Военные победы российской армии в кампаниях 1860–1870-х годов выглядели впечатляющими и вместе с тем вызывали удивление современников. Писатель и художник Николай Каразин, который сам нередко сопровождал туркестанские походы, писал в «Ниве» в 1874 году: «Мы читаем известие о каком-нибудь сражении, где русский отряд численностью в 10–12 рот, т. е. около полуторы тысячи человек, наносит окончательное поражение тридцатитысячным массам неприятеля. Недоумение наше растет еще более, когда мы узнаем, что потеря наша ограничивается каким-нибудь десятком жертв — неприятель же „усеивает степь своими телами“. Что же это такое?»

Самое первое объяснение такому соотношению потерь и, соответственно, возможности небольшим числом наносить оглушительное поражение столь численно превосходящему противнику состоит в том, что последние на порядки отставали в военной организации и вооружении.

Кокандская армия, которая противостояла россиянам, состояла из регулярной и иррегулярной частей. Регулярное, или профессиональное, войско насчитывало накануне российского вторжения в общей сложности до 30 тысяч человек, но в боях одновременно принимали участие обычно 5–6 тысяч. Войско состояло из конницы (сипаи), пехоты и отдельных подразделений (тупчи), которые обслуживали артиллерию. Костяк пехоты составляли сарбазы, которые имели характерную униформу красного цвета и набирались из наемников, бывших рабов и искателей приключений и легкой добычи, желавших сделать быструю военную карьеру. Кандидаты в профессиональную армию отбирались не по признаку родства или землячества, поэтому их лояльность основывалась на строгой армейской дисциплине, подчиненности и зависимости. Число сарбазов в последнее правление Худаярхана достигало 12 тысяч человек, они были вооружены огнестрельным оружием и получали зарплату из государственной казны или в виде части налогов с определенных обрабатываемых земельных участков. Регулярные войска проходили боевую подготовку, их обучением занимались специально нанятые индийские, османские и российские военные, знакомые с европейскими военными стандартами. Конников старались набирать из зажиточных семей (байбача), которые могли сами обеспечить снаряжение и лошадей, они несли при хане и при беках постоянную службу либо — наподобие российских казаков — временную. Командный состав включал в себя тысячников (мингбаши), пятисотников (пансад), сотников (юзбаши), во главе армии назначался командующий (амири-лашкар).

Во время масштабных военных действий кокандские войска дополнительно комплектовались за счет мобилизации обычных жителей (кара-калтак, буквально «черная палка»). Численность таких иррегулярных войск могла составлять несколько десятков тысяч человек, но ее организованность и боевая мощь была намного ниже, чем у профессиональных военных. Основную массу ополченцев составляла кавалерия, набранная из числа кипчаков, кыргызов, других кочевых и полукочевых групп. Подразделения ополченцев формировались по родовому и земляческому принципу, во главе стояла родовая или местная знать. Ополченцы прежде всего подчинялись своим командирам и, следуя их решениям, выполняли или не выполняли приказы командующего всей армией. Худаярхан попытался ввести всеобщую воинскую повинность, но обязательная служба вызвала недовольство у местных жителей и не стала работающим механизмом, к тому же у государства не было достаточных средств для содержания такой массовой армии.

Один участник Кокандского похода так характеризовал ополченцев:

В поле приходится иметь дело обыкновенно с неприятелем, по численности в десятки, иногда в сотни раз превосходящим численность наших отрядов; но дело в том, что эти массы не имеют не только правильной, а в большинстве случаев и никакой организации, — это просто скопища, где чуть ли ни каждый действует по собственному усмотрению или точнее произволу <…> единственное, что связывает эти массы и что въелось в плоть и кровь, если не каждого, то во всяком случае большинства, это слепой фанатизм и родовая наследственная ненависть к русским, пружина в своем роде очень сильная и достаточная, чтобы привести в движение целые тысячи, десятки тысяч, но далее этого ее значение не распространяется; она не может заменить отсутствие знаний, активной храбрости, сознания необходимости единства действий.

