Словом bar обозначается также стойка, возле которой во время суда занимают место адвокаты и к которой подводят заключенных, дабы там они давали показания и отвечали на вопросы; поэтому судебные адвокаты, то есть имеющие право стоять у стойки, именуются барристерами.

Томас-Эдлайн Томлине. «Юридический словарь», 1835 год

Клара гневно воззрилась на бронзового Купидона.

Очень хотелось запустить его следом за часами, с которыми он составлял единый ансамбль. Но так ведут себя лишь избалованные дети.

Впрочем, она и есть избалованное дитя.

А еще она разумная женщина, и эта разумная женщина прекрасно понимает, что мистер Рэдфорд прав.

Пожалуй, сейчас матушка уже готова принять в зятья, пусть и без особой радости, любого джентльмена с каким-никаким титулом и состоянием.

Но нет, Клару угораздило влюбиться в человека, у которого никакого титула нет и еще много лет (а может, и никогда) не будет. В человека, живущего в меблированных комнатах. Даже не в меблированном доме! У его отца, очевидно, есть какая-то собственность, но титула нет тоже. Хуже того, его отец ЖЕНАТ НА РАЗВЕДЕННОЙ. Прелюбодеяние и прочие грехи против брачных уз в высшем свете — дело обыкновенное; но истинная леди, с которой дурно обходится муж, тихо страдает или тихо уходит, а не тащит свои горести в суд, чтобы о них узнали все встречные-поперечные.

Кстати, о титулах: женитьбу Гарри на Софи Нуаро, простой портнихе, матушка перенесла довольно хладнокровно. Однако джентльмены обладают большей свободой в этом вопросе, как и во всех прочих. Да и то, перед этим матушка с отцом благодарили Бога, когда Гарри не женился на балерине. К тому же Софи Нуаро благовоспитанна, как настоящая леди, и очаровательна, как котенок: ей удалось завоевать мамино сердце.

Но трудно ожидать, что мамино сердце покорит мистер Далеко-Не-Такой-Очаровательный Рэдфорд. А если мама не примет жениха, не примет его и отец. Иначе уже ему придется бежать в Аравию и жить в шатре.

И даже мистер Рэдфорд во всем блеске своего ораторского искусства не сумеет их ни убедить, ни уломать, ни переспорить.

В конце концов, возможно, Клара в самом деле неподходящая для него жена. Она ветрена, поверхностна и любит швыряться деньгами. Одно доброе дело не сделало ее другим человеком, тем более хвастаться особо нечем: мистер Рэдфорд спас бы Тоби и без нее. Она только путалась у него под ногами и требовала дополнительных хлопот и в процессе, и после.

Вот в чем ее беда: хочет быть не собой, а кем-то другим.

Совсем как в детстве, когда бегала за мальчишками, потому что у них жизнь интереснее. И игрушки, и книжки, и игры — все намного увлекательнее, чем у нее!

Мистер Рэдфорд тоже интереснее и увлекательнее любого известного ей мужчины — вот почему он ей понадобился. Но ведь он не игрушка, не книжка, не игра. Он человек. Человек, вкладывающий все силы в карьеру. Его ждет блестящее будущее (если раньше кто-нибудь его не прикончит), а она в это будущее не вписывается. Быть может, она ему нравится; возможно, он ее желает. Но жить им придется в реальном мире, а реальный мир не терпит вопиющего неравенства. То, что неравенство между ними именно вопиющее, ясно следует из того, что за последние тринадцать лет их пути ни разу не пересекались.

В его мире ей делать нечего; в ее мире он всегда останется чужаком. И слишком трезво смотрит на жизнь и логично мыслит, чтобы этого не понимать.

А она поддалась фантазиям.

Что ж, возможно, действительно все дело в долгой болезни. Быть может, сейчас она истощена и не может мыслить ясно.

