Мы подошли к эпизоду, который в надписи на фасаде храма Спаса на Крови называется «Взятие кокандской крепости Махрам». Но прежде стоит вернуться к вопросу о том, когда было принято решение о российском вторжении в Кокандское ханство.
Как говорилось выше, мысль о том, что поход на Коканд неизбежен, зародилась еще в 1873 году, если не раньше, и этот вопрос обсуждался военными, чиновниками и экспертами. В 1875 году такого рода планы обсуждались уже повсеместно. Ранней весной из Ташкента в столицу империи приехал «один генерал» с известием о том, что «в недалеком будущем можно ожидать похода на Кокан», что беспорядки в регионе усиливаются и это скоро приведет к военному вторжению. «Экспедиция необходима», «поход решен», говорил Скобелев своим знакомым в Петербурге. Однако, несмотря на подобные разговоры, свидетельств приготовлений к походу ни весной, ни в начале лета не было, хотя именно на это время обычно приходились все предыдущие экспедиции на Ташкент, Бухару, Кульджу и Хиву. В момент, когда Вейнберг и Скобелев вели беседы с Худаярханом в его дворце, сам Кауфман, не подозревая об обострении ситуации, находился в Семиреченской области, далеко от Ташкента, и не мог оперативно реагировать на известия из Коканда, что говорит о его неготовности к внезапно начавшимся событиям.
Первые распоряжения об усилении военной группировки в Ходженте были отданы 23 июля, едва российское посольство вернулось с Худаяром из Коканда и дало подробные объяснения произошедшего. Еще накануне, 22 июля, как вспоминал Михайлов, «в Ташкенте было получено сведение о волнениях в Коканде. Все встрепенулись. „Поход! Ура!“ — радостно сообщали друг другу в военных кружках». Из Ташкента первые группы войск выступили по тревоге в ночь с 6 на 7 августа — налегке, без обозов, в ускоренном режиме. О появлении кокандцев в Кураминском уезде уже было известно, но стычки и бои вокруг Ходжента еще не начались. Стычки с кокандцами в середине августа прекратились, но российские войска продолжали идти к кокандской границе. Вторжение, которое обсуждалось последние три года, стало реальностью.
В течение месяца у границы собралась армия численностью около 4,5 тысяч человек, включая линейные, стрелковые, кавалерийско-казачьи части, саперов, артиллерийские и ракетные батареи (20 орудий и 8 ракетных станков, предназначенных для запуска пороховых реактивных снарядов). Россиян также сопровождали около тысячи нанятых джигитов из местного мусульманского населения — они выполняли функции обслуги, охраны, разведки, а иногда участвовали в боевых действиях. Михайлов добавлял, что «за отрядом увязался и походный туземный базарчик, арб до двадцати, а с ним и десятка три оборванцев — волков <…> „Волки“, обыкновенно, всюду сопровождают отряды с единственною целью „шарить“ в брошенных сартами кишлаках, не гнушаются и ограбить, при случае, своих-же убитых собратов, оставшихся не похороненными своевременно». На этом базарчике продавалась захваченная в бою добыча. К российскому отряду присоединились со своими сторонниками бывшие правители Шахрисябза и Китаба Бабабек и Джурабек, а также бывший бек небольшого верхнезеравшанского княжества Кштут Сеидкул, бывшие бухарские подданные, в прошлом противники России, оказавшиеся в российском плену и перешедшие на российскую службу, а теперь не без злорадства, помня о предательстве Худаярхана, согласившиеся помочь россиянам.