Вооружение кокандских войск было сильно устаревшим по европейским меркам: тяжелые длинноствольные ружья на подпорке (фальконет), легкие ружья с подставкой (мултук), легкие короткие карабины без подставки — были фитильными, заряжались медленно, имели очень короткую, чуть больше 100 метров, прицельность стрельбы. Небольшое количество более современных кремневых и ударных ружей, которые были в распоряжении отдельных сарбазов, находились, по свидетельству военных специалистов, в непригодном состоянии и не исполняли всех своих функций. Как писал российский свидетель после боя под Махрамом, «я перебрал до 12-ти ружей и ни одного не нашел порядочного». В распоряжении кокандцев находилось сравнительно большее (называют цифру 150) количество пушек, но и их возможности были ограниченными: эти устаревшие гладкоствольные образцы стреляли неприцельно, недалеко и не разрывными снарядами, а целыми ядрами, которые приносили незначительный урон, да и подготовка самих артиллеристов была невысокого уровня. Как писал российский военный специалист, оценивая кокандскую артиллерию, «в Средней Азии у туземцев до сих пор еще не было да и нет полевой артиллерии в прямом значении этого слова <…> у них существуют пушки, есть артиллерия, но такая, которая, если и имеет значение, то только на месте, в укреплении, городе, крепости, но никак не в поле, где она ныне равняется нулю».

Юджин Скайлер, посетивший Кокандское ханство в 1873 году, описывал кокандскую армию, какой он ее увидел:

В Коканде около 12 000 солдат, все они находятся под очень слабой дисциплиной. В ротах, которые я видел, едва ли находилось два человека, одетых одинаково или вооруженных одинаково. У некоторых были палки, некоторые винтовки или кремневые мушкеты, или, чаще всего, фитиль, в то время как у других не было ничего, кроме местной дубинки, круглая латунная головка которой крепилась на шарнире. Офицеры, помимо поясов и мечей, имели жезлы командования. Некоторые солдаты были в национальной одежде, некоторые носили смесь национальной и европейской, но обычная форма, похоже, состояла из свободного пиджака и брюк, цвет которых, по-видимому, выбирался на усмотрение владельца, а количество и расположение пуговиц также оставались на его вкус. Все пуговицы были европейскими, и для хана было мало более приемлемых подарков, чем набор пуговиц. Многие были простыми, но большинство из них представляли собой старые российские военные пуговицы, немало из которых [в действительности]были французскими, немецкими и даже английскими, которые, вероятно, пришли из Индии. Слова командования показали, что некоторые из инструкторов прошли обучение в Индии, а другие — в России.

В Кокандское ханство в 1875 году вторглась армия, составлявшая примерно девятую часть всех российских войск, дислоцированных в Туркестанском крае, остальные располагались на других территориях для предотвращения возможных вторжений соседних государств или возможных волнений внутри генерал-губернаторства. В начале похода 4,5-тысячная армия состояла из линейных и стрелковых батальонов, саперов, кавалерии, дивизионов пешей, конной и ракетной батарей с 20 орудиями и 8 ракетными станками. В течение полугода эта армия то уменьшалась в численности, то опять увеличивалась. В полном своем составе она принимала участие лишь в сражении при Махраме, в остальных боях участвовали отдельные группировки различной численности — от полутысячи до двух тысяч человек, наиболее крупные сражения были в октябре в Намангане и в январе в Андижане, где были задействованы до 3–3,5 тысяч личного состава.

Регулярную российскую армию сопровождали иррегулярные наемники — джигиты, набранные среди местного населения. Их численность могла доходить до тысячи человек. Боголюбов писал об их предназначении:

