Будущая супруга Фитци ненавидела гулять на поводке. Всю дорогу она отчаянно хлопала крыльями и дергала свою привязь так, что едва не вывернула Диане руки из плеч. Хуже того, она пыталась клюнуть Арти, и в конце концов Годфри стукнул ее по клюву своей игрушечной лошадкой.

После этого Диана велела детям не подходить к птице. К тому времени, как добрались до замка, все обливались потом и едва держались на ногах. Арти и Годфри были в пыли с ног до головы, поскольку миссис Фитци время от времени останавливалась и принималась копаться в земле, поднимая клубы пыли.

На грязном личике Арти сверкали чистотой лишь две дорожки от слез.

Вся процессия вошла во двор, и Призм открыл им дверь. Перевел взгляд с Арти на Годфри… на Диану… и на миссис Фитци.

— Боже мой!

На заплетающихся ногах Арти бросилась к нему.

— Мистер Призм, — всхлипнула она, — я устала! — И прижалась грязной щекой к его безупречным белоснежным чулкам.

Призм наклонился и поднял ее на руки.

— А этот павлин, должно быть, пополнит замковый птичник?

Диана так устала, что не смогла найти слов для ответа, только кивнула. Арти сунула грязный палец в рот и объяснила неразборчиво:

— Это жена для Фитци!

Призм нахмурился; возможно, он полагал, что одного павлина в замке вполне достаточно. Однако упрекать их не стал, а вместо этого повернулся к лакеям:

— Фредерик, отведите птицу на конюшню. Питер, принесите горячую воду в детскую и в спальню мисс Белгрэйв.

С чувством острого облегчения Диана отдала Фредерику веревочный поводок.

— У него шея натерта — может быть, конюх смажет какой-нибудь мазью…

Вздорная птица, взглянув на Фредерика, тут же перестала скрести когтями землю. Как-то даже обидно.

Норт работал в библиотеке, однако прислушивался к тому, что происходит за дверью, — он ждал Диану и детей. Несколько раз он готов был уже приказать снова запрячь в тележку пони и отправиться за ними. Почему они так задержались?

Что, если…

Но тут же вспоминал Диану, ее гордо поднятый подбородок. Определенно, она не захочет, чтобы он ходил за ней по пятам, — предпочтет сама со всем справиться.

И все же, услышав, как открывается входная дверь, он пулей вылетел из библиотеки. В холл выбежал, как раз когда туда вошел Призм с Арти на руках. За ними, едва не падая от усталости, плелась Диана. Лицо у нее было грязное, волосы выбились из пучка и в беспорядке падали на плечи. И лицо, и волосы, и черное платье — все в пыли, а на щеке размазанное пятно крови.

— Что случилось? — рявкнул Норт. — На вас напали? — Страх и гнев теснились в его груди. Нельзя было отпускать их одних — нечего было слушать Калико! Он подбежал к Диане, коснулся пальцем кровавого пятна на щеке. — Ты не пострадала? Арти? Годфри?

— Все хорошо, — ответила она. — Прошу вас, лорд Роланд, не поднимайте шум. Мне нужно искупать детей.

— Диана!..

Она неохотно встретилась с ним взглядом.

— Это просто царапина.

Он подождал, пока она разжала правую руку. Глубокая алая царапина с рваными краями пересекала ладонь.

— Что произошло? — убийственно тихим голосом спросил Норт.

— Ди-Ди сильно-сильно тянула за веревку, потому что миссис Фитци плохая птичка! — пояснила Арти, не вынимая палец изо рта.

Норт погладил пальцем ту часть ладони, что не была до крови натерта веревкой, и снова сжал пальцы Дианы в кулачок.

— Ясно. А теперь все наверх.

Диана отняла руку.

— Годфри!

Проследив за ее взглядом, Норт обнаружил, что мальчик свернулся клубочком на мраморной скамье, где обычно сидели лакеи. Трудно представить себе более неподходящее место для сна — однако он спал очень крепко.

Диана вздохнула и наклонилась над ним.

— Давай, Годфри, просыпайся!

Норт осторожно отодвинул ее в сторону и взял ребенка на руки. От Годфри пахло маленьким мальчиком, вспотевшим и грязным — запах, памятный ему из детства.

— Мы хотели на ручки, — рассказывала Арти Призму, — но Ди-Ди сказала, нельзя, потому что миссис Фитци плохая птичка!

Призм первым двинулся вверх по лестнице, что-то ласково бормоча Арти. Это вызвало у Норта неожиданное воспоминание: как Призм — разумеется, намного моложе, да и стройнее — что-то вполголоса втолковывает маленькому Горацию.

Гораций обожал дворецкого; мог часами сидеть с ним в кладовке, глядя, как Призм чистит серебро. Поглощенный собственным горем, Норт никогда не задумывался о том, как смерть Горация должна была подействовать на дворецкого. Все в замке несколько недель утирали слезы, но Призм, несмотря на горе, должен был продолжать исполнять свои обязанности.

Когда они вошли в детскую, жестяная ванна была уже наполнена горячей водой.

