26 сентября, не дожидаясь утверждения Александром II договора с Кокандом, Кауфман во главе российского войска направился в Наманган. Местная элита встретила генерал-губернатора с покорностью и показной радостью, ему был приготовлен пышный прием прямо у берега главной ферганской реки, дорога от переправы к шатру была устлана шелковыми тканями, по пути следования к угощению Кауфмана осыпали серебряными монетами. Навстречу ему вышел наманганский верховный судья (кази-калян) Мулла-Турсун-Мухаммед, который «высказал, от имени всего народа, радость и благодарность генералу Кауфману за то, что он навсегда избавил их от разбойников», то есть кочевников и кокандских сарбазов. Почетные встречающие «очень обрадовались, прочитав <…> милостивую бумагу [о вхождении в состав Российской империи], подносили к глазам <…> и вознесли молитвы за великого Белого царя». Начальник Туркестанского края произнес: «Мы теперь уже на своей земле».
Между тем, едва российские войска покинули левый берег Сырдарьи, в Кокандском ханстве начались возмущения и беспорядки. Кауфман выступил с воззванием к населению, призвав помочь Насриддинхану разбить смутьянов и пригрозив в противном случае выслать карательные отряды. Самому хану он писал: «До меня дошли слухи, что некоторые люди и в г. Коканде также позволяют себе высказываться против состоявшегося между нами соглашения. Люди эти, вероятно, другого языка, кроме языка крови, не понимают. Примите немедленно меры, чтобы злоумышленники эти были найдены и строго наказаны. Для Вашего спокойствия и блага народа это необходимо».
Центром беспорядков стал третий по значению кокандский город, «кипчакская Мекка» — Андижан, который до сих пор был избавлен от присутствия завоевателей и ранее посылал своих представителей к Кауфману с выражением покорности. Недовольство было вызвано первыми шагами Насриддинхана. Новое правительство спешило нормализовать финансовую ситуацию, были отчеканены деньги с именем молодого хана. Огромный — половина обычных доходов государства — размер контрибуции, которую назначил Кауфман, кокандский правитель переложил, разумеется, на плечи своих подданных. Назначенные в Андижан и соседний Шахрихан беки, принеся такую неприятную новость, вызвали всеобщее негодование. Ситуация усугубилась тем, что в Андижан прибыли российские чиновники — востоковед Александр Кун и топограф Федор Петров[9], которые поселились в доме сборщика налогов. Их формально научная поездка — в Хиве, после ее подчинения, Кун выполнял похожие задачи — носила разведывательный характер, в их цели входило изучение местного налогообложения, которое теперь, через контрибуцию, должно было работать на российский бюджет. Кроме того, новый хан объявил набор в кокандское войско, которое отныне фактически призвано было выполнять роль спецназа, защищающего не от внешних, но от внутренних врагов и недовольных.
В Андижане начались беспорядки, российские исследователи вместе с беками и при содействии Арзикул-пансада — андижанского военачальника, который остался преданным молодому хану и россиянам, — бежали в Наманган под защиту Кауфмана. Недовольством населения тут же воспользовался Абдурахман-автобачи, который объявил о своем неподчинении Насриддину, подписавшему кабальный договор, и о продолжении борьбы с неверными-захватчиками. К нему присоединился со своими сторонниками Пулатхан, который до этого, при поддержке кыргызов, выступал против Худаярхана. В Андижан стали стягиваться со всей долины недовольные новой властью. Для Кауфмана, которого император уже наградил золотой шпагой с алмазами за победу при Махраме, такое развитие событий оказалось сюрпризом. Он писал в Петербург: «Авторитет Насриддинхана потерян, и партия войны торжествует. Насриддинхан не сумел или не смог собрать ни войск, ни денег для борьбы; беки, им назначенные в Андижане, Шаарихане и Балыкчи, без денег, без войска, без оружия изгнаны из городов, а народные силы, оружие — все в руках коноводов газзавата». Начальник российского войска принял решение наказать андижанцев «за лицемерие и вероломство».