Во главе этой военной машины стоял сам фон Кауфман, начальником штаба был генерал-майор Троцкий, в командном составе было еще несколько генералов и высших офицеров, полковник Скобелев же, которому обычно приписывают захват Коканда, был начальником кавалерии. Как вспоминает Михайлов, «У М. Д. Скобелева было около 15 сартов-джигитов, которых он содержал на собственный счет, хорошо вооруженных, на прекрасных лошадях. Он пользовался их услугами в качестве разведчиков и через них собирал всевозможные сведения ранее и полнее, чем те, которые получались начальником отряда от оффициальных лазутчиков. В свите же его они составляли подмогу к 12 конвойным казакам, бывшим неотлучно при нем еще со времени отступления его из Коканда с Худаярханом».
План состоял в том, чтобы как можно скорее, двигаясь налегке с небольшим обозом, не дав кокандцам возможности основательно подготовиться, совершить бросок в долину, в одном сражении разбить неприятеля, захватить столицу и вынудить местного правителя капитулировать и подписать кабальный договор. 20 августа россияне двинулись вглубь Ферганы.
Основные кокандские силы числом, по разным оценкам, от 30 до 60 тысяч человек к тому времени сосредоточились у пограничной крепости Махрам, находившейся на берегу Сырдарьи[6]. Крепость была хорошо укреплена, она имела план четырехугольника, ее окружала глиняная стена в 8–9 метров высотой и 4–6 метров толщиной, по углам были устроены башни, по стенам и в башнях располагались пушки и стрелки; крепость была окружена рвом до 6–7 метров глубиной и шириной. Перед крепостью было открытое поле, затопленное водой. Хотя численность кокандцев была значительной, ее боеспособность была ограничена: Худаярхан перед бегством отдал приказ о роспуске регулярной армии и увез казну, поэтому профессиональных военных-сарбазов, собранных защищать крепость, было всего 5 тысяч, остальные — всадники из числа ферганских кочевников, посланные в качестве добровольных ополченцев, плохо вооруженные и плохо организованные.
21 августа начались первые стычки, кокандская конница, состоявшая главным образом из кипчаков, кыргызов и тюрков, окружала двигавшуюся российскую колонну. Благодаря дальнобойной и прицельной стрельбе из винтовок и пушек россияне удерживали нападавших на безопасном расстоянии. По воспоминаниям Михайлова, военные действия <…> ограничивались только бешеною джигитовкою вокруг отряда, пальбою с дальних дистанций из ружей и фальконетов, не приносившею нам никакого вреда, да немолчным воем тысячи голосов, сливавшихся в нестерпимый гам, акомпанируемый отрывистыми, хриплыми звуками медних труб (карнай)… Один из кольчужников особенно надоедал своею джигитовкою, вертясь перед казачьею цепью. Пробовали наши казаки подстрелить храбреца, но не удавалось, а он после этих попыток становился еще более дерзким и храбро лавировал перед нами, как-бы вызывая охотников на поединок. И охотник нашелся. От цепи наших наездников отделился подпоручик Нуджевский, на гнедом карабаирчике, и направился к кольчужнику, с револьвером на-готове. Но поединок не состоялся: зачинщик, выкинув несколько замысловатых курбетов, отступил под прикрытие своих.
22 августа начался штурм крепости и приготовленных вокруг нее укреплений. Кауфман приказал российским войскам идти не в лоб, чтобы не нарваться на плотный огонь противника, а обходить кокандских стрелков-сарбазов, скрывавшихся за валом и крепостными стенами, справа по предгорьям. Кокандцы попыталась конницей окружить наступавших россиян, но рассеялись от встречной меткой стрельбы. Защитники крепости отстреливались из ружей и фальконетов, стреляли ядрами их многочисленных пушек. «Этот артиллерийский бой был в высшей степени картинен, — вспоминал участник боя, — но нисколько не опасен для нас: ядра то не долетали, то перелетали за отряд, а гранаты их не разрывались. Только одно шальное ядро, перелетев чрез дивизион 1[-й] батареи, свалило отрядного джигита. Другим ядром убило деньщика командира 4-го лин. батальона барона Аминова». Используя превосходство в дальности стрельбы, пехота, которой на поле боя руководил генерал-майор Головачёв, обрушилась на фланг защитников крепости, захватывая один за другим окопы и укрепления. Крепость под натиском пала, сарбазы бежали и, прижатые к берегу Сырдарьи, оказались легкой добычей умелых стрелков. Превосходство кокандцев в кавалерии ничем в этой ситуации не могло помочь. Конница делала попытки помешать атаке россиян, но руководимые Скобелевым казаки и ракетчики огнем отбили эти попытки, после чего, обойдя крепость справа, напали на отступавшие кокандские войска, рубя убегавших и расстреливая пытавшихся уплыть через реку сарбазов.