Придется поплакать, пожалуй, даже несколько раз; но рано или поздно она это переживет. И пойдет дальше. Может, и правда выйдет за герцога Малверна по уже перечисленным причинам. Почему бы и нет? Бабушка Уорфорд тоже выходила замуж без любви. Ее выдали родители. Но со временем она вылепила из своего супруга то, что хотела, и не на шутку к нему привязалась…

Судя по указующему персту Купидона, прошли две минуты.

Клара сделала глубокий вздох, чтобы успокоиться. И еще один. Отвернулась от часов. Как не хватает ей сейчас сестер Нуаро с графинчиком бренди, их любимым лекарством от всех тягот душевных и физических…

В этот миг дверь распахнулась.

В спальню ворвался Рэдфорд и с грохотом захлопнул дверь за собой.

— Вы не выйдете за Бернарда! — объявил он.

На этот раз отстраниться он не смог. Дойдя до лестничной площадки, так и не сумел ни надежно запереть второе «я», ни подавить бурю в уме и в сердце.

Да, он идиот, полный идиот! И, скорее всего, в итоге проиграет. Но будь это юридический процесс — одно из тех безнадежных дел, от которых все прочие адвокаты отказываются, — он взялся бы за него и сделал все, что мог.

Не сдался бы без борьбы.

У двери лежали фарфоровые осколки. Однако, взглянув на Клару, никто бы не поверил, что она только что швыряла вещи.

Ее «ширма» была на месте. Высокородная дама с головы до пят, она смотрела на Рэдфорда с безупречным вежливым безразличием. Так могла бы смотреть герцогиня на пьяного олуха, ввалившегося к ней на бал за секунду до того, как прикажет лакеям выставить его за дверь. Тихо и аккуратно, не привлекая внимания.

Впрочем, от судей и присяжных Рэдфорд получал еще и не такие взгляды.

— Вы себя погубите, — продолжал он. — Бернард мне отвратителен, но если бы я верил, что он способен сделать вас счастливой, пожелал бы счастья вам обоим. — Да, так бы и сделал, пусть и давясь словами! — Но это невозможно. Бернард способен любить лишь одного человека — себя. Ваша жертва никому не принесет ничего доброго.

Он помолчал, пережидая, когда утихнет грохот сердца в ушах, когда он снова сможет дышать. И думать.

— Если вы, Клара, непременно хотите с кем-то загубить свою жизнь — загубите со мной! Если хотите из кого-то сделать человека — сделайте из меня!

Выражение ее лица ни капли не изменилось.

— Черт, Клара, выходите за меня замуж!

Она нахмурилась.

— Так вы себе представляете предложение руки и сердца? В жизни не слышала ничего столь неромантичного. Все прочие джентльмены напрягают свой интеллект (ну, насколько он у них есть) и сочиняют блестящую речь. Все прочие джентльмены опускаются на колени и молят оказать им величайшую честь. Все прочие джентльмены клянутся, что счастье их жизни зависит от моего «да». Все прочие джентльмены твердят, что недостойны такого блаженства. Все прочие…

— Я не все прочие! — взревел он.

— Хм-м… — протянула она.

Рэдфорд шагнул вперед. Клара не дрогнула. Он схватил ее за плечи.

— Выходите за меня, черт вас побери!

— Вы помнете мне рукава!

— К дьяволу рукава! — заорал он.

— Как вы смеете так врываться после…

Он наклонил голову и ее поцеловал. Именно так, как хотел все это время, пока стоял тут и болтал, болтал, пытался уболтать самого себя. Вложив в этот поцелуй несколько недель желания, тревоги и сожалений.

Она ответила на поцелуй, гневно и страстно; и в сердце у него словно лопнул какой-то туго стянутый узел. Он был прав, абсолютно прав! Клара создана для него.

Оторвавшись от его губ, она отстранилась и гневно на него уставилась.

