Диана успокоила расстроенную Мейбл, поиграла с детьми, накормила их ужином… и все это время руки у нее дрожали, словно ветки осины в бурю. Уложив, наконец, детей, она скрылась у себя — и как никогда порадовалась тому, что у нее есть здесь отдельная комната.

Мейбл отличалась страшной любовью к сплетням. Спокойно и с достоинством отвечать на ее назойливые вопросы требовало огромных усилий. Оставшись, наконец, в одиночестве, Диана устало опустилась на кровать и уставилась в стену.

Что-то в лице Норта ее беспокоило.

Строго говоря, они с Нортом — просто знакомые. Да, были помолвлены, но обручальное кольцо не сделало их друзьями. Они даже толком не разговаривали. Она совсем его не знала… и все же чувствовала, сейчас с ним что-то не так — хоть и не могла объяснить, что именно.

Что-то в нем изменилось. Леди Ноув тоже это чувствовала: не случайно ее взгляд то и дело задерживался на лице Норта. Он похудел — но дело не в этом. Лицо стало жестче, мрачнее? Но он и прежде ходил с довольно суровым видом.

Однако Диана напомнила себе: это не ее дело. Через день-другой ее уже здесь не будет. От мысли о расставании с Арти она уронила голову на руки — не только потому, что это разбивало ей сердце, но и из-за Годфри.

Дедушка сказал бы на это: «Все хорошее когда-нибудь кончается». Старый торговец, прямолинейный и довольный своей жизнью, никогда не одобрял отчаянных попыток дочери пропихнуть внучек в высшее общество.

При одном воспоминании о дедушке и его ворчливой доброте Диане стало легче. Дед понял бы, почему она вернулась в замок Линдоу. «В бурю любой причал сгодится», — сказал бы он.

Эта мысль немного ее успокоила; пальцы больше не дрожали. Буря была позади. Она скопила немного денег из своего жалованья. И, что еще важнее, теперь она умеет работать. А Призм и леди Ноув не откажут ей в рекомендациях.

Диана встала и начала откалывать булавки передника. У леди Ноув обширная переписка; возможно, у кого-нибудь из ее приятельниц имеется открытая вакансия. Например, Диана могла бы стать компаньонкой для пожилой леди.

Или пойти работать в дамский магазин.

Она представила, как стоит за прилавком и предлагает покупательницам разные кружевные безделушки. Снимая платье и моясь в корыте, она воображала себя в лавке Хинчклиффа и Крофта в Ковент-Гардене, среди отрезов муслина, узорчатой китайки и ситца в горошек.

Дома за ее гардеробом надзирала мать, однако Диана втихомолку выработала свои представления о том, как должна одеваться леди. На ее собственный взгляд, парики у нее были чересчур высоки, платья слишком блестящи, да и с украшениями перебор.

Пожалуй, она могла бы давать советы молодым дамам — отговаривать от тех ошибок, что совершала ее мать. Одевать их в платья, которые будут подчеркивать красоту девушки, а не затмевать ее.

Но эти мысли привели прямиком к ее нынешним прискорбным обстоятельствам. Сейчас у нее было ровным счетом три платья — и ни одно не подчеркивало ее красоту.

Вспомнив, каким равнодушным взглядом встретил Норт ее пламенные извинения, Диана от души пожелала вернуть себе какой-нибудь из прежних великолепных нарядов. Лучше всего такой, который подчеркнет ее грудь.

Сейчас же ей предстояло сделать выбор из трех непрезентабельных черных одеяний. Когда ее выставили из дома, Диана носила траур по сестре Розе, так что не стала возражать, услышав, что изысканные бальные наряды мать ей не отдаст.

Лишь позже она сообразила, что одежду можно было продать. А деньги не помешали бы: к тому времени, как ее нашла леди Ноув, Диана потратила почти все до последнего шиллинга.

Все три ее нынешних платья были совсем не новыми и наводили на мысль о престарелых, побитых жизнью воронах. Вздохнув, Диана выбрала то, что чуть получше остальных. Пудры, чтобы скрыть неприлично яркий цвет волос и россыпь веснушек на носу, разумеется, тоже не было.

