26 июля 25-летний Насриддин был возведен мятежниками на кокандский престол. Новый хан тут же написал письмо Кауфману с объяснением причин произошедшего:

Высокостепенному генерал-адъютанту фон-Кауфману. После достижения добрых слов да будет известно, что так как всякие новшества, противные Шариату, день ото дня увеличивались Средоточием Вселенной, то весь народ этой страны, не будучи в состоянии переносить сего тяжкого бремени, сразу вышел из повиновения и потому Величие Народа, подозревая подданных (в дурных замыслах), бежал. После того все духовенство, сановники, князья, старейшины и прочие знатные люди ханства, считая нашу милость достойной занять ханский престол, в счастливые часы пятницы, 5‑го Реджеба, возвели нас на достохвальный престол царства и власти. Так как по установлениям и обычаям прежних владык добрые вести передавались близким и дальним, то и мы посылаем, наконец, доброжелателя своего, муллу Абдул-Керима, который принесет (вам) эти известия о великих милостях, ниспосланных нам.

В Ташкенте у Насриддина была репутация пророссийского, а потому желанного наследника. 4 августа генерал-губернатор ответил, что условием его признания Россией должны быть продление договора 1868 года, компенсация россиянам за понесенные убытки и смерть джигитов, которые сопровождали посольство, и отказ преследовать Худаярхана и назначение ему пенсии. Это были вполне приемлемые условия: при их соблюдении фактически сохранялась мягкая форма российского протектората, как это было при Худаяре.

Однако, несмотря на взаимные миролюбивые жесты, обе стороны готовились к реализации более брутального сценария. Новая кокандская власть опасалась, что, поддавшись призывам Худаярхана, который обосновался в Ходженте и по-прежнему считал себя правителем Кокандского ханства, Россия вторгнется в Ферганскую долину, чтобы вернуть его на престол, тем более что такое уже случилось за десять лет до того — правда, при военной поддержке Бухары. Российские же чиновники, со своей стороны, опасались, что победившие мятежники, среди которых основной тон задавал энергичный и антироссийски настроенный Автобачи, сместив Насриддина или заручившись согласием молодого несамостоятельного хана, объявят газзават и развяжут военные действия против россиян.

Не особенно рассчитывая на мирный исход, обе стороны стали активно стягивать войска навстречу друг другу, оправдывая свои приготовления защитой от возможного нападения противоположной стороны. С российской стороны к Ходженту из разных регионов Туркестанского края отправились более 3 тысяч пехоты и кавалерии, с кокандской — 5 тысяч пехотинцев-сарбазов и несколько тысяч конников, которые переместились к крепости Махрам, расположенной по прямой в 50 километрах к востоку от города, принадлежавшего России. Скайлер писал:

Прибытие российской миссии, которое по случайности совпало с началом восстания, капитуляцией Абдул-Керима, и защитой, оказанной хану, его семье и его сокровищам, несомненно, сыграли свою роль в том, что повстанцы поверили, что россияне принимают сторону хана и будут стремиться вернуть его на трон. Поэтому было вполне естественно, что они попытались выиграть время, чтобы первыми оказаться на поле боя.

В самом Ташкенте кокандские события вызвали шок. Живший там Михаил Михайлов вспоминал:

<…> в городе разнесся слух, что ташкентцами получено много прокламаций от Абдурахман-автобачи, призывающих к восстанию против русских, которым адресованы были также особые приглашения: им предложено было немедленно принять мусульманство или-же выехать из пределов Туркестана в Россию. Автобачи был даже настолько добр, что в случае избрания русскими последнего исхода, обещал дать перевозочные средства до Казалинска. С этого-то времени в Ташкенте началось серьезное волнение: сарты ломали арбы, чтобы уклониться от поставки их для предполагавшегося похода, закапывали в землю свое имущество и т. п. Кроме того, в азиятской части города туземцы сделались менее вежливы в обращении с русскими; на базарах, вокруг откуда-то появившихся дервишей, собирались толпы народа, жадно слушавшего их воинственные проповеди. Все это не предвещало ничего доброго. Русские, жившие на дачах, спешили перебраться в русскую часть, под защиту пушек.