— Если воображаете, что одним поцелуем сумеете вскружить мне голову после того, как столь грубо меня отвергли…

— Да, я груб, — согласился Рэдфорд. — И невыносим. Но еще, миледи, я настойчив. И если одного поцелуя не хватит…

Он обхватил ладонью ее затылок и поцеловал еще раз, теперь с твердым намерением победить. Она поддалась сразу. О, эти сочные мягкие губы, и вкус — такого вкуса нет ни у одной женщины на свете! Вкус диких ягод. Словно у мифической нимфы, наяды или дриады.

Клара положила руки ему на плечи, и Рэдфорд понял: она тоже тает.

Он отстранился.

— Клара, выходи за меня!

Она медленно открыла глаза.

— Я подумаю, — проговорила она не вполне твердым голосом.

— Не думай!

И снова он ее поцеловал, теперь вложив в этот поцелуй все чувства, давным-давно запертые глубоко в сердце на самый прочный замок. Даже этот надежнейший из сейфов не устоял перед нежностью ее губ, и вкусом, и запахом — перед всей Кларой. Она отперла святилище, и чувства, о существовании которых Рэдфорд давным-давно забыл или никогда не подозревал, шум- ной стаей выпорхнули наружу.

Клара думала, что целовалась с ним и раньше. Что это-то и были настоящие взрослые поцелуи.

И снова ошиблась.

Он обрушился на ее губы, сминая, захватывая в плен, требуя отдать в ответ все — не меньше! И неважно, что она терпеть не могла, когда ею командуют. Все стало неважно. Колени подогнулись, разум сказал: «Прощай!»

«Подожди!» — хотела воскликнуть она, но Рэдфорд не дал ей заговорить, не дал опомниться. Набросился на нее, как буря.

Мир потемнел. И в этом мраке полыхнули огни, не имеющие ничего общего со светом разума. Вспышки жара, костры чувств, огненные отблески немыслимого счастья.

Это было невозможно вынести. Не сжимай он ее в объятиях, должно быть, рухнула бы на пол и растеклась сладкой лужицей; вот и все, что осталось бы от леди Клары Фэрфакс.

Но пока она была здесь, и даже более или менее держалась на ногах, и пыталась нащупать себя в этом водовороте чувств. Рэдфорд покрывал поцелуями ее лицо: нос, щеки, уши, за ушами. Руки странствовали по ее телу, и всюду, где он к ней прикасался, вспыхивал огонь какой-то новой жизни. Клара вцепилась ему в плечи так, словно хваталась за соломинку. В голове не осталось мыслей, кроме одной, и та не вполне членораздельная: «О боже, боже, боже, боже мой!»

Да, Рэдфорд целовал ее и прежде, а она отвечала на поцелуи и кое-чему у него научилась; но сейчас творилось что-то совсем иное. Он касался ее везде, и она вибрировала под его пальцами, словно скрипичные струны под смычком. Да, об этом мечтала в тот вечер, когда он проверял ее ушибленную руку! Хотела и сама трогать его так же свободно и бесстрашно. Теперь мечта исполнилась, и в реальности оказалась лучше, намного лучше любых фантазий.

Он сжал ее лицо в ладонях и снова приник к ее губам. Глубоким, порочным, томным поцелуем, ворвавшись языком к ней в рот, познавал ее, делал своей, наполнял своим вкусом. Клара уже не понимала, что чувствует: несомненным оставался лишь огонь, переплавляющий ее тело во что-то новое.

Не прерывая поцелуя, он подтолкнул ее спиной вперед, и Клара подчинилась, словно в танце. Это напоминало вальс, только более жаркий и интимный: и тела их, и ноги крепко прижимались друг к другу… а вот он просунул колено ей между ног и положил ладонь на зад.

Клара ощутила позади себя кровать, но не успела понять, что это значит: Рэдфорд подхватил ее за талию и усадил на постель. Сам вклинился меж ее ног, и она ахнула. Как это порочно, как непристойно… и до чего же прекрасно!

И снова он ее целовал, а она, обвив его шею руками, пламенно отвечала на поцелуй. Ладони его скользнули с ее талии выше, на грудь; он обхватил груди Клары, сжал их — и она выгнулась у него в руках. Невозможно удержаться… о, что за ощущения… и кому нужны все эти тряпки между его руками и ее телом?!