Михайлов так описывал эту погоню:
Одна кучка кокандцев, под прикрытием двух вооруженных сарбазов, не торопясь отступала между барханами. Несколько казаков бросились за нею, но прикрывавшие отступление пехотинцы, повернувшись назад, одновременно прицелились в казаков; последние невольно сдержали коней, а сарбазы, без выстрела взяв ружья вольно, снова, тем-же шагом продолжали движение. Еще один такой-же маневр, но казаки уже ожесточились, ринулись на отступавших и что-же? Оба сарбаза бросили свои ружья на землю: оне не были заряжены. «Не троньте их!» крикнул кто-то, желая спасти находчивых сарбазов, но было уже поздно: казаки пронеслись далее, оставив за собою несколько трупов. Через полчаса все поле, оставшееся позади сотен, уже было покрыто убитыми и ранеными кокандцами; успевшие добраться до реки бросались вплавь, но казаки и там не оставляли их в покое; они расположились по берегу и стреляли в плывущих. Не мало трупов приплыло потом к Ходженту.
Скобелевский отряд увлекся преследованием и скоро сам едва не оказался в окружении конницы и был вынужден отойти к захваченному Махраму. Жертвой погони стал подполковник Александр Хорошхин, «трудно исправимый алкоголик», как вспоминали сослуживцы, известный многочисленными и по сей день представляющими ценность работами по этнографии региона. Михайлов так описывал произошедшее:
Во время аттаки Хорошхин, отбившись несколько вправо от сотен, веденных Скобелевым, врубился в толпу отступавших кокандских сарбазов. Кокандцы бежали. В это время лошадь под Хорошхиным, споткнувшись в арыке, сломала себе ногу и упала. Когда Хорошхин стал пересаживаться на лошадь казака, то в это время, кокандцы, заметив неловкое положение своих врагов, вернулись и, изрубив обоих, бросились бежать, увидя, что сотенные значки тоже повернули в их сторону. Хорошхин, не имевший револьвера, не мог защищаться одной шашкой и был убит наповал, казак же получил несколько ран и, не в силах будучи двигаться, остался лежать около трупа своего командира; двадцать часов пролежал он без перевязок, без воды, истекая кровью, но не выпуская ружья. Несколько раз, говорил он, к ним ночью подходили какие-то люди, безоружные (должно быть, отрядные волки) и каждый раз он прогонял их, прицеливаясь из ружья. Командующий войсками округа, посетив походный госпиталь, сам положил знак отличия военного ордена на грудь храброго казака.
Скобелев, по воспоминаниям очевидцев, «самым постыдным, самым позорным образом ликовал, что убит <…> Хорошхин, который издевался над Скобелевым, за глаза называл его шарлатаном, а в глаза вполне ясно давал ему понять, что он, Хорошхин, об нем не иного, а именно этого мнения».