Так называемые туземцы разных национальностей — сарты, киргизы, каракиргизы, даже казанские татары, служащие нам добровольно за известную плату (20 рублей в месяц с лошадью), но еще более в надежде добычи. Служба джигитов, большею частию весьма плохо вооруженных, была очень полезна для отряда. Они были отличными проводниками: проехав раз по какому-либо месту, они уже не ошибались в дороге, каковое качество нам, русским, не было присуще. Джигитов посылали поодиночке с донесениями и приказами там, где не рисковали отделять даже сильные казачьи команды. Этот прием исходил из того принципа, что ни в каком случае не следует давать неприятелю возможноости одержать над русскими хотя бы малейшего успеха, который мог бы поднять его дух, а также потеря джигита была для нас не столь чувствительна, как потеря казака и не компрометировала наших регулярных войск. В полевых делах джигиты посылались кучею вперед для розыскания неприятеля; в горах им нередко приходилось выдерживать первый залп. Часто на партию джигитов возлагали отдельные поручения, где они действовали совсем без нашей поддержки. Так, например, джигитской партией позже был разбит окончательно и потом захвачен Пулатхан. В коканскую войну джигитам сильно доставалось; кроме большой потери отдельных джигитов, во время военных действий почти целиком уничтожены были в горах две партии, человек по 30. На наших джигитах, между прочим, мы отлично убедились, что у туземцев разных наименований нет недостатка в храбрости, а кара-киргизы и киргизы совсем молодцы, способные к высокому военному развитию. Не раз были мы свидетелями большого мужества, которое выказываи в наших рядах туземцы, незадолго до того пришедшие к нам из разбитых перед тем ополчений. Служба джигитов к тому же нам выгодна тем, что очень дешево обходится.

Впрочем, джигиты и сами часто становились жертвами экзекуций и даже расстрелов при любых подозрениях в измене.

Основными боевыми подразделениями российских войск были роты, формально около 200 человек, но на практике в среднем 170–180 рядовых и унтер-офицеров, две роты объединялись в батальон. Казаки делились на сотни, которые тоже были на практике меньше — 70–80 конников. Для отдельных операций выделялись небольшие дивизионы. Армия имела строгую иерархию: генералы от инфантерии и генерал-лейтенанты командовали целым направлением, генерал-майоры обычно командовали большими группировками, полковники — несколькими ротами, майоры (или войсковые старшины) — отдельными ротами, капитаны (или есаулы) и штабс-капитаны (сотники) — дивизионами. Все военные — от рядового до генерала — изучали и использовали разнообразные тактические приемы в боевых действиях. Строгая система подчинения была важным условием успеха. Как писал военный статистик Лев Костенко, «в войнах с среднеазиатцами всякое оружие в руках европейски-дисциплинированного солдата будет хорошо. Туземные же войска, если бы даже были вооружены самыми совершеннейшими ружьями в мире, то и тогда ничего не могли бы поделать с своими европейскими противниками, так как у них не достает главного — дисциплины». Российские войска, помимо собственно боевых частей, имели вспомогательные отряды, которые могли производить инженерные работы, заниматься ранеными, готовить еду, были обеспечены вспомогательными инструментами, одеждой, продуктами, что позволяло им решать разнообразные задачи и действовать автономно в любых условиях.

Соотношение сил россиян и кокандцев могло в среднем составлять 1 : 1–2 (по числу солдатов) или 1 : 10 (по общему числу войск, включая ополченцев), хотя, конечно, эти цифры могли сильно варьироваться от сражения к сражению. Таким образом, если брать только более-менее обученных и достаточно вооруженных кокандских солдат, разница в силах была не такой уж значительной в их пользу. Причем если погибшего подготовленного сарбаза уже нельзя было никем заменить, то туркестанские войска имели резервы и выбытие одних солдат в случае их гибели, ранения или усталости могло компенсироваться постоянной ротацией. Ранения хотя и наносили урон войскам, рассматривались нередко как знак доблести и средство получить награды: Куропаткин писал в походных дневниках, что офицерам «не нравилось», если в бою не оказалось раненых.

Если разница в общей численности была в пользу кокандцев, то разница в вооружении — в пользу россиян. Стрелковые части имели нарезные дальнобойные и скорострельные винтовки Бердана (берданки), Крнка (Карля) и 6-линейные виновки с дальностью прицельной стрельбы около 1000 м. Как писал Каразин, «поставьте теперь против этого <…> [кокандского] оружия, как бы оно ни было многочисленно, несколько десятков „берданок“, стреляющих чуть ли не на версту и посылающих пули одна за другою — по тридцати штук в минуту — и вам ясны будут результаты [потерь], кажущиеся с первого взгляда невероятными». Четырех- и девятифунтовые пушки, хотя их вначале было почти на порядок меньше кокандской артиллерии, также превосходили ее по дальности (от 2 до 5 тысяч метров), точности и поражающему эффекту стрельбы — гранатами, картечью-шрапнелью и зажигательными снарядами. Ракеты не наносили большой урон противнику, но своими шипящими звуками и разрывами производили сильное замешательство среди кокандцев, поэтому россияне часто их использовали для эмоционального давления. Если потери вооружения и боеприпасов кокандцы не могли быстро восполнить новыми поступлениями, то российская армия имела налаженное производство и могла регулярно поставлять вооюющей группировке необходимые припасы.