— Вот так, — сказал Питер. — Мисс Белгрэйв, я налил воды и в кувшин. И ваша ванна тоже вас ждет.

— Леди Артемизия, увидимся утром, — попрощался Призм, уложив Арти на постель.

Прежде чем он выпрямился, Арти похлопала его ладошкой по щеке и сказала:

— Спасибо!

Потом закрыла глаза и тут же уснула.

Призм издал звук, который у не столь чопорного человека можно было бы принять за смешок, и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Норт подумал, что из его сестренки со временем вышла бы отличная герцогиня: ничего не боится, с детства понимает, что она здесь главная, и в то же время ко всем добра и каждого умеет очаровать.

— Что ж, — напряженным от усталости голосом сказала Диана. — Теперь, если вы нас извините, лорд Роланд, мне нужно искупать детей.

— Призм ушел, так что я не лорд Роланд, а снова Норт. И не уйду, пока твоя рана не будет как следует промыта и перевязана.

Он поставил Годфри на пол, и мальчик пошатнулся.

— Сколько ты с ними сегодня прошла? — спросил Норт, поддержав Годфри, чтобы тот не упал.

— Звучит как обвинение, — заметила Диана, расстегивая булавки, которые удерживали ее муслиновую шляпу.

— Почему не надела перчатки? Они защитили бы руки. — Скорее всего, решил Норт, кровать Годфри — та, что рядом с кроваткой Арти. Он уложил мальчика на постель, и сомкнутые ресницы Годфри затрепетали, но не открылись. — Как легко они засыпают!

Диана сняла серую от пыли шляпу и положила на стол.

— Обычно дневной сон у них начинается гораздо раньше.

— Почему ты меня не подождала? — вырвалось у него. — В деревню мы пришли вместе, но стоило мне отвернуться, вас троих уже и след простыл! — Норт не сомневался, что в голосе у него сейчас звучит исключительно вежливое любопытство.

— Ну вот, ты опять! — вздохнула она.

Он нахмурился.

— Что «опять»?

— Превратился в герцога. Командуешь и распекаешь свысока. Только я поверю, что ты такой же обычный человек, как и все, как ты напоминаешь о своем титуле.

— Прошу прощения, — сказал Норт. — Я вовсе не хотел «превращаться в герцога».

Когда он жил в детской вместе с четырьмя другими мальчишками, новые ссадины и царапины появлялись у них каждый день. В те времена в комоде, который и сейчас стоит в углу, всегда хранился запас чистой белой ветоши, бутылочка уксуса и флакон с мазью из окопника, изготовленной его тетушкой. Наверняка все это и сейчас там.

Норт принес из комода все необходимое, налил из кувшина в миску воды.

— Опусти руки в воду. Пожалуйста.

На ней было все то же платье, что Норт уже успел возненавидеть, ветхое и черное. От одного его вида он заскрипел зубами.

Диана опустила руки в теплую воду и зашипела сквозь зубы, когда вода защипала ее открытую рану.

Норту случалось видеть, как легкие, безобидные на вид ранения приводят к заражению крови. Он осторожно вымыл Диане руку мягким мылом, убедился, что в ране не осталось ни грязи, ни частиц веревки. Затем вытер и промокнул царапину уксусом, не обращая внимания на жалобы и протесты Дианы.

— Заражение крови — страшная штука, — объяснил он вполголоса, чтобы не разбудить детей. Руки у Дианы были чудо как хороши: маленькие, изящные, с неправдоподобно тонкими пальчиками. Его собственные руки — жесткие, в шрамах; а у нее даже мозоли нежные.

— Это же просто царапина! — возразила Диана.

Норт вытер ей руки насухо чистым полотенцем и еще раз внимательно оглядел в поисках грязи.

— Почему ты не надела перчатки?

Диана метнула на него мрачный взгляд.

— У гувернанток, лорд Роланд, запас перчаток сильно ограничен.

Внутри снова что-то вспыхнуло. Диана, его Диана, поранила себе руку, потому что берегла перчатки?

Мысленно он добавил гору перчаток к тому сундуку туфель, что непременно ей купит — неважно, станет она его герцогиней или нет.

— Насколько я понял, вы привели в замок паву?

— Подружку для Фитци, — ответила она, глядя, как он аккуратно смазывает царапину мазью.

— Почему нельзя было просто вернуться в замок и сказать Призму, что в деревне продается птица, которую ты хочешь купить?

— Ее привязали к забору короткой веревкой. У нее все перья на шее вытерлись, так она старалась вырваться. И в хвосте перьев осталось мало: должно быть, хозяин выдергивал их и продавал. Я не могла ее там оставить.

«Перья в хвосте?… Типичная Диана, — сказал себе Норт. — Во всех своих проявлениях».

— И ты ее украла? — Он потер ее ладонь.

— Ох!

— Прости.

— Я думала об этом, — торопливо ответила она, — но тут появился хозяин. Кошмарный человек! Совсем не старый, а уже такой жестокий!

— Молодость жестокости не помеха, — заметил Норт, и перед его мысленным взором живо пронеслись яркие сцены войны.

