой отставной солдат Степан Яковлев. Казахи, которые работали ямщиками, узнав о приближении кокандцев, покинули станцию, Яковлев же остался и решил в одиночку ее защищать. Он забаррикадировал ворота небольшой старинной крепости, влез на башню и встретил нападавших огнем нескольких ружей, которые были в его распоряжении. Переговоры и попытки штурма закончились для кокандцев неудачей, солдат, имея хорошую оборону и дальнобойное оружие, успешно отбивался и не сдавался. Кокандцы в итоге подожгли крепость, Яковлев в отчаянии бросился на них и был зарублен, а его голову в качестве трофея нападавшие забрали с собой. На месте, где было захоронено тело, позже была установлена плита, на которой значилось: «Убит шайкою кокандцев, защищая Мурза-Рабатскую почтовую станцию 6 августа 1875 года. Доблестному туркестанскому воину на память».

В первых описаниях боевых действий с Кокандом, предназначенных для широкой российской публики, лишь мимоходом, без имен, упоминалось о сожженной станции и зарезанном старосте. О подробностях боя мало что известно. Россияне обнаружили тело обезглавленного погибшего и следы перестрелки — дальше оставалось только домысливать, что произошло. «Тайной остались подробности страшной драмы, происходившей в этом месте», писал корреспондент газеты «Биржевые ведомости» в августе 1875 года. Но спустя несколько десятилетий этот эпизод, украшенный художественными, явно выдуманными — свидетелей же этой стычки не было — подробностями, был описан историком Терентьевым в его книге «Завоевание Средней Азии» и популярным путешественником и писателем Евгением Марковым в очерках «Россия в Средней Азии». Марков писал, в частности: «Эта гомерическая битва одного русского воина с целым отрядом азиатов, эта непоколебимая верность своему долгу и присяге — заслуживает увековечивания на страницах истории рядом с самыми славными подвигами русского патриотизма».

Еще один писатель-путешественник генерал Дмитрий Логофет, который служил в пограничных войсках в Туркестанском крае и писал много популярных текстов о Центральной Азии, упомянул о Яковлеве в двух своих работах. В одной — статье с очерком о Фергане от 1912 года — он рассказал о встрече и беседе со стариком-кыргызом, который будто бы сам участвовал в нападении на Мурза-Рабат. В этом рассказе Яковлев два дня и две ночи отстреливался от нападавших, а в конце, когда здание было подожжено, «как шайтан, весь черный от дыма, выскочил <…> из огня и, размахивая своею винтовкою, как дубиной, кинулся на нас, убивая каждого <…> а когда потом отрубленную голову уруса выставили на копье, то все от нее отворачивались — очень уж страшно смотрели мертвые глаза». «Имя Степана Яковлева — почетное имя, — подытожил писатель. — Сумел исполнить свой долг до конца и умер такою прекрасною смертью». «Да, тюря (господин), это верно — хорошо умер, — подтвердил старик, — Так всегда батыри умирают и у нас. А урусы храбрые люди — умеют умирать». Старик, скорее всего, был выдуманным художественным приемом, чтобы вложить в уста побежденных хвалу российскому солдату и таким образом ответить на немой вопрос, за что Яковлев умер в далекой Центральной Азии.

Спустя два года, в начале Первой мировой войны, Логофет издал в серии «Солдатская библиотека» отдельную брошюру «Защита Мурза-Рабата». В ней событие на станции было вставлено в небольшой рассказ о необходимости завоевания Центральной Азии, откуда шайки нападали на россиян, грабили их и уводили в плен. Нападение кокандцев на российскую территорию в августе 1875 года автор описывал как грозное мусульманское нашествие с многочисленными убийствами, грабежами, поджогами и «опустошением», «мирные хлобопашцы бросали свои поля и уходили искать защиты у русских». На этот раз Логофет обошелся без ссылок на псевдосвидетелей. Разукрашенный описанием природы и выдуманными диалогами текст рисовал с вымышленными подробностями смерть Яковлева как подвиг, когда, «как матерый волк, огрызывающийся на собак, старик окружил себя трупами убитых им врагов». Брошюра заканчивалась словословием: «„Вечная память храброму“. Как будто выстукивают крупные капли дождя, падая на землю. „Вечная слава“ <…> шепчет ласково вечерний ветерок <…> „Вечная слава и вечная память“ <…> щебечут птицы».