Ее мать вечно причитала из-за волос Дианы и даже пыталась выдать ее замуж за шотландца, полагая, что уроженцы Шотландии благосклонны к рыжим; но настоящим проклятием для миссис Белгрэйв стали веснушки. Она беспрерывно испытывала на дочери отбеливающие мази и кремы. После одного особенно сильного средства у Дианы облупился нос, но неделю спустя веснушки были по-прежнему на месте. С тех пор Диана стала настоящей мастерицей в деле наложения белил и использования рисовой пудры.

Неважно, что она сегодня наденет: проглядеть россыпь веснушек будет так же сложно, как пятна на шкуре у леопарда. Один-единственный взгляд — и Норт поймет, как ему повезло остаться холостым.

Драгоценность у Дианы осталась только одна: медальон со спрятанным внутри миниатюрным портретом сестры. Большинство людей сказали бы, что художник польстил Розе: разве бывают на свете такие очаровательные улыбки? Однако портрет был правдив.

Роза, милая Роза! Само очарование. Как все ее любили… Право, миссис Белгрэйв могла бы и не подчеркивать, что потеряла наиболее ценную дочь.

С мастерством, порожденным долгой практикой, Диана выкинула из головы упреки и жалобы матери, поцеловала портрет, спрятала медальон за корсаж и спустилась по лестнице вниз.

Раздеваясь, Норт не переставал думать о том, что Диана здесь.

В первые месяцы после отъезда, все еще тяжело переживая ее уход, он не раз воображал, как встретит того ублюдка, что сделал ей ребенка, и спустит с лестницы. Война безжалостно сдирает с мужчины маску джентльмена — и скоро Норт перешел к фантазиям о том, как прикончит мерзавца голыми руками.

Но этот человек умер, а Диану выгнала из дома собственная мать: два обстоятельства, которых он никак не мог вообразить. Слава богу, ее нашла тетушка Ноув!

Мысль, что Диана одинока и нуждается, все еще не давала ему покоя, когда он шагнул в ванну, сел и взял в руки мыло, источавшее сильный цветочно-ананасовый аромат.

— Я предпочитаю мыло без запаха, — сообщил он Будлу.

Камердинер уставился на него, открыв рот.

— Милорд, но оно сварено специально для вас! Я четыре часа провел в парфюмерной лавке, выбирая аромат…

— Вы потратили это время, а не я, — напомнил ему Норт.

— Когда его светлость сообщил, что вы возвращаетесь в Англию, я не то, что часы — дни потратил на то, чтобы обновить всю вашу парфюмерию и косметику! — Будл махнул костлявой рукой в сторону туалетного столика, уставленного бутылочками, флакончиками и шкатулочками. — Мне дали гарантию, что аромат, созданный для вас, в течение десяти лет не продадут никому другому…

— Обычное мыло без запаха, — повторил Норт.

Он отбросил влажный мыльный брусок, но Будл ухитрился его поймать, поднес мыло к носу и глубоко вдохнул.

— Изумительно! Великолепно! Все согласились, что маркиз Солтерсли будет пахнуть лучше, чем…

— Если помните, Будл, этот титул я не использую, — довольно резко прервал его Норт. Маркизом был его брат Гораций; Норт вынужден был унаследовать от него герцогство, но больше ничего отнимать у брата не собирался. — А теперь, пожалуйста, принесите другое мыло.

Будл вылетел в коридор, что-то бормоча себе под нос.

Откинувшись в ванне, Норт сказал себе, что пора признать очевидное: он все еще желает Диану. Быть может, даже сильнее, чем во времена их помолвки. Если бы сейчас он начал целовать ее, как в тот последний вечер, — пожалуй, не смог бы остановиться.

Неприятное открытие. Не говоря уже о том, как нелепо воображать, что она выглядела как никогда привлекательно в унылом платье служанки и поношенном муслиновом чепце.