— Я отдала деньги, но он сказал, чтобы я забирала птицу немедленно, иначе за ее безопасность он не отвечает. Сказал, эта дрянь вечно клюется, и он этого больше терпеть не будет. Что мне оставалось?

— Черт возьми, будь рядом мы с тележкой, мы бы тебе помогли!

— Но вам совсем незачем было оставаться! — ответила Диана. — Вернувшись на площадь, мы увидели, что вас нет, и мистер Калико уже закрыл свою лавочку, так что пошли пешком. Идти здесь недалеко, но эта павлиниха… или как ты сказал — пава? — оказалась невероятно сильной, особенно для птицы, которую, похоже, давно не кормили. Каждый раз, когда она распускала хвост…

— А хвост у этой миссис Фитци такой же, как у нашего павлина? — поинтересовался Норт.

— Не такой же — говорю тебе, там половины перьев не хватает! — ответила Диана. Нахмурившись, она следила за тем, как Норт перевязывает ей руку полоской белого муслина. — Не надо, Норт. Как только дети проснутся, мне нужно будет их искупать.

— Купать детей ты не будешь, потому что руку нельзя мочить, по крайней мере, до завтра.

Диана фыркнула.

— Что ты говоришь, подумай сам! Вообще-то мне и самой надо помыться.

— Я тебе помогу, — вкрадчиво ответил он. Закончил перевязку, и Диана тут же выдернула руку.

— Спасибо, нет, — твердо ответила она.

— Где горничная? — спросил он.

— Мейбл? Скорее всего, на маслобойне. Влюбилась в какого-то парня, который там работает. Или даже в двоих, — добавила она. — Упоминает она то одного, то другого.

— Какая насыщенная личная жизнь, — прокомментировал Норт. — Так вот: когда дети проснутся, искупает их она. А тебе, Диана, нельзя мочить рану. Заражение крови — это и вправду не шутки.

Он чувствовал, что у него дергается мускул на щеке — потому что, черт возьми, Диана должна быть в безопасности!

— Обычно я не так люблю командовать, — грубовато и неловко добавил он.

Белоснежная повязка составляла резкий контраст с грязным черным платьем Дианы.

— Раздеться мне поможет Мейбл. Но спасибо. — Она улыбнулась, и Норт ощутил, что от ее улыбки у него кружится голова. — Что-то еще? — спросила Диана, видя, что он не трогается с места.

— Миссис Фитци, — напомнил он. — Ты мне рассказывала о паве с покалеченным хвостом.

— Ах да, — на лице у нее отразилось беспокойство. — Как ты считаешь, его светлость не станет возражать против еще одного павлина? Я знаю, у вас и с Фитци много хлопот. Но когда я увидела эту бедняжку привязанной к забору, с натертой шеей, на которой даже перьев не осталось, я совсем не подумала…

— Ты не подумала? Почему я не удивлен?

Она хмуро взглянула на него.

— И сколько ты заплатила за эту птицу?

Диана прикусила губу, подозревая, что переплатила. За павлина хозяин запросил дороже, чем мистер Калико за отрез голубого шелка, — но как она могла отказаться? Когда Арти смотрела на нее с надеждой, уверенная, что Ди-Ди сейчас спасет миссис Фитци, да и Годфри, скорее всего, думал то же самое?

— Слишком дорого, — заключил из ее молчания Норт. — Жаль тебя разочаровывать, но в супруги для Фитци миссис Фитци не подойдет.

Диана открыла рот от удивления.

— Что?

— Птица, которую ты описала, — вовсе не самка павлина. Судя по всему, это самец в расцвете лет, хоть у него и недостает перьев в хвосте.

— Ты уверен? С чего ты взял?

— У павы нет хвоста. Точнее, есть, но совсем не такой, как у самца. А ты знаешь, что павлины не терпят, когда посягают на их территорию?

— Хочешь сказать, появление другого самца Фитци воспримет как личное оскорбление?

— У нас, самцов, такое случается сплошь и рядом.

— Черт меня побери! — выдохнула Диана.

— Вот именно.

Желудок у Дианы сжался до размеров грецкого ореха. Она чувствовала себя полной идиоткой. Что, если герцог рассердится, узнав, что у его любимца Фитци появился соперник?

— Ничего, старине Фитци это пойдет на пользу, — сказал Норт, целуя ее в кончик запыленного носа. — Ему давно пора взбодриться.

В этот момент — в кои-то веки вовремя — в детской появилась Мейбл. Норт указал на перевязанную руку Дианы, объявил, что Мейбл отвечает за детей до завтрашнего утра, и вышел.

На понимающую ухмылку Мейбл Диана предпочла не обращать внимания. В ответ на предложение помощи она сказала, что переоденется сама. И помоется тоже. Принимать услуги горничной ей всегда было неловко, и, сбежав из замка, она с радостью от этого отказалась.

А у герцогини, напомнила себе Диана, почти наверняка целых две горничные. Ведь герцогини то и дело бывают при дворе.

Проскользнув к себе в спальню, Диана обнаружила там Норта: он сидел у камина и листал одну из ее книг.

— «История Пелопоннесской войны»? — поинтересовался он, показывая ей книгу.

