На следующее утро Норт проснулся в обнимку со спящей Дианой. Осторожно, чтобы ее не разбудить, поднялся и натянул бриджи. При этом вспоминал о всех клятвах, которые себе давал — и нарушил. Что изменилось от того, что они снова занялись любовью? Ничего. Стало только хуже.

На балу Диана танцевала со всеми, кто ее приглашал, но не получала никакого удовольствия. Это было заметно даже издалека. Леди Грей едва ли согласится снять для племянницы отдельный дом; с чего бы? Значит, и у Греев Диана не сможет жить так, как ей нравится.

Но он, Норт, может снять для нее дом. В сущности, это единственное, что ему еще доступно. Сделать так, чтобы она жила самостоятельно. На всякий случай отправить с ней Питера — Питеру он доверяет. Возможно, и Фредерика. Но точно не Мейбл.

И может быть…

Нет.

Он снимет для нее дом, распорядится о ежегодных выплатах — а сам уедет в Рим и не встретится с ней снова, пока не женится. Даже не так: пока не обзаведется детьми.

Тут Диана открыла глаза и улыбнулась ему. Норт не смог улыбнуться в ответ: есть же, черт возьми, предел любому самообладанию! Диана, со взъерошенными со сна волосами, припухшими губами, исцарапанная его щетиной и с сонным наслаждением в глазах…

— Нам нужно обсудить твое будущее, — сказал он, сев на край кровати.

Она заморгала и села, подтянув одеяло наверх, чтобы прикрыться. Одеяло все равно толком не прикрывало грудь, и Норт стянул его обратно.

— Трудно поверить, что тебя обрадует жизнь с леди Грей, — заговорил он, гоня от себя мысль, что, возможно, видит ее грудь в последний раз.

— Арти скоро проснется, если уже не проснулась, — сказала Диана, явно стараясь сменить тему. — Она часто встает на рассвете.

— За Арти ты больше не отвечаешь, — отрезал Норт. — Твое доброе имя восстановлено, ergo[9], и мое тоже. Но если сейчас, когда в замке полно гостей, кто-нибудь увидит, как ты заботишься об Арти, все наши труды могут пойти прахом.

Диана кивнула.

— Ты рискуешь подтвердить слухи, что я заманил тебя в западню и держу в рабстве, — добавил он.

— Понимаю.

— Так что веди себя как обычная гостья. Перед обедом сходи пострелять из лука, после ужина присоединись к карточной игре… или чем там Офелия планирует развлекать гостей.

— Понимаю, — поникшим голосом отвечала Диана.

Все внутри Норта противилось происходящему; но что он мог сделать? Снова соблазнять ее нельзя. Прошедшая ночь уже была лишней.

Диана встала, вышла в умывальную и начала ополаскиваться водой из кувшина. Норт молча смотрел, как она моется, протирая грубой тканью все те места, которые он ночью ласкал, целовал…

Тишину нарушал лишь тихий плеск воды.

Диана надела сорочку и корсет, затем натянула через голову желтое утреннее платье. Не шафрановое — светлее, оттенка весенних первоцветов.

Норт все сидел, молча, пожирая голодным взглядом каждый изгиб ее тела, словно стараясь все это запомнить навеки. Как она высвобождает из-под ворота сорочки свои шелковистые волосы. Как затягивает корсет, приподнимая грудь. Как глубокий вырез подчеркивает ее формы.

Лишь когда Диана начала вычесывать из волос остатки вчерашней пудры, Норт нашел в себе силы снова заговорить — и вернуться к прежней теме.

— Живя с леди Грей, ты не будешь счастлива.

— Возможно, в ближайшем будущем я выйду замуж, — равнодушно откликнулась Диана.

А, кажется, совсем недавно говорила, что согласна выйти замуж только по любви… Он проглотил ответ.

— Если мне не понравится жизнь с леди Грей, — сказала она, глядя в зеркало, но не встречаясь с ним взглядом, — значит, уйду; но у тебя, Норт, я никогда не возьму денег, если ты это намерен предложить.

Ее решительное лицо и плотно сжатые губы вызвали у Норта совершенно не джентльменское желание: завыть.

— Но я за тебя отвечаю.

— Вовсе нет.

— Я хочу купить тебе дом в деревне. Пошлю туда Питера, чтобы ты была в безопасности.

— Ты не в ответе ни за меня, ни за Годфри, — отрезала она, не отвлекаясь от расчесывания волос, словно речь шла о каком-то пустяке.

— Не попроси я твоей руки, ты бы оказалась в таком положении?

— Какой смысл так рассуждать? — возразила она. — А если бы я не отказалась от Арчибальда, возможно, Роза сейчас была бы жива? Матушка так и думает, — напряженно добавила она.

— Твоя мать просто чокнутая!

— А если бы ты не собрал полк и не поехал на войну, может, те парни, о которых ты рассказывал, были бы живы?

— Может быть, — ответил Норт.