На этом стремительный бой закончился. Кауфман провозгласил захват крепости «победой» и написал Александру II, что «дело сделано чисто». Царь ответил: «С трудом верится таким легким победам». Газеты же издевательски писали: «Русския отряды могли закидать, если не шапками, то, наверное, халатами шестьдесят тысяч „любимых воинов“ пророка». Во время штурма и преследования противника россияне потеряли убитыми лишь 6 человек. Кокандцы же, по оценке Михайлова, недосчитались до 900 человек, хотя в более поздних источниках эта цифра увеличилась до 5 тысяч, что, похоже, является сильным преувеличением. Михайлов вспоминал: «Десятки трупов валялись по пути; иные, не совсем добитые, еще шевелились. Жутко было». Кроме того, кокандская сторона потеряла 40 орудий, полторы тысячи ружей и другое военное снаряжение, что сильно ослабило ее боевые возможности.
Неравенство в числе жертв с обеих сторон хотя и говорит о преимуществе российской армии, ее вооружения и боевой тактики, но вовсе не свидетельствует о критическом уроне, который понесли кокандцы. Скорее всего, кокандцы, несмотря на людские и материальные потери, сохранили основную массу войск, а прекратили оказывать сопротивление и организованно отступили потому, что большинство в новом кокандском правительстве не было изначально настроено конфликтовать с Российской империей и готово было принять судьбу Бухары и Хивы, которые уже учились извлекать из статуса протекторатов выгоды для себя. Высказывались даже подозрения, что Автобачи сознательно сдал Махрам и покинул армию, ожидая от россиян прощения, хотя это противоречит его дальнейшему поведению. Тем не менее именно махрамский скоротечный бой был признан одной из великих побед российского оружия.
Кауфман не собирался останавливаться, он принял решение занять Коканд, а также завершить разгром отошедших кокандских войск, которыми руководил Абдурахман-автобачи, и наказать последнего. Насриддинхан послал навстречу Кауфману посольство с подарками и посланием, в котором приписал ответственность за нападения на российскую территорию самоуправству Автобачи, принес извинения и выразил готовность подписать новый договор с Российской империей. Он писал:
Ваше высокопревосходительство жили в знакомстве и согласии с отцем моим, и народ обеих стран находился в спокойствии <…>. Получив письмо Ваше <…> мы узнали из содержания оного о доброжелательстве и советах Ваших, а также и о признании нас ханом по исполнении четырех условий. Доверив дружбе и доброжелательству Вашим, мы приняли все условия и, написав письмо, собирались отправить таковое, как именно в это время при Кара-Китае (у Теляу) сошлись два войска, и одно из них было обращено в бегство. Немедленно же мы приказали <…> отправиться с тем же письмом, в котором были изложены наши чувства дружбы, а также было сообщено о прекращении возмущения. Вчера мы услышали о событиях в Махраме; все это случилось, совершилось по воле Божьей и по предопределению. Сколько мы ни старались до настоящего времени о подавлении мятежа, но Провидению угодно было допустить это дело до настоящих его пределов, ответ же на письмо <…> остался неотправленным. Соглашаясь на все упомянутые уже условия, я написал это извинительное письмо, касательно действий мятежников кипчаков, и отправил таковое <…> посылаю две лошади с полною сбруею и две связки в подарок. <…> Я, по милости Автобачи, находясь в неволе, помимо моего желания сделался ханом. По многочисленности у Автобачи дурных его людей — я ничего сделать не мог <…> он отправился своевольно в поход и бежал от русских войск из Махрама.
Россиянам были возращены все захваченные пленные, которые подтвердили, что их содержали в Коканде хорошо. К этим извинениям позже присоединился другой важный участник свержения Худаярхана — брат последнего Султан-Мурадбек, которого Кауфман подозревал в желании занять кокандский престол и продолжить борьбу с русскими.
Однако Кауфман, хотя и признал Насриддина «человеком, с которым можно иметь дело», подарки не принял. Одной только готовности признать прежние условия Кауфману было мало, теперь он требовал полной капитуляции и новых переговоров. Ему необходимо было демонстративно войти в столицу и показать всем, что россияне отныне навсегда останутся в Ферганской долине и будут не через кокандских посредников, а напрямую руководить внутренней жизнью протектората.