— Занимаюсь самообразованием, — объяснила Диана. — Как видишь, я ничего не знаю о павлинах. Или о Шекспире. — Поколебавшись, она добавила: — Или о войнах.

Норт встал, отложил книгу и, подойдя к Диане, без лишних слов начал расстегивать на ней платье.

— Видишь, как удачно вышло, что мы уже сблизились: теперь тебе нет нужды меня стесняться.

Диана все равно стеснялась. Одно дело — заниматься любовью в глухую полночь, и совсем другое — раздеваться посреди дня, при солнечном свете, бьющем в окно.

— Ты рада, что Лавиния приехала?

— Конечно, рада.

— Черт возьми, сколько пуговиц у этого платья?!

Диана посмотрела вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как он двумя руками берется за материю у горловины и разрывает мешковатое платье пополам. Она едва сдержала крик, который могла бы услышать Мейбл.

— Что ты делаешь? — От утомления и досады к глазам подступили слезы. — Ты не понимаешь… Как с туфлями…

Норт отбросил то, что осталось от платья, быстро снял с Дианы корсет, оставив в одной легкой сорочке, и сел в кресло, усадив ее к себе на колени.

— Ненавижу эту тряпку.

— Но это моя тряпка! — дрожащим голосом ответила Диана. — У меня было всего три платья. Теперь осталось два.

— Ты забываешь, что с нами теперь Лавиния, — заметил он. — Твоя кузина в обморок упадет, если снова увидит тебя в этом тряпье.

Как Диана ни боролась со слезами, они все же потекли по ее щекам.

— Я много работала, — сказала она прерывающимся от рыданий голосом. — Сама обеспечивала себя и Годфри. А теперь все изменилось, и нам с Годфри придется жить с леди Грей…

Норт крепче прижал ее к груди и сунул ей в руку носовой платок. Ему снова захотелось как можно скорее купить ей дом в любой части страны, где она пожелает. Просторный дом с комнатами для слуг. Пусть она его не любит, пусть не хочет выходить за него замуж — все же не помешает ему позаботиться о ней.

— Нет, леди Грей мне нравится, — со слезами в голосе продолжала Диана. — Просто не хочу ко всему этому возвращаться. Опять одеваться-раздеваться по десять раз на дню, вечерами эти бесконечные ужины, приемы, карты… Ненавижу карты! — всхлипнула она и затихла.

Норт опустил подбородок на ее запыленную макушку и покачивал ее взад-вперед, как ребенка в колыбели. Каждое произнесенное ею слово ножом вонзалось в сердце, но лишь укрепляло его решение. Он должен отпустить Диану. Нельзя привязывать ее к забору, где она сотрет себе шею до крови, пытаясь вырваться на свободу.

— Вовсе не обязательно жить с леди Грей, — сказал он, когда ее рыдания стихли.

— Норт, я не… не выйду за тебя!

— Знаю, — ответил он. Это короткое слово свинцом упало на его сердце. — Знаю, что не выйдешь. Понимаю.

— Уверена, твой отец проживет до ста лет, но… сам понимаешь, Норт, порой люди умирают неожиданно. Ты это знаешь, и я тоже.

— Это правда, — ответил он, крепче сжав ее в объятиях.

— Как бы я хотела!.. — прошептала Диана. — Хотела бы, чтобы не было препятствий! Но ты ведь сам видишь: герцогини из меня не выйдет. И рано или поздно ты меня возненавидишь. Как моя ма… — Она умолкла.

— Твоя мать тебя ненавидела? — Норту пришлось напомнить себе, что миссис Белгрэйв — не враг на поле боя, и желать ей лютой смерти — это уж слишком.

— Я вечно все делала не так, — ответила Диана, уткнувшись лицом ему в грудь. — Матушка считала, что единственный способ выдать меня замуж — взять с меня обещание не открывать рот.

— Твоя мать просто дура.

— Лавиния рассказала, что матушку теперь нигде не принимают. — Тело Дианы вновь сотряслось от рыданий. — Представляю, какой это удар для нее!

Норт молчал и укачивал ее, словно мать младенца. Он понимал: будь у Дианы выбор, она ни за что бы не согласилась выйти замуж ради титула. В этом она не отличалась от его тетушки.

Причина могла быть только одна: ее заставили.

— Чем миссис Белгрэйв добилась от тебя повиновения? — Голос его упал на целую октаву. — Она не вредила тебе?

— Что ты, конечно нет! — воскликнула Диана.

— Тогда как же?

Молчание.

— Диана!..

— Пригрозила, что оставит Розу и Годфри без гроша, — ответила Диана голосом, от которого разрывалось сердце. — Я пообещала делать все, что она скажет. Носить платья, которые она выберет. А потом, после того, как я выйду замуж, матушка отдаст Розе ее приданое.

Из груди Норта вырвалось тихое рычание.

— Она считала, что у меня все равно ничего не выйдет. Но, как ты знаешь, вышло. Ради Розы я бы сделала что угодно. И ради Годфри тоже.

— Розе очень повезло с сестрой, — тихо сказал Норт.