— Когда матушка пыталась выдать меня за шотландца, я сказала ей, что не продаюсь, — продолжала Диана. — И сейчас скажу то же. Я не товар на рынке. И как бы там ни было, ты за меня никоим образом не в ответе.

Норт встал и подошел к окну, повернувшись к ней спиной. Помолчал. Резко развернулся.

— Что толку спорить о словах? — сказал он. — Я увидел тебя. Захотел. И купил — за свое богатство вместе с титулом. Твоя мать пришла в ярость, узнав, что ты сорвала сделку.

Самоуважение Дианы сжало ей горло и не позволило начать оправдываться. Она не продавалась, пусть так; а восковая кукла, вылепленная ее матерью? Норт прав. Та Диана была выставлена на продажу. И Норт ее купил.

Чтобы скрыть подступившие к глазам слезы, она нагнулась и принялась натягивать чулки. Давно ли Норт казался ей черствым, бесстрастным сухарем? Теперь она видела, что его спокойствие — лишь видимость, а за этим фасадом — пылкий воин, готовый защищать свое любой ценой.

— Во всем виновата моя импульсивность, а к тебе это не имеет никакого отношения, — ответила она, наконец, натянув чулки и совладав с собственными чувствами. — Я от тебя сбежала, потому что думала только о том, как спасти Годфри. Мы оба знаем, что это было дурацкое решение. Как и позволить леди Ноув поверить, что Годфри твой сын.

Она направилась к двери.

— Мне пора вниз, на завтрак.

— Триста в год. И дом. Хотя бы одноэтажный деревенский коттедж.

Диана застыла, держась за дверную ручку. Три сотни фунтов? Еще недавно — в те дни, когда она была богатой наследницей и могла купить по своему капризу любую пару изящных туфелек — она не поняла бы, много это или мало.

Но теперь понимала. В коттедже, с тремястами фунтами в год, они с Годфри смогут жить безбедно… Страстное желание согласиться вдруг пронзило ее — и стало последней каплей в ее унижении.

Когда она обернулась, лицо Норта перед глазами расплывалось от слез. Слез ярости — по крайней мере, так она себе твердила.

До сих пор Диане как-то удавалось идти по жизни, не теряя самоуважения. Она согласилась работать гувернанткой — но другого выбора не было; и в конце концов, это честный труд.

А так… Будет ли он наносить визиты в дом, за который платит? Возможно, и нет: он ведь порядочный человек. Но если приедет, хоть раз, они непременно окажутся в постели. Просто потому, что невозможно находиться с ним в одной комнате и об этом не думать.

Даже сейчас ее терзали эротические желания. Она хотела его. Хотела рухнуть на кровать, задрать подол платья и сорочку, развести ноги. Хотела, чтобы он ворвался в нее на всю свою мощную, жаркую длину — и… и ублажил.

Домик в деревне — и Норт, со знакомым блеском в глазах, стучится в заднюю дверь?

Да, черт побери, да!..

Нет.

Триста фунтов потянут за собой страшную расплату — и для нее, и для Годфри. Собрав весь свой гнев, Диана приказала ему заполнить пустоту в сердце, где царил страх, тоска, одиночество. Пустоту, в которой навеки отпечатался образ Норта.

— Я признаю, что поселилась в замке под ложным предлогом. В то время я не думала о том, как это скажется на твоей репутации. Но я тяжело работала и каждый свой пенни зарабатывала честно. Никто и никогда не давал мне денег просто так.

Он подошел ближе, и она сморгнула слезы.

— Мы же друзья, Диана. Друзья. Почему мне нельзя тебе помочь?

— Просто нельзя.

— Что ты себе… — раздраженно начал он.

— Я не из таких женщин, — отрезала она, страшась, что он произнесет вслух то, о чем она думает.

На лице его отразился ужас.

— Я никогда не предложил бы тебе стать моей содержанкой!

Строго говоря, ничего оскорбительного в такой реакции не было. Пожалуй, Диана могла бы посмеяться над его ужасом и возмущением… если бы у нее оставались на это силы.

— Это я знаю, — ответила она. — Но ничто из того, что произошло между нами, не делает тебя ответственным за мою судьбу.

— Когда я попросил твоей руки, из-за моего титула ты не смогла отказать! — возразил он, упрямый как мул.

Диана едва не рассмеялась.

— Если бы не шантаж матушки, я бы отказала с такой силой, что ты бы кубарем полетел! — И тут же поморщилась. Когда же она научится держать язык за зубами и не выпаливать первое, что придет на ум?

— Ясно, — ледяным тоном сказал Норт. Сейчас в нем очень чувствовался будущий герцог Линдоу. — Поэтому ты придала так мало значения своему обещанию стать моей женой?

— Я сдержала бы свое обещание… в нормальных обстоятельствах. То есть — если бы хотела за него замуж.

Если бы ее не принуждала к замужеству мать.

Если бы она его любила.

Теперь в его взгляде, устремленном на нее, пылала нескрываемая ярость.