Вторая героическая история стала еще более известной. В столичной газете «Русский инвалид» 27 апреля 1876 года появилась заметка «О геройской смерти унтер-офицера Данилова». В ней речь шла о событии, которое случилось пятью месяцами раньше, в ноябре предыдущего года. Часть обоза, который вез военное снаряжение в Наманган, была захвачена людьми Пулатхана, а сопровождавший его каптенармус (завхоз) Фома Данилов взят в плен и отвезен в Маргелан, где в тот момент находилась резиденция самозванного правителя, там и был убит. После завершения боевых действий в начале 1876 года Скобелев дал указание произвести расследование обстоятельств гибели российского воина. Выяснилось, что на площади перед крепостью Абдумумин, ближайший сподвижник Пулатхана, несколько раз «предлагал Данилову <…> перейти в мусульманство, обещая за это богатства и хорошие должности и угрожая, в противном случае, расстрелянием». Унтер-офицер отверг эти призывы: «В какой вере родился, в такой и умру; я своему Царю дал клятву не изменять, и буду Ему верен <…> напрасно вы, собаки, надрываетесь, ничего с меня не возьмете, а хотите убить, так убейте». Данилова раздели и привязали к арбе, он перекрестился, «насколько позволяли ему нетуго связанные руки», и поднял глаза к небу, расстрельная команда сделал залп, но только смертельно ранила пленника, он был живой еще около часа. «Смерть Данилова, — утверждал автор заметки, — произвела глубокое впечатление на присутствовавших: народ, расходясь, говорил, что „русский солдат умер, как батыр“». И в этом случае понадобилась оценка местных жителей. О результатах расследования и геройской смерти Данилова было объявлено в приказе по туркестанским войскам и передано губернатору Самары, откуда был родом солдат, «для объявления обществу и родным покойного, после которого осталась вдова».

Маленькая заметка изобиловала явно выдуманными деталями, которые должны были подчеркнуть героизм захваченного в плен солдата. Были ли эти детали добавлены анонимным автором или жители Маргелана сами их придумали, чтобы угодить российским дознавателям, — теперь уже не установить. Очевидно, тем не менее, что публикация добавляла к информации об успешных боевых подвигах российской армии эмоциональную и даже религиозную ноту. Ссылка на стойкость в вере и верность клятве вплоть до готовности принять смерть представляла завоевание Коканда как исполнение религиозного долга и клятвы царю.

Эта нота дальше получила развитие. В том же 1876 году бывший военный, а до этого революционер, сосланный в Туркестан в ссылку, будущий геолог, исследовавший Центральную Азию и другие регионы империи, известный также как автор целого ряда полудокументальных сочинений о завоевании региона Дмитрий Иванов написал и издал в Санкт-Петербурге небольшую брошюру о гибели Данилова. В ней он, используя простонародный язык, рассказал кратко историю покорения Кокандского ханства. Он начал с того, что местное восстание имело антироссийский характер, его зачинщики еще в августе якобы провозгласили: «Тот, кто убьет русского — будет в раю Магомета! Кто отрежет три русских головы — будет сидеть рядом с пророком! Кто посадит пять русских голов на кол — тот будет есть и пить из одной чаши с великим посланником Аллаха! Вставайте, правоверные, точите ваши сабли, заряжайте ваши ружья, седлайте ваших коней! Смерть всем русским! Смерть всем неверным! Так учит великий пророк!» Рассказ должен был убедить простого читателя, что кокандцы из религиозной ненависти первыми напали на россиян, стали захватывать их в плен и убивать, поэтому российские войска вынуждены были сначала отразить атаки нападавших, а потом наказать бунтовщиков, «чтобы они надолго запомнили, что значит врываться на чужую землю и подымать войну ни с того, ни с чего». Так автор рассказа объяснял, почему пришлось вторгнуться в Ферганскую долину — вовсе не для того, чтобы захватить новые земли и получить контрибуцию, а исключительно для собственной защиты.

Эпизод с Даниловым поддерживал эту интерпретацию. Иванов превратил крошечную газетную заметку в полноценное художественное повествование, с описанием местности, погоды, городов и быта местных жителей, а также с подробными диалогами и размышлениями участников событий. Вся эта насыщенная эпитетами картина еще больше оживляла сцену противостояния на площади Маргелана и усиливала ее эмоциональное восприятие. В рассказе появились и кокандцы, или «волки», как их назвал автор, — Курдайка и Мурадка, которые думали исключительно о грабежах и «белых девках» и подчинялись «атаману всей этой сволочи». Они захватили Данилова и привезли его в Маргелан, где русского пленного с улюлюканьем встретила толпа зевак. Курдайку и Мурадку сменил «самый заклятый магометанин, свирепый грабитель и разрушитель» Абдумумин, реальное лицо, но столь же неприглядное, мечтающий о том, чтобы грабить и резать «непокорных и мирных жителей».