28 сентября отряд численностью до 1,5 тысячи человек с 8 пушками и 4 ракетными станками, с обозом из 230 арб и 20 телег выступил из Намангана. Начальником карательной спецоперации был назначен генерал-майор Троцкий, военный, по мнению имперского историка Терентьева, не слишком талантливый в батальном деле, которому Кауфман, тем не менее, дал шанс проявить себя. Отряд сопровождали кокандские чиновники с джигитами, посланные Насриддином. Троцкий был настроен решительно: «Если вышлют дастархан — не приму. Предполагаю зажечь и выпустить несколько гранат. Дервиш-Али обещает схватить и представить Кур-Кара-Куз-амина, поднявшего восстание против Ахмет-бека и против Куна с Петровым. Думаю, полезным его вздернуть в Андижане».
Восставшие знали о намерениях россиян, кишлаки по пути их движения опустели, на подступах к городу мосты были разрушены, каналы превращены в оборонительные преграды, городские улицы перекрыты завалами и затоплены водой из арыков. Российские источники называют явно преувеличенное число защитников Андижана: 60–70 тысяч воинов под началом Автобачи и 15 тысяч всадников под началом Пулатхана. В действительности регулярной армии здесь фактически не было, в обороне участвовали местные ополченцы и собравшиеся кочевники, плохо вооруженные и организованные. Отдельно стоит сказать, что между Абдурахманом-автобачи и Пулатханом была давняя вражда, еще при Худаярхане они воевали друг с другом, и, хотя на этот раз их интересы совпали и даже, видимо, состоялся союз, действовали они в Андижане скорее параллельно, чем под единым началом.
Численное превосходство, решимость обороняющихся и их готовность сражаться были важными факторами в начавшихся столкновениях. Российским войскам, несмотря на богатый боевой опыт, отточенную тактическую подготовку и более совершенное вооружение, никак не удавалось взять ситуацию под контроль. Сыграли свою роль и неудачные решения Троцкого и его подчиненных, и «пренебрежение к противнику», которое, по словам участника похода и будущего военного министра Российской империи Алексея Куропаткина, «поселилось в наших войсках» после легкой победы в Махраме. Провальной была попытка отряда Скобелева, посланного на рекогносцировку, проникнуть в город накануне основного штурма. Скобелев выбрал путь по лощине канала Андижансай и попал в окружение, атака захлебнулась, отряд вынужден был отступать, и только подошедшие на помощь основные силы позволили избежать тяжелых потерь.
1 октября начался штурм Андижана тремя колоннами под началом полковников Скобелева, барона Александра Меллер-Закомельского и барона Густава Аминова; ими командовал флигель-адъютант полковник граф Юрий фон дер Борх, которого сопровождал сам Троцкий. Российские войска, преодолевая препятствия и оттесняя оборонявшихся огнем картечных гранат и ракет, прошли город и с криками «ура» вошли в центральную крепость-урду, начались поджоги и зачистки соседних домов и базарной площади.
Участник штурма Василий Зайцев вспоминал:
При штурме города был выдающийся случай храбрости сарта: после взятия одной из баррикад охотники увидели, что из сакли вышел пожилой мужчина с батиком [дубиной] в руках, полы халата были заткнуты за пояс, ермолка далеко сдвинута на затылок, грудь раскрыта. Солдаты сначала по нем не стреляли, думая, что он хочет перейти улицу; но, к удивлению всех, сарт повернулся навстречу колонне и с яростию, размахивая батиком, бросился на штурмующих. Пули на него тратить не захотели и, посмеявшись над фанатизмом, встретили одиночку храбреца штыками, на которых он и отдал душу аллаху.
Но захват урды не означал окончательной победы. Россиян, окопавшихся в городском центре, со всех сторон окружили тысячи восставших, которые укрывались за стенами домов, подбадривали себя криками «ур, ур» и стреляли в сторону неприятеля. Военный историк Терентьев охарактеризовал сложившуюся ситауцию так: «Было очевидно, что андижанцы отнюдь не считают себя ни наказанными, ни побежденными; пощады никто из них не просил и, вместо дастархана, угощал пулями». Спустя полчаса Троцкий, поняв, что ему не удается вынудить противника признать поражение, отдал приказ покинуть крепость и вернуться в лагерь на окраине Андижана, сжигая по пути все, что могло гореть. «Туча дыма поднялась над городом». Это отступление потом было расценено как слишком поспешное. Два дня россияне продолжали артиллерийский обстрел города, но новые попытки нащупать слабые места в обороне встречали плотный ответный огонь.