Скорее всего, это обычная реакция на привлекательную женщину. Она доказывает только то, что он жив, здоров, что он по-прежнему мужчина — и ничего более.

Вернулся Будл с мылом, пахнущим медом. Ладно, сойдет. Норт принялся отскребать с себя грязь дороги из Лондона в Чешир — пятидневного пути, преодоленного за три дня.

Будла он нанял, чтобы завоевать Диану. До знакомства с Будлом Норт ничего не понимал в пудре, мушках и париках. Но искусные руки камердинера преобразили его в модного щеголя, идеального спутника мисс Белгрэйв во всех отношениях — разве что кроме косметики. Раскрашивать себе лицо Норт отказался наотрез. Однако носил роскошные французские наряды, танцевал бесконечные менуэты, даже отказался от бильярда в пользу ее любимого развлечения — стрельбы из лука, хоть лук и стрелы не вызывали у него ни малейших добрых чувств.

Будл взял с туалетного столика прозрачный флакон.

— Здесь заключен ваш личный аромат! — торжественно объявил он, вытащил пробку и сделал глубокий вдох. — Флакон из горного хрусталя, отделка сусального золота. В комплекте с ним чехол с открытой горловиной, который позволяет на ходу — например, перед тем, как войти на бал, или если вы окажетесь где-нибудь в толпе дурнопахнущих…

— Не надо, — коротко ответил Норт.

— Не надо? — Голос Будла повысился на целую октаву. — Но почему?! Я так готовился к вашему прибытию! Даже заказал пиджак с узкими манжетами, как сейчас носят! — Он, прищурившись, взглянул на Норта. — Надеюсь, плечи у вас не так широки, как кажется, иначе пиджак придется перешивать. Мистер Хоукс, разумеется, кроил его по вашим прежним меркам.

— Никаких духов, — решительно сказал Норт. И, взглянув на постель, добавил: — И еще, Будл, никаких желтых камзолов, особенно с таким обилием вышивки.

— Желтых? Но какой же это желтый?! Он шафрановый!

Норт молча, помотал головой.

На лице у камердинера отразилось настоящее отчаяние.

— Это все из-за той женщины, верно?

— Из-за кого?

— Та женщина опозорила вас, унизила, и теперь вы сомневаетесь, стоит ли возвращаться в высший свет. Сочувствую вам, милорд. Я и сам стыдился показаться на Бонд-стрит, но преодолел эту слабость. И на всех, кто задавал о вас неделикатные вопросы, я смотрел вот так!

Камердинер гордо задрал нос. Норт перестал намыливаться и с иронией смотрел, как Будл потрясает сжатым кулаком в воздухе.

— Поверьте, милорд, скрываться в Чешире — не выход! О нет! Мы должны заказать совершенно новый гардероб и бывать везде, встречаться со всеми! Только не прятаться! Смелость и еще раз смелость!

Черт возьми, этого бы храбреца — да на пару недель в его полк!

— У меня нет ни малейших сомнений по поводу возвращения в высший свет, — отрезал Норт.

Имея в виду, что возвращаться туда не собирается. Военная служба научила его, по крайней мере, одному — ценить время.

Но Будл, кажется, этого не услышал.

— Сейчас, даже трудно вспомнить, почему тогда мисс Белгрэйв показалась подходящей для вас партией — с ее-то неприглядным происхождением!

Должно быть, это он про деда-бакалейщика.

— Но кровь всегда скажется, — продолжал Будл, назидательно качая головой. — Подтверждения этому мы видим снова и снова. Случись мисс Белгрэйв выступать на сцене, как актриса она могла бы прославиться!

А это, как видно, завуалированный намек, что Диана будто бы мечтала стать герцогиней и ради этого во время помолвки изображала скромницу. Норт понимал, что это не так. Ни его титул, ни он сам Диане были ни к чему.

— Я не виню вас, милорд, за то, что вы поддались ее чарам. И понимаю, как вам теперь горько. Но кто бы мог вообразить последствия… Ох уж эти последствия!

Так, а сейчас он о чем?!