В голосе Дианы вновь задрожали слезы.

— Не понимаю, почему она не выздоровела. У нее ведь были деньги на врача.

— Люди — хрупкие создания, — тихо ответил Норт. — Нас очень легко убить. Не вини себя.

— Но ведь ты сам себя винишь? Лежишь по ночам без сна и думаешь о своих людях, которых не спас, верно?

Он потерся щекой о ее волосы.

— Да, что-то в этом роде.

— Когда я сбежала из замка Линдоу, когда бросила тебя… ничего страшнее для матушки и быть не могло. Уверена, я разбила ей сердце. — Она тяжело вздохнула и утерла слезы.

— По-моему, чересчур оптимистично предполагать, что у твоей матери есть сердце, — ровным голосом заметил Норт. Он встал и поставил Диану на ноги. — Вода остывает. Диана, позволишь мне тебя искупать?

Она положила руки ему на грудь. Норт очень старался не смотреть вниз, на ее груди, едва прикрытые легкой сорочкой. Совсем как тогда, перед отъездом на войну, он смотрел ей в лицо и пытался запомнить каждую черточку от чуть выпяченной нижней губы до длинных, загнутых кверху ресниц.

— Боже, какая же ты красавица! — хрипло сказал он.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

— Я буду очень благодарна, если поможешь мне помыться.

Норт кивнул и, повернувшись, запер дверь. Затем последовал за ней в альков для умывания. С ванной Диане повезло: вместо неустойчивой жестяной лохани у нее стояло деревянное корыто, тяжелое и прочное. Оглянувшись через плечо, Диана стянула с себя через голову сорочку и отбросила в сторону.

Если бы орудие Норта не восставало от одного ее присутствия, оно точно бы восстало прямо в эту секунду! Ее тело напоминало чудный музыкальный инструмент: плавные линии груди, изгиб талии, женственные очертания бедер, длинные стройные ноги…

Глядя, как она наклоняется и проверяет пальцем температуру, Норт едва удержался от стона. Диана снова сверкнула улыбкой через плечо и шагнула в ванну, не забывая держать правую руку подальше от воды.

Всю свою одежду Норт сбросил с невиданной скоростью. Диана смотрела на него, подняв брови.

— Ни одна из моих горничных до сих пор при мне не раздевалась.

— Купаться проще без одежды, знаешь ли.

Никогда Норт не чувствовал себя таким большим и неуклюжим, как сейчас, когда втиснулся в тесное корыто и усадил Диану между ног, упираясь возбужденным естеством ей в бедро. В сравнении с ним она была маленькой и нежной, а наслаждение от ее близости — почти нестерпимым. Взяв в руки кусок мыла с медовым ароматом, он заметил, что пальцы у него дрожат.

Сжимать Диану в объятиях — в этом было какое-то болезненное, почти невыносимое наслаждение. Как удар молнии. Тем более острое и драгоценное, что это не повторится. Холодный разум — тот, что управлял Нортом на поле боя — теперь подсказывал: это в последний раз. Диана ему не принадлежит и никогда принадлежать не будет.

Норт взял мочалку, наклонился вперед и принялся намыливать нежный изгиб ее правой ступни.

— Ты ушла, оставив даже обручальное кольцо, — сказал он. — А ведь могла бы выручить за него кучу денег.

— У нас, внучек бакалейщиков, не принято продавать кольца, которые дарит нам джентльмен в честь будущей свадьбы. — Правую руку Диана высунула из ванны и отвела подальше, но пальцами левой ласкала его запястье, нежно пробегала по руке вверх, к локтю и обратно.

— Ты предпочла нарушить обещание, данное матери, лишь бы не рассказывать мне правду, — заметил он. — Диана, я бы поехал с тобой. Я бы заставил твою мать обеспечить и тебя, и Годфри.

— Я запаниковала. Думала рассказать тебе, но как? «Простите, очень жаль, но мне нужно спасти незаконнорожденного ребенка своей умершей сестры и вырастить его как собственного сына»?

— Я бы что-нибудь придумал. — Он приподнял и начал намыливать ее левую ступню.

Диана почувствовала, что неохотно улыбается. Норт еще упрямее ее самой!

— Ну да, отослал бы Годфри в деревню, а когда подрастет, выучил бы какому-нибудь честному ремеслу — например, пастуха.

— Ты считаешь, что я — да и любой Уайльд — мог бы так поступить с членом нашей семьи?

Она повернулась к нему и поцеловала в плечо.

— Я ведь тебя совсем не знала, как и ты меня. Ты был для меня незнакомцем. Как тебе довериться?

— Как мне довериться? — повторил Норт.

Диана запрокинула голову и взглянула на него снизу вверх. Он смотрел перед собой, лицо его было задумчиво. Руки уже закончили намыливать ей колени и теперь неторопливо скользили вверх по бедрам.

— После сегодняшнего дня, — сказал он негромко и размеренно, — мы больше не будем заниматься любовью. Если не поженимся. Я понимаю, Диана, что ты не сможешь стать герцогиней. Понимаю. Но не будь у меня обязанности стать герцогом, я бы схватил тебя в охапку, посадил в карету и увез в Гретна-Грин.