— Неужели вы надеетесь, что Абдурахману удастся выгнать русских? — как-то раз спросил я своего хозяина, более словоохотливого, чем другие, заходившие ко мне сарты. — Русские уже знают, что все имущество у вас закопано.

— Конечно, не выгонит, — ответил он, — но кокандцы могут прорваться в Ташкент, и тогда не будет нам пощады от кипчаков.

Чиновникам и ушедшим в отставку военным было роздано оружие. Ходили разговоры, что кокандцы двинутся на Ходжент, Самарканд, Джизак и далее на Ташкент, привлекая к себе всех противников россиян. В боевую готовность были приведены другие области вдоль российско-кокандской границы, вплоть до Семиречья, правда, боевых действий там не было, но население и военные пришли в возбуждение и выражали готовность сражаться. «Все это, конечно, похоже на оперетку», — писал позднее Терентьев. Так или иначе, вакуум легитимности в Коканде, созданный не без участия россиян, спровоцировал взаимные агрессивные риторику и действия, хотя еще совсем недавно никто не планировал боевые действия так скоро.

5 августа Худаярхан, по указанию Кауфмана, со своим обозом и свитой выдвинулся из Ходжента в Ташкент. Генерал-губернатор полагал, что это должно продемонстрировать местному населению готовность к переговорам и сбавит градус напряжения, однако такое решение привело к обратному результату — резкому обострению. Кокандцы решили перехватить по дороге Худаяра, которого — вместе с казной — считали своей законной добычей и инициатором побуждения россиян к вторжению в Ферганскую долину. 5 и 6 августа кокандские отряды, число которых российские источники оценивали в 10 тысяч всадников, пройдя Кураминские горы, представляющие естественную границу между Ферганской долиной и российской территорией, вышли в долины рек Ахангарон и Чирчик и небольшими группами рассредоточились по окрестным селениям, призывая местных жителей к захвату почтовых станций, через которые мог пройти обоз Худаярхана. 8 августа несколько станций по дороге из Ходжента в городок Нау — по направлению к Ташкенту — были сожжены, 18 россиян захвачены в плен, еще несколько убиты. Наиболее крупные кокандские отряды под командованием наманганского бека Зульфикара, родом из ферганских каракалпаков, подошли к крепости Теляу, где находились российские солдаты и служащие. Почти сутки кокандцы, как свидетельствовал Александр Брянов, «в ярких красных и синих халатах, в желтых чембарах и белых чалмах с развевающимися ярко-цветными значками» стояли напротив крепости, но не стали ее штурмовать. Военный губернатор Сырдарьинской области Николай Головачёв направил дополнительные войска в Кураминский уезд для защиты от нападающих и вытеснения их с российской территории. Кокандцы не вступали в бой, ограничиваясь мелкими стычками. 11 и 13 августа российские отряды, в том числе летучие группы под командованием полковника Скобелева и подполковника Семена Елгаштина, в поисках противника прошли по всей долине Ахангарона и доложили об успешных боях с кокандцами. Головачёв объявил о разгроме армии Зульфикара «без потерь с нашей стороны».

8 и 9 августа кокандцы, захватив приграничные селения Самгар, Исписар и Кыстакоз (нынешний Хистеварз), появились у стен Ходжента. Подполковник барон Иван Нольде, командовавший Ходжентским уездом, объявил осадное положение, российские гражданские лица, которые жили в городе и окрестностях, перебрались в городскую цитадель, где была российская военная база, мужчинам было роздано оружие, а сам город опустел — многие местные жители выехали за его пределы, ожидая погромов. Начались спорадические перестрелки. Нольде писал потом в рапорте, что нападавших было 10–15 тысяч. Попытки кокандцев небольшими неорганизованными партиями проникнуть в город продолжались три дня, но полторы тысячи российских войск, которые постоянно пополнялись новыми силами, пресекали их и перекрыли основные дороги, ведущие в Ходжент. Кокандцы успели только разграбить и поджечь стеклянный заводик, где работали российские мастера и местные жители. Более серьезные столкновения развернулись у моста через Сырдарью, куда подошли несколько тысяч кокандцев. Нападавшие пытались сжечь мост, но россияне своим огнем быстро рассеяли противника и заставили его отступить.