— А если бы мы поженились? Ты бы начала меня обманывать, поскольку брачные клятвы, данные «в ненормальных обстоятельствах», соблюдать не обязательно?

— Нет!

Норт презрительно хмыкнул.

— Не верю. Ты выбрала самый легкий путь: пусть люди верят в то, во что хотят верить — и плевать на последствия! Тебе было легче принять мою руку, чем отказать, и ты согласилась, сказав себе, что «при ненормальных обстоятельствах» свои обещания можно не принимать всерьез. А когда увидела, что я тебе больше не нужен, сбежала, не попрощавшись и ничего не объяснив.

— Прости, — прошептала она.

— Тебе было легче уверить тетушку, что твой племянник — мой сын, чем рассказать правду. Иные сказали бы об этом: ты принесла в жертву мою репутацию мужчины и джентльмена, чтобы с комфортом устроиться у меня в родовом замке!

— Так ты думаешь… — вскричала Диана, но остановилась на полуслове.

Ведь это правда. Она действительно все это сделала. Вся разница в том, что ей было совсем не легко и не удобно. Но какое это имеет значение?

— Я всерьез собиралась выйти за тебя замуж, и если бы мы поженились, была бы тебе верна, — сказала она дрожащим голосом.

Взгляды их встретились. В его глазах не было ни презрения, ни горечи; он смотрел так, словно оценивал Диану, — и видел, что чего-то важного ей недостает.

Пожалуй, смотрел с грустью.

К ее горлу начала подкатывать тошнота.

— В сущности, ты не виновата, — добавил он, словно прочтя ее мысли.

Диана не знала, что ответить. Норт достал откуда-то носовой платок, смахнул с ее щеки слезу.

— Прошу прощения, — сказал он устало. — Я увлекся и погорячился. Недостаток проницательности — не причина вести себя как осел.

— Мне просто не пришло в голову оставить тебе письмо. И об этом я буду жалеть до конца жизни.

Другой мужчина отшатнулся бы, сделал гримасу, еще как-нибудь выразил презрение — у Норта лишь потемнели глаза.

— Я думала только о Годфри! — с отчаянием добавила Диана.

Внутри у нее все сжималось. Что бы она ни говорила — только все портит! Унижение, чувство вины — все это слишком слабо; она была раздавлена, ненавидела это — однако понимала, что заслужила каждое его слово.

— А я — только о тебе, — сквозь стиснутые зубы ответил Норт.

А в следующий миг, словно не в силах совладать с собой, шагнул к ней, сжал в объятиях и прильнул к губам. Поцелуй его был жестоким, собственническим; языки вели войну, тела судорожно прижимались друг к другу, и все внутри стонало от жажды.

Норт прижал Диану спиной к двери, толкнулся бедрами вперед, и дверь заскрипела под его напором. Еще и еще раз — пока внутри не заныло от желания, чтобы он разорвал на себе бриджи и вошел в нее, держа крепко-крепко, чтобы не пришлось решать самой, чтобы можно было просто подчиниться, поддаться…

Но он прервал поцелуй так же резко, как начал.

Диана прижалась к двери, едва стоя на ногах, инстинктивно поднеся руку к губам, горячим и, должно быть, припухшим. Норт смотрел на нее, и лицо его снова было непроницаемо.

— Я не оставлю без помощи ни тебя, ни мальчика, — угрюмо сказал он наконец. — Если тебе что-то понадобится — все что угодно — напиши мне. Только мне, никому больше.

Диане хотелось закричать ему в лицо, но воздух застрял где-то между ребрами, и не удавалось издать, ни звука. Оно и к лучшему: могли услышать дети.

— Никогда больше я не позволю себе обращаться с тобой не как с леди, — добавил он, и это прозвучало как обещание, данное самому себе.

Пусть обещает — это не надежнее ее обещания выйти за него замуж. Только что он целовал ее так, словно не мог с собой справиться. А прошлой ночью, в тумане страсти и выпитого шампанского, обмазывал ее пудингом… не говоря уж о прочем.

Разве так поступают с леди?

Норт распахнул дверь и вышел, не оглядываясь.

Если бы он попытался спрятать ее в деревне, думала Диана, рано или поздно это бы вскрылось. Наивно думать, что такой пикантный секрет можно долго скрывать.

Хуже того: Диана подозревала, что они не смогли бы противиться влечению. Но будь она проклята, если позволит ему превратить себя в падшую женщину и опозорить на весь свет… во второй раз.

И что с того, что каждый грешный миг, проведенный с ним, кажется ей драгоценным подарком судьбы?

Это неважно. Женщины вечно увлекаются чем-то таким, что их губит.

Дрожащими пальцами Диана расправила смятые юбки.

Роза хотела бы, чтобы Диана растила Годфри в любви, пусть любовь и идет рука об руку с бедностью и неуверенностью в будущем. И тяжелую работу Диана не особенно любит, но вытерпит.

Нестерпимым будет другое — если она возьмет деньги у Норта, а дальше он снова начнет целовать ее, как сейчас…

Ей нужно уехать. И как можно скорее.