— Откровенно говоря, не будь я вернейшим из слуг, едва ли стал бы дожидаться вашего возвращения, — продолжал Будл, повернувшись к кровати и похлопав по шафрановому камзолу. Он так поджал губы, что они сделались, похожи на розовый бутон. — Скандал все разрастался, вы не возвращались, и мне поневоле пришлось задуматься о том, что станет с моей репутацией, заработанной на преображении вас в модного джентльмена. Ваш батюшка, увы, не предлагает для моего творческого гения никаких интересных задач. Не раз я задумывался о том, чтобы не возвращаться к вам на службу; но чего стоит слуга, в котором нет верности?

Вопрос, как видно, риторический.

— Насколько я понимаю, вы озабочены тем, что мисс Белгрэйв вернулась в замок вместе с сыном, — предположил Норт.

— Если бы я отказался вернуться к вам на службу, для всей Англии — да что там, для всего света, ибо мое имя известно и при французском дворе! — это стало бы подтверждением, что грязные сплетни правдивы. И бросило бы тень на весь род Уайльдов.

Норт осознал, что сидит с открытым ртом, и поспешно его закрыл.

Будл развернулся к нему и ударил себя кулаком в грудь.

— Если бы я — я, один из самых прославленных английских камердинеров — вас покинул, в глазах всего мира это подтвердило бы слухи о том, что вы овладели мисс Белгрэйв насильно!

Норт уронил мыло и сел так резко, что из ванны выплеснулась вода.

— Какого черта?! Что вы сейчас сказали?

— Я думал, вас уже известили. Некоторые утверждают во всеуслышание, что вы якобы силой сорвали со своей невесты покров невинности! — Будл негодующе фыркнул. — Я, разумеется, всегда это отрицал и буду отрицать до самого смертного часа. Я верен своим господам и не раскрываю их секретов.

В первый раз с тех пор, как он услышал о скандале, Норт почувствовал, как закипает в нем гнев.

— Вы сын герцога Линдоу, — пояснил Будл. — Допускаю, что вами могла бы овладеть неистовая страсть — но уж точно не к такой, как она!

— Ни при каких обстоятельствах, — отчеканил Норт, — мною не может овладеть неистовая страсть, если дама моих чувств не разделяет!

— Разумеется, так я всем и отвечал! И прибавлял к этому, что будущему герцогу нет нужды навязывать свое внимание дамам, тем более женщине столь низкородной и столь сомнительного…

Норт встал на ноги и, не дожидаясь Будла, сам потянулся за полотенцем. Камердинер продолжал что-то болтать о своей драгоценной репутации.

Его репутации?!

Можно подумать, это Будла обвиняют в изнасиловании! Черт возьми… в голове не укладывается. И кто мог поверить в такую чушь?

— Больше всего вреда причинили гравюры, — рассказывал тем временем Будл. — Торговцы прессой — как жуки, под каждым камнем прячутся. Не успевает его светлость добиться в суде конфискации одной гравюры, как повсюду начинают продавать следующие.

С гравюрами уже сталкивался его брат Аларик, более известный как лорд Уайльд, путешественник и писатель. На дешевых офортах он то сражался с гигантским осьминогом, то побеждал пиратов; в действительности, разумеется, ничего подобного не случалось.

— Подозреваю, меня изображают совсем не в таком героическом виде, как лорда Уайльда, — сухо заметил Норт.

Будл только фыркнул.

— И что там, на этих гравюрах?

Строго говоря, волноваться об этом не следовало. Даже если Норта никогда больше не пригласят на бал или прием, где собирается высшее общество, — что с того? И потом, ему, будущему герцогу, приглашения обеспечены в любом случае.

Внутренний голос устало подсказывал: случись даже Норту в самом деле кого-нибудь изнасиловать или совершить еще какую-то однозначную мерзость — вокруг найдется полно людей, которые его простят. Постараются забыть. Сделают вид, что ничего не было.

— На одной гравюре вы вылезаете из сундука в спальне леди, по-видимому, мисс Белгрэйв. Кажется, сцена взята из какой-то шекспировской пьесы[2].