История с кокандским нападением на Кураминский и Ходжентский уезды, которые уже были российской территорией, стала впоследствии главным аргументом в оправдании вторжения российских войск в Коканд и последующей ликвидации Кокандского ханства. Многочисленные российские комментаторы повторяли и до сих пор повторяют, что россияне стали жертвой агрессии со стороны Коканда и что, следовательно, оккупация ханства была справедливой и неизбежной мерой самозащиты и наказания. Однако такой прямолинейной трактовке событий начала августа противоречит тот факт, что потери российской стороны в многочисленных стычках были небольшими и даже скорее случайными. Некоторые захваченные в плен российские солдаты были вскоре возвращены, причем «коканцы просили дать им письменное удостоверение» об их благополучном прибытии из плена.

Одним из наиболее трагических эпизодов была гибель казначея поручика Васильева и доктора Петрова. Терентьев пишет, что «эти несчастные были окружены на станции [Нау около Ура-Тюбе] шайкою кокандцев и долго отстреливались, пока хватало патронов. Затем они были связаны разбойниками и зарезаны». Трагической деталью этой истории был тот факт, что вместе с доктором были его малолетние дочери, которые видели, как отцу отрезают голову, и, когда их передали в руки россиян, старшая долго не могла опомниться.

Существует и более подробная версия произошедшего. По воспоминаниям некоего Трионова, Петров изучал природу Туркестана и лечил в том числе местных жителей, его жена умерла, и он остался вдовцом с двумя дочерьми. После объявления военной мобилизации Петров и Васильев были оставлены в расположении части в Ура-Тюбе, но так хотели участвовать в походе на Коканд, что в следующем обозе отправились в Ходжент. Далее Трионов писал:

В кишлаке Нау <…> наш отряд встретили достарханом, т. е. подношением туземных сластей, кишмиша, урюка, шепталы, фисташек, фруктов, леденцов и кусочков сахара. На вопрос, обращенный к ак-сикалу (старшине) о судьбе казначея и доктора, он отозвался полным незнанием. Ни уговоры, ни угрозы не могли заставить его быть откровеннее. Его тут же положили на землю и стали бить казачьими нагайками по обнаженному телу. После первых ударов его старая, сморщенная и как бы заскорузлая кожа лопалась и отрывалась кусками, обнажая мясо; он впал в глубокий обморок, и его оставили, ничего не добившись. То же повторилось и с другим стариком, местным кадием (судьею). Тогда из числа зрителей схватили здорового парня лет 20-ти. Он просил его не наказывать, обещая рассказать все, что он знает. По его словам, когда батальон стоял на площади у Науской почтовой станции, шайка Кокандских выходцев ночевала в том же кишлаке на другой площади, и как только батальон ушел, шайка вновь перебралась на старый бивак у станции, и не прошло и часа, как на ту же площадь въехала почтовая телега из Ура-Тюбе. В ней, кроме ямщика, сидели: офицер, доктор и две девочки. Люди шайки, окружив телегу, требовали, чтобы русские сдались, выдали оружие, вещи и деньги, говоря, что их самих отправят к хану в Кокан. В это время батальон, выйдя из садов, поднялся на возвышенное плато, и ясно донеслись солдатские песни. Доктор сказал ямщику, понимавшему по-русски, что следовало бы попытаться вырваться и догнать батальон. Ямщик, улучив минуту, сразу пустил тройку вскачь, а в сарта, пытавшегося удержать лошадей, доктор выстрелил из револьвера и ранил его. Это озлобило шайку; они бросились догонять беглецов и уже при выезде из садов догнали и всем трем мужчинам отрезали головы, положили головы в переметные сумки, на их еще теплые головы посадили обеих девочек и с этими трофеями поскакали в Кокан, а тело тут же зарыли. На указанных тем же сартом месте земля оказалась рыхлою, и скоро откопали три совершенно голых трупа; голов не было, и два трупа носили следы ожогов и копоти. Жгли их еще живыми или уже после смерти, выяснить не удалось.

Последняя версия с более ужасными подробностями выглядит, однако, менее героической и скорее неудачным стечением обстоятельств, закончившихся трагедией: не выстрели доктор первым — его бы с детьми отвезли в Коканд и потом вернули здоровым российской стороне.