— И что бы мы делали дальше? — прошептала она.

— Тебе никогда не хотелось отправиться в путешествие?

— Всегда об этом мечтала.

— Я бы повез тебя и Годфри в Грецию и в Италию. И вообще я когда-то хотел съездить в гран-тур[7], но я был нужен дома. А теперь поместьями управляет тетушка. — Его движения замедлились. Не спеша он описывал круги на внутренней стороне ее бедер, и Диана с трудом сдерживалась, чтобы не податься ему навстречу.

— А через несколько лет мы бы вернулись домой. Может быть, уже с ребенком. Я бы снял для нас жилье, выбрал подходящее место и там построил бы дом по собственному плану. Для тебя.

Диана едва дышала. Сердце ее было так полно, что, казалось, вот-вот разорвется.

— Детей у нас было бы много-много. За ними бы присматривали няни, веселые и добрые — не такие, как Мейбл.

— Мейбл не такая уж плохая, — возразила Диана. — Просто не любит свою работу.

— Ездить в Лондон на время сезона мы бы не стали, так что папа с Офелией оставляли бы Арти у нас.

— А еще мы могли бы завести целую стаю павлинов, — подсказала Диана.

Пальцы Норта плавно приближались к ее самому нежному местечку и вновь отдалялись, приближались — и отдалялись; и она, не в силах совладать с собой, извивалась под его прикосновениями и раздвигала колени, словно распутница.

— Диана, — прошептал он, — можно мне к тебе прикоснуться?

— Да, пожалуйста! — ответила она, судорожно втягивая воздух.

Правая рука его скользнула между ее ног, а левая в то же мгновение легла на грудь, двумя пальцами захватив в плен сосок. Стон, сорвавшийся с уст Дианы, словно эхо, вторил хриплому стону Норта.

— Не могу… не могу! — задыхаясь, шептала она.

— Смотри! — приказал он.

И Диана смотрела, как его рука, покрытая золотистым загаром, ласкает ее сосок. А другая рука тем временем накрыла самую интимную часть ее тела, и сильный палец…

— О-о! — выдохнула Диана.

Сколько ни твердила она «не могу» — разумеется, смогла.

Наслаждение, странно схожее с болью, раскрывалось в ней — так роза под лучами утреннего солнца разворачивает лепестки. Струи жара распространялись вверх по телу и вниз, до кончиков пальцев на ногах. Она откинула голову ему на плечо, стиснула его палец внутренними мышцами; из груди ее вырывались стоны, которые непременно бы ее смутили — если бы рядом не был Норт, которого стесняться незачем.

Норт наслаждался тем, как Диана трется задом о его восставшее естество, молчаливо умоляя о большем. Взгляд ее затуманился, подернулся нежной дымкой. Когда, наконец, она обмякла у него в руках, Норт тщательно вымыл и сполоснул ей волосы, а потом поднял ее из ванны, вытер большим полотенцем и осторожно уложил на край постели, лицом вниз.

Диана не успела спросить, что он будет делать дальше; руки Норта уже легли ей на бедра, а потом…

И потом… и потом… и еще потом.

Они любили друг друга несколько часов, и лишь под конец Диана по-настоящему поняла, что это в последний раз.

— Защита не слишком надежна, — сказал Норт. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на нее. Волосы у Дианы уже высохли, но торчали в разные стороны, разметавшись по подушке причудливыми завитушками, и он с наслаждением пропускал их сквозь пальцы.

Диана опьянела от наслаждения и усталости; смысл его слов доходил до нее медленно, словно сквозь вату.

— Больше мы с тобой не будем заниматься любовью. Иначе дело кончится беременностью. А я, Диана, никогда не стану отцом незаконнорожденного ребенка. — В его голосе не было ни гнева, ни даже печали. Просто принятие.

— Понимаю, — ответила она, зная, что это правда. Норт никогда не сделает ничего, что может навредить ей — или их предполагаемому ребенку.

Он нежно погладил ее по плечу, словно обещая сказку на ночь.

— Знаешь, я все вспоминаю вечер нашей первой встречи.

— В экипаже по дороге домой матушка была на седьмом небе от счастья, — со вздохом сказала Диана.

Лицо Норта снова сделалось непроницаемым, словно никакие новые известия о миссис Белгрэйв не могли его поразить. Вполне возможно, так оно и было. В конце концов, он уже много лет наследник герцогского титула — и уловки мамаш, мечтающих выдать дочку замуж, изучил как свои пять пальцев.

Впрочем, кое-что в его глазах все же читалось. Сострадание.

— Ты пригласил меня на танец, — продолжала она, потому что хотела, чтобы он знал правду. — Матушка заранее выяснила, что в тот день ты купил лошадь. Поэтому я спросила тебя о происхождении арабских скакунов. Мы знали, что ты очень близок со своими братьями, однако морщишься от всеобщего обожания сочинений лорда Уайльда. Я сумела сообщить тебе, что слышала о твоем брате, но книг его не читала.

Большой палец Норта остановился, прервав свою ласку, в уголке рта снова мелькнула улыбка.