— Из сундука? — нахмурился Норт. — Я не помещусь в сундук!

— А кого это интересует? И оскорбительная подпись: «Лорд Роланд соблазняет невинность, или Растление добродетели». Судя по тому, что я слышал, эта гравюра обрела необычайную популярность и разошлась по всей стране.

Норт проглотил ругательство, вертевшееся на кончике языка. Что толку бороться с людьми, обожающими сплетничать о жизни Уайльдов? Бесполезно — в этом убедился еще отец, когда тщетно пытался уничтожить гравюры, красочно живописующие гибель Горация в болоте.

Кто, черт возьми, готов покупать подобные картинки? С человеком, тонущим в болоте, или с женщиной, которую вот-вот «растлят»?

Норт бросил полотенце в изголовье кровати и потянулся за рубашкой. Она была безукоризненно отглажена и накрахмалена: Будл не зря восхвалял себя как одного из лучших английских камердинеров.

Однако кружева на манжетах доходили Норту до ногтей.

— Нет, — отрезал он, бросив рубашку обратно на кровать. — Никаких кружев. Отпорите манжеты или принесите другую рубашку.

— В самом деле, кружева могли бы быть и получше, — с усмешкой заметил Будл. — Они изготовлены на фабрике вашего друга мистера Стерлинга. Я рассудил, что вы захотите надеть его изделие, поскольку его репутации пойдет на пользу, если люди увидят, что его кружева носит сам маркиз… лорд Роланд.

— Никаких кружев! Ни от Парта, ни откуда-то еще, — ответил Норт и взял в руки шафрановые бриджи. Цвет ему не слишком нравился, но он понимал: если наденет к ужину брюки для верховой езды, Будла, пожалуй, на месте хватит удар.

Норт не без труда натянул облегающие бриджи, сумел застегнуть ширинку — и, посмотрев вниз, сказал себе, что штаны не так уж плохи. Пожалуй, он не против показаться в таком виде перед Дианой.

Желтый шелк туго обтягивал пах, так что все, чем наградила Норта природа, оказалось на виду. Втайне он надеялся, что Диана сравнит его со своим неизвестным любовником, и сравнение выйдет в его пользу.

— Бедра у вас просто чудовищные! — простонал Будл; он смотрел немного ниже. — Огромные, словно две тыквы. Мускулистые икры — это прекрасно, но бедра не должны так выглядеть.

Несколько недель Норт и его люди укрепляли форт Стони-Пойнт бревнами — рубили их и таскали на себе. Работа была бессмысленная, и Норт это понимал, но командир ничего не желал слушать — а кроме того, лучше было чем-то занять руки, чем сидеть и ждать разгрома.

Американцы взяли Стони-Пойнт за каких-то пятнадцать минут — но не потому, что не хватало бревен! Не хватило людей, дальновидности и ума.

Норт побывал во многих битвах, но этот проигранный бой не давал ему покоя, снова и снова напоминая о себе в тихие ночные часы.

Впрочем, Норту повезло больше, чем многим другим. Он выжил.

Будл присел и потянулся застегнуть бриджи под коленями, но Норт торопливо отступил.

— Не надо, я сам.

Увы, едва он нагнулся, как громкий треск возвестил, что шафрановые бриджи разошлись по шву.

Надо отдать должное Будлу: он не завопил, даже не выругался. Только испустил душераздирающий вздох, затем молча встал, открыл гардероб и извлек оттуда пару лосин, в которых Норт обычно ходил на охоту. Простые замшевые штаны, уже изрядно поношенные, растянутые в нужных местах — им не грозило лопнуть на своем хозяине.

— Если меня увидят в кружевах Парта, это скорее повредит его репутации, — заметил Норт, натягивая замшевые лосины. — К чему людям знать, что изделия его фабрики носят сомнительные личности вроде меня?

Штаны оказались немного теснее, чем он привык, но сидели удобно — и, что еще важнее, не были, ни шафрановыми, ни шелковыми.

— Так что, мне оборвать кружева с манжет? — спросил Норт, кивнув на рубашку.