Между числом погибших и тем количеством кокандских войск в десятки тысяч человек, которые будто бы вторглись на российскую территорию, нет соответствия. Трионов вспоминал, что ходжентский начальник Нольде в своих отчетах в Ташкент преувеличивал опасность. А историк Терентьев, комментируя называемые Нольде цифры напавших на Ходжент кокандцев, иронично заметил: «Чем больше насчитаешь, тем больше славы!» Терентьев справедливо утверждал, что на глаз было трудно подсчитать хаотично двигавшихся кокандских всадников, и численность определялась в соответствии с уровнем тщеславия российских командиров, которые стремились продемонстрировать начальству свои заслуги в ожидании наград и повышения. Кто потом проверит эти цифры? Такое манипулирование в военных отчетах Терентьев отмечал неоднократно, не считаясь с репутацией своих героев. К тому же они и сами нередко портили себе репутацию. Так, героически защитивший Ходжент Нольде через несколько лет за обман генерал-губернатора, мошенничество, растраты и жестокость по отношению к местным жителям был уволен с должности начальника уезда, лишен всех прав состояния, заключен в тюрьму и сослан на каторжные работы.

Утверждение о многотысячном вторжении кокандцев в российские земли с намерением захватить Ходжент и другие города не коррелирует с их военной тактикой, о которой говорится в отчетах и воспоминаниях. Плохо вооруженные всадники рассыпались по огромной территории, чаще всего без боя заходили в кишлаки, нападали на почтовые станции, проникали в те части городов, где не было российских солдат, обстреливали россиян и тут же скрывались; в некоторых случаях, как вспоминает тот же Трионов, солдаты и кокандцы мирно расходились при встрече. К грабежам присоединялись местные жители, которые пользовались хаосом, чтобы что-нибудь прибрать к рукам. Нападавшие, судя по всему, не ставили своей целью вступать в масштабные боевые столкновения с регулярными российскими войсками, избегали лобовых атак и старались держаться на расстоянии от дальнобойного российского оружия. В воспоминаниях некоторые эпизоды встречи с неприятелем приобретали анекдотический характер, как, например, у Михайлова: «Как-то раз солдатик 1‑го стрелкового батальона отбился случайно, в садах, от своей роты и неожиданно наткнулся на шайку кокандцев, человек в 50, уже ворвавшуюся в город. Недолго раздумывая, солдат выстрелил в кокандцев из винтовки и с криком ура бросился бежать… к своей роте, а шайка, так же торопливо, оставила сады». В небольших стычках, которые в отчетах порой превращались в целые сражения, не проглядывало ни стратегии, ни планомерного продвижения.

Более-менее очевидными были две задачи, которые кокандцы стремились решить. Во-первых, перекрыть транспортные пути, по которым двигался убегавший с родственниками, приближенными и ханской казной Худаяр. С точки зрения новой кокандской администрации увозимая казна представляла собой государственную собственность, которую следовало вернуть обратно. А сам Худаяр представлялся человеком, совершившим преступления в Коканде, и потому суд над ним должен был бы проходить там же, чтобы обеспечить легитимность нового правительства. Во-вторых, задачей кокандцев было максимально затруднить продвижение российской армии к кокандской границе. Автобачи и другие лидеры Коканда понимали, что собираемая в Ходженте российская группировка, скорее всего, вторгнется в Фергану, и принимали меры, чтобы сдержать или отсрочить нападение. Здесь показателен эпизод с мостом через Сырдарью: зачем было кокандцам его сжигать, если они собирались по нему вводить свою армию на штурм Ходжента? Тот же Терентьев поясняет: «Сохранение моста как единственного сообщения наступавших от Ташкента главных сил наших с Ходжентом и Кокандским ханством было делом особенной важности». То есть мост нужен был россиянам для вторжения в Коканд, а не наоборот, а потому его разрушение было для кокандцев актом обороны.

Разумеется, в попытке посмотреть на действия кокандцев с их точки зрения есть опасность преувеличить согласованность и последовательность их стратегии и преуменьшить хаотичность, агрессивную эмоциональность и иррациональность принимаемых ими решений, желание — пусть ничем не подкрепленное — добиться большего, а именно нанести россиянам поражение и, может быть, даже освободить свои захваченные земли. Скорее всего, многие на кокандской стороне переоценивали свои силы и возможности, а небольшие стычки считали свидетельством успешного наказания россиян. В рядах мятежников, судя по всему, действительно имелись сторонники более радикальных планов, не только упомянутый Абдурахман-автобачи, но и, например, потомок мусульманских святых и начальник ханской кавалерии Махмудхан-тура.