— Как предусмотрительно!

— Предусмотрительно было другое: матушка в самом деле не позволяла мне читать книги лорда Уайльда. Как ради тебя, так и на случай, если решит избрать мишенью самого знаменитого путешественника. Матушка полагала, что на даме, читавшей его книги или смотревшей пьесу о нем, лорд Уайльд ни за что не женится.

Теперь Норт откровенно улыбался.

— Моя невестка Уилла тоже не читала его книги. Да что там, слышать о них не могла! Считала, что все свои приключения Аларик выдумал.

— Моя матушка полагала, что незнание книг лорда Аларика подействует на него неотразимо.

— А что, по ее мнению, должно было неотразимо подействовать на меня? Вряд ли незнание книг моего брата.

— Нет, конечно.

— Любопытно узнать, какой ключ она подобрала к моему сердцу? Что, по ее представлениям, должно было заставить меня влюбиться?

Диана подняла на него взгляд, пристыженная до глубины души. Норт всегда был с ней прям и честен, а она с самого начала его обманывала. И давление матери ее не извиняет: она взрослый человек — и сейчас, и тогда была взрослой.

— Диана!

Мягкий, ласковый голос — но в нем слышатся нотки будущего герцога. Человека, которому отказывают очень редко — и очень немногие. Что ж, он вправе узнать правду.

— Матушка пришла к выводу, что важнейшая черта твоего характера — стремление защищать, — ответила она. — Ты потерял старшего брата из-за несчастного случая, который можно было предотвратить.

Лицо Норта напряглось, он плотно сжал губы.

— Она рассуждала так: когда Гораций выпил лишнего и заключил безрассудное пари, ты был где-то поблизости — и, должно быть, винишь себя за то, что не остановил его. Хотя все говорили, что в том зале и даже в таверне тебя не было, она стояла на своем: ты был где-то рядом, значит, мог его остановить.

— Я был в гостиничном номере наверху, с одной развеселой блондинкой, — поникшим голосом ответил Норт. — С тех пор я не люблю этот цвет волос.

Она кивнула и, потянувшись к нему, взяла за руку.

— Вот почему матушка решила, что я смогу тебя привлечь.

— Потому что у тебя волосы рыжие?

— Что ты! Мои волосы она терпеть не могла. Но считала, что твое сердце откликнется женщине, которая не уверена в себе и не чувствует себя своей в обществе. Это пробудит в тебе инстинкт защитника. И в самом деле, ты ведь немало времени потратил, объясняя мне, как стать менее…

Тут она осеклась:

— Нет, не менее, а более. Более аристократичной. Все эти лекции о том, как быть герцогиней…

— Твоя мать ошибалась.

— Но все произошло именно так, как она предсказывала. Во второй раз, когда мы танцевали вместе, я призналась, что до меня дошел чей-то недобрый отзыв о моем происхождении — точнее, о деде-бакалейщике.

Норт нахмурился.

— Ты решил вознести меня на вершину успеха, доказать снобам, что они ошибаются, и защитить от критики. Потому и убедил себя, что ты в меня влюблен. То, что я одевалась и выглядела точь-в-точь как герцогиня с французского портрета, тоже помогло делу. К тому же я никогда с тобой не спорила, говорила лишь о том, что тебя интересовало, и с благодарностью — по крайней мере, внешней — принимала советы.

— Каким же я был ослом! — простонал он.

Диана покачала головой.

— Ты был человеком, чьей добротой бессовестно воспользовались.

— Хочешь, теперь расскажу, что я помню о том вечере? — Голос его звучал по-прежнему мягко: ни гнева, ни горечи.

— Не надо. — Она вдруг заметила, что до боли сжимает его руку, и отпустила. Но он не отпускал; мало того, взял ее и за другую руку.

— Меня привлек вовсе не высоченный парик. На мой вкус, он выглядел скорее нелепо. Привлекли твои глаза и губы. Смеющиеся глаза, губы цвета пиона. Я уже рассказывал: на самом деле я тебя приметил еще за несколько недель до того. Но на следующем балу, где встретил тебя — уже преображенный в щеголя трудами Будла, — тоже не сразу подошел знакомиться, сначала некоторое время за тобой наблюдал. Ты смеялась из-за чего-то, что рассказывала Лавиния. Подозреваю, она делилась с тобой каким-нибудь неприличным анекдотом.

Диана почувствовала, как розовеют ее щеки. Лавиния тогда рассказывала ей об интимной игрушке, которую изготовил для своей жены один из ее предков. «Вот такой толщины!» — говорила Лавиния и показывала на свою руку.

— Ты за мной наблюдал?

Он кивнул.

— Не хочешь рассказать, над чем ты тогда смеялась?

— Нет, — торопливо ответила Диана. — Это была… ну, просто шутка. Ничего особенного.

— Я разыскал хозяйку и попросил меня представить.

Диана слушала, неотрывно глядя ему в глаза.

— Все махинации миссис Белгрэйв оказались ни к чему. — Голос его звучал мягко, но в глазах никакой мягкости не было: они излучали огонь. Яростное пламя, не имеющее ничего общего с хитрыми планами ее матушки.