Кауфман также должен был удостовериться, что антироссийская часть кокандской элиты утратила в ханстве свои позиции. Среди тех, что прибыл к Кауфману с извинениями, был один из лидеров мятежа, мулла Иса-авлиё. Терентьев писал: «Этот сарт, очевидно, был гораздо умнее кипчака афтобачи Абдурахмана: он сразу увидел, что дело их проиграно <…> Если махрамская позиция, укрепленная по русскому образцу <…> взята за четверть часа, несмотря на 60 000 защитников, то надеяться им было не на что». Зачинщик свержения Худаярхана вместе с Зульфикаром и Махмудхан-турой, состоявшими в антироссийской партии, были вскоре арестованы и сосланы в Россию[7]. И лишь непримиримый Абдурахман-автобачи бежал на восток и не захотел явиться к Кауфману с повинной, хотя и дал письменное обещание отказаться от дальнейшего сопротивления.
Через неделю, 29 августа, российские войска, встречая по дороге мирные делегации из близлежащих кишлаков «с фруктами и сладостями», подошли к Коканду и расположились неподалеку, при этом одни городские ворота на всякий случай были заняты российскими войсками. Кауфман обещал, что в случае сопротивления пощады городу не будет. Скобелев еще в момент недельного пребывания в городе в июле успел снять подробный план столицы на случай, видимо, уже тогда обсуждавшихся в российском руководстве военных действий. Впрочем, Насриддинхан и кокандская верхушка всячески демонстрировали миролюбие и готовность заключить новый договор. Насриддин сам вышел навстречу Кауфману и вместе с ним и охраной проехал по городским улицам. Все тот же Терентьев, правда, предупреждал: «В минуту отчаяния вероломные азиаты способны на самые неожиданные и гнусные злодейства».
Кауфман не торопил события. Насриддин и его посланцы каждый день приезжали к нему в военный лагерь и докладывали о ситуации. Российские разведчики исследовали ситуацию в ханстве, 3 сентября Кауфман с войском прошел весь город и посетил роскошный кокандский дворец и дом Мирзы-Хакима. В это время к российскому лагерю подтягивались из Ходжента различные припасы. Кауфман выжидал, видимо, пытаясь вникнуть в местный расклад сил. Однако Автобачи все еще не сдавался, и это его беспокоило. К тому же, как писал Михайлов, известия о прекращении сопротивления «не всех [офицеров и солдат] порадовали; слишком скоро поход кончался, а первый успех, относительно легкий, подогревал желание еще испытать тревогу сильных ощущений. Она так заманчива».
Простояв неделю у Коканда, 5 сентября российские войска выступили в погоню за Абдурахманом, который ушел в Маргелан, второй по значению город Ферганы, где стал собирать новую армию. При приближении россиян Автобачи не стал сопротивляться, отступив дальше на восток, ближе к местам расселения кочевников, своих соплеменников. 8 сентября Кауфман без боя принял сдачу Маргелана, а отдельный тысячный отряд под началом Скобелева продолжил преследование не сдавшегося противника, прошел несколько крупных селений и городков, где останавливался Автобачи, и утром 10 сентября без боя вошел в Ош, последний ферганский город на пути в Кашгар. Здесь в плен попали третий организатор восстания — Халназар-парваначи, а также влиятельный чиновник Атакул-батырбаши. 13 сентября Скобелев вернулся в Маргелан.
Передвижение российских солдат по Ферганской долине уже не встречало активного противодействия, жители селений и городов присылали делегации в Маргелан к Кауфману с выражением лояльности. На жителей Маргелана была наложена санкция в виде выплаты 500 тысяч рублей за помощь мятежнику, жители Оша были вынуждены предоставить снабжение российским войскам. Войско Абдурахмана-автобачи, по добытым сведениям, разбежалось, и тот остался в одиночестве. «Казалось, что мятеж потушен, — писал чуть позднее имперский историк Терентьев, — настало затишье».