— Ни за что! — Камердинер прижал рубашку к груди, словно мать-медведица, защищающая своего медвежонка. — Не трогайте! Манжеты съемные, я завтра же все отпорю. А пока можете надеть это, — добавил он, с кислой миной протягивая самую простую рубаху, которую Норт обычно надевал под армейский мундир. — Что ж, в замке все равно смотреть на вас некому.

Норт принял рубашку, смерив лакея ледяным взглядом. Пусть леди Ноув не ездит в Лондон и не участвует в светских мероприятиях, но ему определенно важно ее мнение! И Диана… Да, мнение Дианы тоже.

— Шафрановый камзол на вас не сойдется, — с отчаянием умирающего короля Лира в голосе и на лице сообщил Будл. — Непременно треснет по швам.

— Тут вы правы.

— Если позволите, милорд, возможно, в гардеробной его светлости найдется что-нибудь…

— Хорошая мысль, — согласился Норт, сел в кресло и раскрыл книгу.

В молодости он не был книгочеем, но, покинув Англию, начал читать много и увлеченно. Лучше проводить время за книгами, чем играть в карты (этого он терпеть не мог) или ругаться с начальством (что еще хуже карт). Томительное морское путешествие он перенес лишь благодаря нескольким потрепанным томикам Плавта и Теренция, римских драматургов. И по ночам, когда не мог уснуть, зажигал свечу и читал допоздна.

Высадившись в Лондоне и услышав от власть имущих, что никто, даже американец, сражающийся за независимость, не превзойдет мужеством британского солдата, он вышел из министерства, завернул в книжную лавку и тем же вечером выехал в Чешир.

Купленная им книга рассказывала о том, как устроен ад; для того, в чьей памяти свежа война, тема вполне подходящая. Если верить Данте Алигьери, ад делится на девять кругов, и в каждом круге терпят подобающее наказание виновные в том или ином грехе.

Логично, понятно, удобно. Пожалуй, для самодовольных ослов во главе армии Норт выделил бы отдельный круг: заставил бы их вечно бесцельно скитаться по полям сражений, в едком дыму и грохоте канонады, среди стонов, воплей и изувеченных тел.

Он размышлял о том, как должно выглядеть адское наказание для шпионов и разведчиков, когда в комнату снова вошел Будл, неся перекинутый через руку черный камзол.

Затем камердинер прошелся по комнате, извлекая из двух огромных шкафов все новые и новые предметы одежды, в основном относящиеся ко временам ухаживаний Норта за Дианой. На кровати выросла огромная гора тряпок — и на каждую Норт молча, качал головой.

Нет, он не собирается в ближайшее время возвращаться ко двору, так что камзол, сплошь расшитый серебряной нитью, с рубиновыми пуговицами ему не пригодится.

— Возможно, здесь вы правы, — неожиданно согласился Будл. — Сплошное шитье уже не в моде. В нынешнем сезоне вышивка осталась только на полах, на карманах и вокруг пуговичных петель.

Нет, лимонный шелк он больше носить не станет. Как и лазурный атлас с лиловой каймой. Никаких узорчатых чулок, никаких чулок в полоску. О туфлях с красными каблуками и говорить нечего.

— Высокие каблуки в самом деле теперь не носят, — уступил Будл, откладывая туфли к прочим отверженным предметам гардероба. — И даже не буду спрашивать об этом роскошном парике! — простонал он, поднимая на вытянутых руках сооружение, о котором брат Норта Аларик отзывался так: «Не пойму, это петушиный гребень или попугайский хохолок?»

Норт был неумолим.

— Я принял решение, — объявил Будл, когда куча тряпья выросла ему по плечи. — Не могу служить человеку, способному выйти к ужину в замшевых лосинах — не говоря уж о вашей ненависти к кружевным манжетам! Простите, милорд, но, думаю, обоим нам станет легче, если я вас покину.

Норт отложил книгу.

— Очень жаль это слышать, Будл. Если вы предпочитаете служить герцогу, я найму вместо вас нового лакея моего отца.