— А… — только и выдавила Диана, чувствуя себя идиоткой.

Норт медленно обвел ее взглядом, от лба до кончиков пальцев на ногах и обратно. Когда вновь посмотрел ей в глаза, взгляд его горел почти невыносимым жаром.

— Все, что от нее требовалось, — поставить тебя передо мной.

— Сколько сил и денег потрачено впустую! Знала бы матушка, что для успеха хватит моей груди и рыжих волос!

В лице Норта не было ничего изящного, утонченного. Жесткое, мужественное лицо — все, кроме глаз, словно ласкающих Диану взглядом. Склонив голову, почти касаясь губами ее губ, он сказал:

— Я возжелал тебя, едва увидел. Настоящую Диану ты почти не показывала, и все же я увидел достаточно. И с радостью снова превратился бы во франта ради тебя.

— Мне жаль, что из меня не выйдет герцогини! — прошептала Диана, уткнувшись ему в грудь.

— Знаю, — ответил он почти беззвучно, но с какой-то скрытой мощью в голосе. — Ты слишком порывиста, к тому же не умеешь отличить самца павлина от самки. А если собираешься управлять замком, как обойтись без основ биологии?

— Есть вещи и посложнее, чем распознавать пол у птиц. Например, входить в число высшей английской аристократии. Знать, что на тебя постоянно смотрят, судят, замечают все, что делаешь не так…

— Герцогиня стоит на вершине общества, — кивнул Норт. — Она для всех пример и образец.

— Это-то и ужасно! Страшно даже подумать, что во мне станут искать образец. Я же… я ничего не смогу сделать как надо!

Помолчав, Норт сказал:

— Я спрошу тебя еще раз. Третий. — Он не уточнял, но и без слов было ясно: если она откажет и теперь, четвертого раза не будет.

— Диана, ты станешь моей герцогиней? Будешь со мной в болезни и в здравии, в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас?

— Нет. Хотя, кажется, я тебя люблю, — с отчаянием добавила она.

На долгий миг воцарилось молчание; лишь весело чирикала за окном какая-то птичка.

Во взгляде Норта было что-то невыносимое; чтобы не смотреть ему в глаза, Диана отвернулась и уставилась в окно.

— Ты меня не любишь, — почти ласково сказал он наконец.

Диана открыла рот, чтобы возразить, но Норт чуть качнул головой, и она остановилась.

— Если бы любила — отважилась бы. Думается мне, Диана, что твой гнев на мать перевешивает то, что ты чувствуешь ко мне. Ты отказываешься стать герцогиней, потому что она этого хотела. Ради этого хитрила и строила козни.

Кровь отхлынула от лица Дианы. Неужели он прав? Ум ее лихорадочно работал, пытаясь понять. Да, она очень злится на мать, но…

Он кивнул, не сводя с нее внимательных глаз.

— Твоя мать чудовищно поступила с твоей сестрой. На твоем месте любой бы ее возненавидел.

Он встал, оделся. Поцеловал ее в последний раз.

И вышел.

Диана не смогла сказать ни слова. И сейчас сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Часть ее хотела бежать за ним с криком и плачем, готовая согласиться на все, лишь бы его удержать.

Но другая часть…

Она ясно понимала, насколько несчастной будет в роли герцогини. И к правоте или неправоте матушки это не имеет никакого отношения. Первый сезон она как-то сумела пережить лишь потому, что матушка буквально подсказывала ей каждое слово. Без этого… без этого Диана обречена совершать ошибку за ошибкой. Купить павлина вместо павы — самое меньшее, что ей грозит.

Главная ее беда не в том, что она следует своим порывам. Куда серьезнее то, что у Дианы попросту нет никакого желания управлять замком, или несколькими поместьями, да и вообще никаким большим хозяйством. Как и ни малейшего желания знакомиться с королевой.

Она хотела бы сидеть на солнышке и рассказывать детям придуманные на ходу сказки про павлина — искателя приключений. И летом жить в маленьком домике на острове Уайт, а не в герцогском особняке в Шотландии.

Неужели это значит, что она не любит Норта — настоящего Норта, такого как есть? Эта мысль потрясла ее до глубины души. Но часть ее — та часть, что в свое время склонилась перед требованиями матери — теперь протестовала.

И не давала от себя отделаться.

Ради нее Норт встал на высокие каблуки и обсыпал себя пудрой — но это совсем не то же, что взвалить на себя обязанности длиною в жизнь. Что такое жизнь герцогской четы? Он много рассказывал ей о работе, управлении поместьями, палате лордов. И ни разу в его голосе не слышалось ни радости, ни даже интереса.

На этот раз Диана не стала глотать слезы. Она навзрыд оплакивала свой эгоизм. Человек, которого она любит — да, она любит Норта! — попал в западню, а она отказалась разделить с ним его ношу. Отказалась пойти с ним вместе дорогой, которую он не выбирал, но обязан пройти до конца.

Диана плакала, пока не кончились слезы, и долго еще лежала без сна, глядя сухими глазами в молчаливую пустоту.