Сохранилось несколько кокандских писем и прокламаций, в которых видна эта двусмысленность поведения новой власти. В письме бухарскому эмиру Автобачи так объяснял свои действия:

День ото дня предписания и постановления Шариата клонились к разрушению… Все это время о подлости и низости этого дурного дела я не переставал ставить на вид Хану, стараясь отвратить его от преданности неверным, но дело не ладилось; заткнув свои уши ватою неведения, он ничего не хотел слушать. Все городские, степные и сельские жители, тесно соединясь между собою, решили собраться всем в одном месте, с сосредоточенными силами открыть военные действия против неверных. Таким образом, когда наши люди стали приготовляться к открытию войны и собирать необходимое оружие и средства, Худаярхан, боясь нашего скопища войск, бежал и присоединился к неверным. Трон остался пустым; поэтому Мухаммед-Наср-Эддин-Бек, один из умных и достойнейших его сыновей, который в поддержании религии Ислама, соблюдении предписаний шариата, в проницательности, доброте, учтивости и кротости не имеет себе равного, с общего согласия возведен в Ханское достоинство. Возле трона сего сильного и энергичного [хана] нашего общего единодушия и собранных войск совершенно достаточно для дела против неверных, и мы в этом уверены, и сердца наши настолько наполнены самоотвержением на пользу сего великого дела, что этими энергичными действиями, если заблагорассудит Бог, нам удастся удалить от головы мусульман мрак неверных и воспламенить угасшую свечу Ислама. В пользу истинного пути рука нашего народа, до последнего человека не опустится в военном деле и нанесении смертоносного поражения. В настоящее время на все пути, по которым могут проходить неверные, посланы отдельные мусульманские отряды, и вслед за ними посланы другие войска для их подкрепления; я сам с бесчисленными войсками выступаю и пойду по прямому пути.

Сам Насриддин в письме к тому же бухарскому эмиру почти дословно повторял письмо Автобачи:

Высокостепенный Повелитель мусульман, он мне вместо отца, да сохранит его Всевышний Бог. <…> Довожу до сведения Вашего, считаемый мною вместо отца, что в настоящее время все, как городские, так и степные населения, всеми усилиями и стараниями решились положить себя на путь Божий (за веру) и все советы и решения остановились на этом. Любовь и ревность к отечеству собрали в одно место столько людей на войну против неверных, что о численности их, кроме Бога, никто не знает. Меня привезли из Андижана и возложили на меня вести решительную войну против неверных. За сим трон царский нашли пустым, а потому городские и степные жители с общего согласия украсили мой стан изящным ханским одеянием. В настоящее время на все пути, по коим могут проходить неверные из разных пунктов, послали отдельные отряды. Я сам, опираясь на помощь и милость Всевышнего, с несчетными войсками выступил прямым путем с решительною целью сразиться с неверными.

Оба письма бухарский эмир в конце августа передал россиянам, дав тем самым понять, что не будет поддерживать кокандцев (хорошо помня, что и Худаярхан в свое время отказался поддерживать Бухару в противоборстве с Кауфманом).

Приведенные тексты выглядят противоречиво, из них невозможно понять, идет ли речь о защите от неверных или о нападении на них. Тем не менее попытка поимки Худаяра и меры к защите от вторжения привели по факту к столкновениям с российскими военными на российской территории и разрушению российской инфраструктуры. При этом самые горячие головы призывали к священной войне с неверными за освобождение занятых ими территорий. Скайлер приводит прокламацию, авторство которой приписывают Абдурахману-автобачи и которая явно демонстрирует намерение вести полноценную войну с Россией:

Русским офицерам и всем чиновникам я говорю следующее: — Вследствие злого характера Худаярхана, который привел к беспечности по отношению к своим подданным, войскам и владению, и вследствие его тирании, по повелению Всевышнего Бога и в наказание за нашу беспечность, часть наших владений перешла под вашу власть. Упомянутый хан думал только о земном правлении и поэтому несколько лет был к вам дружелюбен, по этой причине мы были крайне недовольны и ждали, пока не настанет время. Теперь все кочевые и оседлые жители там, малые и большие, которые считают себя мусульманами, согласились, поскольку уста всех стали одним целым, и их главы — одним целым, и послали много войск на сторону Авлиё-Аты, и много в Ташкент из Дешт-и-Кипчака, и мы здесь. Согласно нашему шариату, мы обязаны сражаться с вами, — так говорит Всевышний Бог. Если мы победим, мы станем воинами за веру; если умрем, мы станем мучениками. Мы стремимся к одному или другому. Согласно нашему шариату, мы обязаны попросить вас принять ислам. Если вы захотите обратиться к истинному пути и стать мусульманами, то вы станете нашими братьями, и даже больше, чем братьями. Если вы не согласитесь с этим, мы будем сражаться. В настоящее время мы советуем вам принять ислам. Если вы согласитесь, то, используя милость Аллаха и Пророка, мы даруем вам жизнь и будем милостивы к вам, и возвысим вас еще выше, чем вы есть; но если вы скажете, что не удовлетворены тем, чтобы стать мусульманами, и попросите нас проявить к вам милость и позволить вам переехать с семьей в ваше прежнее место жительства, мы согласимся даже на это; но если вы упрямо не соглашаетесь, если у вас есть желание сражаться, тогда мы будем сражаться, и одна из сторон будет обращена в пепел. Такова цель наших желаний. По нашему закону и обычаю мы не можем отказать. Наш Бог и наше слово едины. Подумайте, как подобает вам, о пользе и вреде, которые это вам принесет. Пришлите ответ как можно скорее.

Действительно ли текст принадлежит Автобачи — неясно. Мирза-Хаким уверял россиян, что «о священной войне никто <…> и не помышляет» и «слухи о ней исходят единственно от виновника всех тревог Абдурахмана автобачи». Если Автобачи хотел войны, встает вопрос — зачем, если он и так получил в руки огромную власть при Насриддине и мог пользоваться ею, не доводя до конфликта с Россией. Один из участников похода на Коканд Брянов предлагает два варианта объяснения: первый — Автобачи, будучи в хадже, паломнистве в Мекку, «получил там внушение» выступить против неверных, и ему даже было вручено знамя Пророка, поэтому впоследствии он руководствовался исключительно религиозными и патриотическими мотивами. Второй — Автобачи опасался, как бы «высшая русская администрация в крае не восстановила в Фергане власть Худаяра, подобно тому, как в 1869 году русские войска разбили скопища, собранные против бухарского эмира Музафара его сыном Катта-Тюрею». Во второй версии была вполне прагматичная позиция устрашения и действие на опережение, желание вынудить россиян отказаться от вторжения в Коканд. И та, и другая версии имеют право на существование. В любом случае тексты с антироссийскими призывами, хотя их авторство неочевидно, нервировали российских чиновников, возбуждали в них опасения, связанные, в частности, с возможностью появления солдат Якуббека или антироссийских волнений в Бухаре, заставля срочно и агрессивно реагировать.

Между тем Худаярхан 8 августа благополучно прибыл в Ташкент, где сдал в российский Государственный банк кокандское серебро на 140 тысяч рублей, после чего был срочно отправлен из Ташкента в Оренбург, чтобы не провоцировать волнения среди мусульманского населения столицы края. Вопрос о том, собирается ли Кауфман использовать его возвращение в Коканд как легитимный повод для вторжения в Фергану, был снят. Кокандцы, отстреливаясь от наступавших российских войск, вернулись в свои владения и прекратили боевые действия, что дало повод туркестанским чиновникам объявить о «разгроме кокандских шаек». Хотя план возвращения Худаярхана на престол стал неактуальным, вопрос о вторжении в Коканд не был снят с повестки: для этого появился новый, еще более убедительный для российских властей повод — необходимость наказать кокандцев за нападение на российскую территорию, которое расценивалось как casus belli. Кауфман полагал, что оставить ситуацию в прежнем виде, признав, на условиях договора 1868 года, новым ханом Насриддина, уже недостаточно, и кокандскую власть следует принудить к новой, более жесткой версии протектората.