3 октября Троцкий объявил, что андижанцы наказаны и можно уходить обратно. Уходящую колонну восставшие продолжали преследовать еще два дня. В ответ на постоянные обстрелы россияне поджигали соседние кишлаки, чтобы те не превращались в засады. Ночью с 4 на 5 октября кавалерийский отряд под руководством Скобелева и Меллер-Закомельского внезапно напал на лагерь преследователей у селения Хакы-Хават (Хаккулабад) и, застав их врасплох, вынудил бежать; несколько десятков кокандцев были убиты. В этом лагере был сам Пулатхан, который, убегая, упал с лошади и сломал ногу. После этой стычки преследование прекратилось. 6 октября к колонне подошло посланное Кауфманом подкрепление, и российский отряд добрался наконец до Намангана. Общие потери россиян составили всего 9 убитых и 3 умерших от ран, а также несколько десятков раненых и контуженных. Потери кокандцев никто не считал. Троцкий в отчете писал о взятых трофеях: 2 орудия, 1 бунчук[10], 19 значков, 4 большие медные трубы, 198 ружей, 254 шашки, 168 пик, 25 батиков-булав, 2000 чалм и 1 вьючное орудие.
В официальных донесениях в Петербург спецоперация была представлена как победа. Отчеты преувеличивали трудности и приукрашивали достижения, число противника вырастало, завалы превращались в крепостные стены, короткие стычки — в ожесточенные бои, «неприятеля не жалели», как писал все тот же критик Терентьев. Любитель красочно описывать свое правление в Туркестане Кауфман назвал штурм Андижана «славными делами молодецкого отряда», Троцкий же получил Георгия 3-й степени и золотую саблю. Впрочем, в частных разговорах, как писал Терентьев, первый поход на Андижан оценивался скептически, награды считались незаслуженными, над отчетами смеялись. А главное, «чем же наказаны, собственно, андижанцы?» — восклицал военный историк, положение дел ведь нисколько не изменилось.
Хотя военные экспедиции ставили своей целью наказание и наведение страха на население, демонстрацию мощи и решительности, на практике они больше выглядели как погоня за наградами и добычей. 9 октября отряд численностью почти 1,5 тысячи человек под командованием полковника Александра Фриде вышел из Намангана в направлении селения Чартак, где, по полученной информации, скапливались войска бывшего наманганского бека Батыр-туры. Пройдя степь и оказавшись на заселенных и ухоженных землях селений, россияне никого не обнаружили — жители убежали или попрятались. Дойдя до Чартака, где навстречу вышли местные смельчаки, Фриде зачитал воззвание, в котором указывалось, что россияне (урус-сарбазы) воюют не с населением, а с разбойниками, после чего приказал сжечь дом и имущество местного судьи, обвиненного в сотрудничестве с повстанцами. Далее отряд двинулся в погоню за отрядом Батыр-туры, поджигая по дороге небольшие кипчакские селения, и скоро наткнулся на противника; стрельбой и выпущенными гранатами россияне не дали кокандцам приблизиться, на этом бой и закончился — кокандцы исчезли и «разбрелись по домам». Россияне победоносно отправились в обратный путь, принимая по дороге угощения от местных жителей и продолжая жечь селения, жители которых не выказывали им должного почтения. Участник этого похода так описывает свои впечатления: «Начиная от Касана, мы шли по живописной дороге, по такой местности, о которой лишь немногие европейские ландшафты в состоянии дать приблизительное понятие. Это изумрудные долины, с их быстрыми и светлыми потоками, огромные гранитные кряжи, широкие плоскогорья, с сверкающей зеленью рассыпанных по ним хуторов, и надо всем этим лазурное небо и пламенное солнце». И добавляет: «После нашего ухода шайки вскоре снова собрались, и еще в большем количестве».
Кокандцы воспринимали все эти походы как неудачи захватчиков. Оказалось, неверные могут и не добиться своих целей и даже отступают, их мощь, даже со смертоносным вооружением, вовсе не безгранична. По долине мгновенно разбежались слухи — тоже преувеличенные — о победе повстанцев. Началось общее возбуждение и окрепло желание реванша.