«Дальность и меткость нашего пехотного оружия, — писал Костенко, — держит, в полевых делах, нашего туркестанского солдата постоянно вне сферы поражаемости фитильного ружья туземца, вследствие чего потери наши в полевых делах с среднеазиатцами всегда крайне ничтожны». Другими словами, россияне имели возможность держаться на безопасном недосягаемом расстоянии от кокандцев и при этом наносить им колоссальный и невосполнимый урон, заставляя их отступать и рассеиваться и внося хаос в их ряды.

Вот как описывал в своих воспоминаниях участник похода, взявший псевдоним Трионов, типичные действия натренированных в конных играх[12] кочевников-ополченцев, не имевших огнестрельного оружия:

Окруживших нас всадников было человек сорок. Они разделились на группы по четыре человека в каждой и ездили по кругу взад и вперед, держась от нас на расстоянии револьверного выстрела. Одна из групп неслась на нас в атаку с визгом, гиком и потрясая копьями. Мы поворачивались лицом к атакующим, взводили курки своих револьверов и ожидали момента, когда атакующие подскачут к нам на расстоянии верного выстрела; но они, не доезжая до нас шагов на 200, круто поворачивали в стороны и рассыпавшись ускакивали в одиночку назад; мы же посылали им вдогонку пару безвредных для них выстрелов, а в это время сзади на нас, но уже молча, другая группа и тоже от нас не далее 200 шагов. Пока мы стреляли по этой второй группе, новые две неслись на нас и справа и слева, а первая рассыпавшаяся группа уже собралась и готовится возобновить атаку. Это обыкновенная тактика кочевников против людей, вооруженных огнестрельным оружием. Постоянно меняясь, они продолжают свои попытки атаковать в продолжении целого дня, утомляя атакуемых при 45˚ жаре и заставляя израсходовать весь имеемый запас патронов… Позже такой же тактикой был обессилен и захвачен посланный из Ферганы в Ташкент с 12 казаками поручик Святополк-Мирский, привезен в Маргелан и там, по приказанию Булатхана, посажен на кол.

Анонимный участник событий добавляет:

Первыми предвестниками неприятеля в полевом деле обыкновенно являются отдельные всадники, гарцующие где-то вдали, на горизонте; по мере движения отряда вперед численность их быстро увеличивается; появляются уже целые массы, которые стремятся охватить кругом наш маленький отряд, массы эти с каждой минутой все возрастают и становятся более наглыми, повсюду раздаются выстрелы, крик, визг и гиканье; но вот и наши начинают действовать, — артиллерия вынеслась на позицию, пехота рассыпала цепи и открылся огонь; несколько снарядов, удачно брошенных, производят громадный переполох и сразу заметно охлаждают воинственный пыл сынов ислама, опять огонь и после перемены двух-трех позиций приходится уже предоставить кавалерии преследовать и добивать бегущие массы.

Еще одну картину рисует Боголюбов:

Среднеазиатские всадники превосходят наших казаков численностью и нередко качеством лошадей, при одинаковой способности к одиночному бою. Следовательно, им нельзя противопоставлять рассыпного строя; джигитовкою возьмешь немного. Наибольшие выгоды представляет сомкнутый боевой порядок в две линии сотен с резервом, с конной артиллерией <…> При большом неравенстве сил, весьма опасно доводить дело до шашек. Наше тактическое преимущество при этом теряется; шансы неприятеля увеличиваются <…> Поэтому, когда неприятель обнаруживает стремление сойтись в рукопашную, то ему надо импонировать стройною сомкнутостью боевого порядка; большею частию это и удается; но если, несмотря на наше маневрирование, неприятель угрожает нам рукопашною свалкой, то остается воспользоваться выгодами главного нашего преимущества — силою огня — и для этого спешиться.