— Нет, — трагическим тоном ответил Будл. — Мне нужно место, где я смогу проявлять и оттачивать свой талант, доводя его до совершенства. Служить его светлости было нелегко, но я утешал себя мыслью о вашем возвращении и наших с вами новых триумфах. Но теперь… Что ж, поищу джентльмена, способного оценить мои дарования.

Норт встал и похлопал его по спине.

— Будл, я вам чрезвычайно обязан. Вы из меня, можно сказать, другого человека сделали! С радостью дам вам рекомендацию.

— В мои руки попал человек, едва умеющий надеть парик, и я сотворил из него придворного, способного стать украшением двора самой Марии-Антуанетты! — торжественно подтвердил Будл.

— Без вашей помощи я никогда не привлек бы взора мисс Белгрэйв.

Это было не совсем верно. Настоящей приманкой для незамужних дам служили будущий титул и состояние Норта; именно из-за них юные девы принимались хлопать ресницами и хихикать, едва он входил в гостиную.

Норту нравилось, что Диана с ним не заигрывает; однако он и не подозревал, что она счастливее не в гостиной, а в детской, не в парике, а в муслиновом чепце. Она оказалась такой же притворщицей, как и он, со всеми своими париками и лентами!

Притворщиком? Да нет, он был просто глупцом.

— Трудно поверить, что эту женщину считали образцом хорошего тона! — покачав головой, заметил Будл. — Леди Артемизия никогда не одета как подобает дочери герцога; ни разу я не видел ее в по-настоящему элегантном платье. Я даже приносил в детскую гравюры с изображениями французских детских костюмчиков — но все напрасно. Мисс Белгрэйв предпочитает одевать детей как нищих!

На это Норту сказать было нечего. Откровенно говоря, он совершенно не обратил внимания, во что одеты дети.

— Я приглашу из Лондона портного, чтобы пошить вам новый гардероб в избранном вами стиле, если только вы не предпочитаете найти кого-нибудь в деревне, — предложил Будл, а затем добавил со щепоткой яда: — Говорят, жена пекаря неплохо управляется с иглой.

— Буду благодарен за портного, — ответил Норт, сел и снова развернул книгу.

Второй круг в аду Данте населяли влюбленные. Разговор с Паоло и Франческой Данте вел на старинном итальянском языке, и понять его было нелегко, но у Норта сложилось впечатление, что речь идет о воющем ветре. То ли ураган ревет им в уши, то ли подхватил их и несет по миру.

Пожалуй, Данте кое-что понимал в любви. Норт мог сколько угодно отрицать свою любовь к Диане, но в глубине души понимал: то, что он пережил, было либо приступом безумия, либо влюбленностью, обрушившейся на него, как яростная летняя гроза.

Да, так и было: мощный неудержимый вихрь подхватил его — и внес в ряды светских щеголей. Трудно поверить, но ради того, чтобы очаровать Диану, он надел громоздкий парик и туфли на каблуках. Да что там: мушки на лицо наклеивал!

В этот миг Будл, привлекая его внимание, потряс в воздухе целой охапкой шейных платков в кружевах и оборках.

— А обычных галстуков совсем нет?

— Слово «обычный» в моем словаре отсутствует, — задрав нос, сообщил Будл. — Остается лишь надеяться, что вы найдете мне достойную замену. Но, во имя всего святого, умоляю вас не рассматривать кандидатуру Казинса, второго лакея. Представьте, этот человек имел наглость сказать, что хотел бы меня заменить!

Норт что-то пробурчал в ответ. Сейчас он думал лишь о том, что совсем скоро сядет за стол с Дианой.

Возможно, в последний раз.

Ей придется уехать вместе с мальчиком. Тетя права. Нужно сесть и спокойно, цивилизованно обсудить ее будущее.

И больше никаких извинений!

— А я ему ответил, — пыхтя от негодования, продолжал Будл, — я ответил, что слуга джентльмена прежде всего сам должен быть безупречным джентльменом!

«Вот Казинса и найму», — сказал себе Норт.