И вот опять на площади стояли друг перед другом два человека, на которых смотрели все глаза. Один — седой старик, одетый в золото и бархат, со сложенными руками на сабле, надутый и свирепый. Другой — несчастный пленный, в старой солдатской сермяге, со скрученными назад руками, спокойный и серьезный. Один — кровожадный монгол и магометанин, другой — простой российский человек и христианин.

Стойкость и героическая гибель Данилова, которая произвела впечатление даже на зрителей казни, символизировала победу русского и православного духа. Рассказ бывшего революционера Иванова завершался теперь уже заслуженной казнью Пулатхана и Абдумумина и присоединением Ферганской долины к Российской империи.

Но сделал эту историю общероссийской Федор Достоевский. В его «Дневнике писателя» в январе 1877 года появились несколько страничек рассказа, озаглавленного «Фома Данилов, замученный русский герой». Автор «Преступления и наказания» сослался на заметку в «Русском инвалиде» и посетовал, что из-за событий в Сербии, где в 1876 году стала разгораться новая балканская война, об этом подвиге успели позабыть. Между тем, продолжал писатель, «в народе, конечно, эта великая смерть не забудется; этот герой принял муки за Христа и есть великий русский». Для Достоевского не столь интересной была малоизвестная и почти забытая к тому времени история завоевания Кокандского ханства, для него было важно показать, как «этот темный безвестный Туркестанского батальона солдат», «один из самых обыкновенных и неприметных экземпляров народа русского» стал эмблемой России и «ее подлинным образом». В мученической смерти Данилова, его готовности принять «жесточайшие азиатские муки» он увидел великую идею христианского подвижничества, вспомнив при этом первых христиан и первых крестоносцев, идею, которая разрушала «интеллигенто-европействующее» критическое отношение к народу как источнику косности, цинизма, разврата и безобразия и демонстрировала народную нравственную силу, стоящую выше идей его оппонентов-западников. Эту свою мысль Достоевский позже вложил в дискуссию об отречении от христианства, не называя, правда, имени Данилова, между Смердяковым и Федором Павловичем в новом великом романе «Братья Карамазовы».

История казни Фомы Данилова, хоть и основывается на некоем реальном событии, остается в плену многочисленных художественных и философских, как в случае с Достоевским, переработок. В версии военного историка Терентьева, опубликованной спустя четверть века, на маргеланской площади перед резиденцией Пулатхана Данилов был не один, там находилась целая группа пленных, в том числе захваченные еще в октябре (хотя, по другим сведениям, они тогда же и погибли) на пути из Ходжента в Наманган штабс-капитан Святополк-Мирский и сотник Кузьмин, их «просто зарезали», Фому же, который «резко возражал», подвергли пыткам: «отрубали по суставу каждого пальца, вырезали из спины ремни, поджаривали на угольях». Такую версию событий затем в художественном виде отобразил писатель Логофет в отдельной брошюре «Верные до смерти». Это сообщение, с одной стороны, добавляет трагизма в произошедшее, но с другой — намекает, что героем следует считать не одного Данилова. Более поздние исторические исследования установили, что Фоме было 29 лет и настоящая его фамилия Лотарев, а Данилов — отчество, то есть он Данилов сын. Есть разногласия и в дате казни — 21 или 23 ноября.

Обе истории имеют схожие черты: в них действующими лицами являются простые солдаты, Яковлев был отставником, Данилов — унтер-офицером; и тот, и другой не нападали, а защищались от нападавших, и даже формально находились на «русской земле»; наконец, оба отказались сдаться и перейти на сторону противника, приняв мученическую смерть во имя военного долга, присяги и своей веры; оба рассказа сопровождались вполне ориенталистским противопоставлением «азиатской кровожадности» и русского самопожертвования. Эти черты, художественно дописанные и приукрашенные разными литераторами, призваны были вызвать сочувствие у массового неискушенного читателя и тем самым служить оправданием и даже рекламой завоевания Коканда как справедливого и необходимого возмездия.

Повествование о трагической гибели Степана Яковлева и Фомы Данилова отчасти привело к задуманному результату, эти истории стали известны в столице и какое-то время занимали умы российской публики. Однако, несмотря на участие в них Скобелева, Достоевского, Маркова, других писателей и историков, недостаток информации о произошедшем, а главное — плохое понимание необходимости завоевания далекой и чужой Центральной Азии не довели эти два примера до такой степени популярности, которая позволила бы причислить Степана Яковлева и Фому Данилова к общеизвестному пантеону российских героев.