Сказанное не означает, что у россиян не было своих слабостей. Хорошо вооруженная пехота легко справлялась с любой массой кокандцев, но при этом сама не могла быть достаточно мобильной, чтобы преследовать противника и совершать обходные маневры. Эту роль успешно выполняли казаки, но их относительная малочисленность и слабая огневая мощь могли приводить к опасным ситуациям, как это было при Махраме или в бою у кишлака Ташбала, когда казаки, увлеченные конной атакой, попадали в окружение превосходящих сил кокандцев. Скобелев решил эту проблему, посадив на лошадей стрелков, вооруженных берданками. Эти конно-стрелковые дивизионы могли теперь быстро передвигаться вместе с кавалерией, в случае боевой необходимости спешиваться и выполнять роль пехоты, поддерживая казаков своим мощным огнем. В декабре-январе эти дивизионы сыграли значительную роль при разгроме кокандцев в Ульджибае, Ассаке и Учкургане.

Сложной задачей было взятие городов, которые оборонялись стенами и завалами, в результате чего стрелково-огневое превосходство россиян снижалось и повышался риск увеличения собственных потерь при штурме. Но и здесь Скобелев нашел действенный метод, как сломать сопротивление противника: продолжительный артиллерийский обстрел городской территории, разрушение строений и поджог всего, что может гореть, чтобы лишить защитников укрытий от ружейного обстрела. Такой огневой натиск усиливал панику и хаос, заставлял солдат и гражданских лиц неорганизованно отступать и бежать, оказываясь в ловушке узких улиц и стенных ворот.

Костенко, который написал подробный очерк о российской армии в Центральной Азии, отдельным фактором, помимо вооружения и военной организации, выделил моральный дух, «нравственность», или, говоря иначе, мотивацию российских солдат. Пьянство, мелкое воровство, самовольные отлучки и драки офицерам и нижнему командному составу удавалось ограничивать. Этому способствовало воспитываемое у солдат чувство ответственности и цивилизационного превосходства. «Непрерывный ряд славных и блестящих побед, — писал Костенко, — укрепил в туркестанском пехотинце сознание его непобедимости и полное презрение к врагу. Туземец, в понятиях туркестанских солдат, не человек, а какое-то животное, у которого нет души». Российский солдат отличался также преданностью присяге и долгу, безропотностью, стойкостью и выносливостью. Мотивацией были разнообразные поощрения и награды, публичное прославление, а также «возможность нажить копейку», выполняя различные вспомогательные услуги, не входящие в воинские обязанности, или же получая законную или не всегда законную добычу при боевых действиях и погромах мест проживания реального или предполагаемого противника.

Подводя итог, можно словами экспертов-современников сказать, что «Превосходство дисциплины, организации вооружения [российских] войск перед неприятельскими столь велико, что достижение успеха в полевом бою над врагом, как бы он ни был многочислен, при благоразумном распоряжении войсками, дело нетрудное <…> Огонь стрелков, вид наклоненных штыков, барабанный бой и мощные крики „ура“ производят потрясающее действие на среднеазиатцев и заставляют их искать спасение в бегстве».

Было ли кокандское сопротивление обречено при таком преимуществе россиян в вооружении и подготовке войск? У кокандцев был большой шанс нанести россиянам намного более серьезный ущерб и, возможно, отстоять свою автономию, пусть даже в виде мягкого протектората. Главным их плюсом была массовая поддержка населения, значительная мобилизация последнего под мусульманскими лозунгами борьбы с неверными и просто под патриотическими лозунгами неприятия захватчиков. Большое число людей готовы были сражаться, это позволяло кокандцам постоянно пополнять свои ряды ополченцами, пусть неподготовленными и плохо вооруженными, иметь повсюду помощь и укрытия. Численное превосходство, знание местности и совершенствование собственной боевой тактики могли послужить в пользу кокандцев. Для того чтобы воспользоваться этими факторами, необходимо было, однако, максимальное единство элиты и общества, согласованное планирование всех военных, административных и дипломатических действий. Именно с этим у кокандцев и была основная проблема.