Рэдфорд уложил ее на постель, и сам опустился сверху. Какой-то инстинкт заставил ее, приподнявшись на локтях, смотреть, как он нависает над ней, и сердце при этом билось все чаще.

Кажется, ей это уже снилось. Чудный сон, где он лежал на ней, она ощущала тяжесть его сильного тела, тепло и… безопасность. Даже во сне Клара знала, что он не причинит ей зла.

Рэдфорд приподнял ее и подсунул под плечи подушки, как тогда, когда она болела. Только теперь Клара была сильна и чувствовала себя живой, как никогда.

Расстегнул булавки, крепившие ее чепчик, бросил их на прикроватный столик. Сердце ее сильно забилось, дыхание стало чаще. Сорвав и чепчик, отшвырнул его в сторону. Развязал ленту под горлом. Большой палец его лег в надключичную ямку.

— Когда ты была в ночной сорочке, я часто видел это местечко, — пробормотал Рэдфорд, — и так хотел попробовать его языком!

Он коснулся ямки губами, затем и языком, и от этого места вниз по телу устремилось что-то немыслимое, какой-то кипящий поток, что сосредоточился внизу живота и породил там сладкую боль. Клара изогнулась, запрокинула голову; Рэдфорд покрывал поцелуями ее шею и горло, и на миг ей показалось, что сейчас она умрет от наслаждения. Ах, до чего же это все непристойно!

«Да! — думала она. — Да, этого я и хочу! Этого всегда искала!»

Он уже навис над ней, не переставая целовать, рука его скользнула вниз, под юбки… легла на колено… поднялась выше, нащупала край чулка… еще выше… еще…

Клара ахнула.

Он склонил голову и скользнул языком меж ее приоткрывшихся губ.

Он снова ее целует. О, эти поцелуи! Долгие, глубокие. Как сама страсть. Как сама любовь.

Она уже чувствовала, что отрывается от реальности и летит куда-то во тьму, когда Рэдфорд вдруг поднял голову.

Глубоко, прерывисто вздохнул.

Хрипло сказал:

— Довольно.

Ее милость распахнула веки, недовольный взгляд голубых глаз встретился с взглядом Рэдфорда.

— Нет! — воскликнула она.

Совсем как та маленькая девочка, что много лет назад твердила: «Хочу на лодку!»

— Вполне достаточно, — настаивал он.

— Нет, я хочу еще!

Рэдфорд желал ее до безумия. Второе «я» рвало и метало, требуя продолжения, и проклинало его моральные устои. Рациональное «я» понимало: он стоит в шаге от пропасти. И оба едва удерживались от смеха, глядя в ее недовольное лицо.

— Я не собираюсь лишать тебя невинности в доме твоей двоюродной бабушки, — объяснил он. — У меня, знаешь ли, есть принципы.

— О-о… — Уголки ее рта медленно поползли вверх.

— Да, именно так. Пока не поженимся.

«Хотел бы я, черт побери, знать, как нам это удастся!»

Рэдфорд поднялся с кровати. Будь он склонен к театральным эффектам не только в суде, пожалуй, сейчас начал бы рвать на себе волосы.

Он слишком далеко зашел!

Хотя… можно подумать, он был в силах остановиться.

Очаровательница Калипсо — ничто в сравнении с леди Кларой Фэрфакс.

Она лежала на постели: бледное золото волос рассыпалось по подушке, губы порозовели и припухли, в глазах сияло чувство, которое Рэдфорд страшился назвать по имени, даже про себя.

Любовь? Желание? Влечение? Наслаждение? Радость?

Что ж, по крайней мере, она не машет кулаками и ничем в него не швыряет.

— То есть мы поженимся? — уточнила Клара.

— Именно, — ответил он. — Если не будешь настаивать на этой дурацкой фантазии о замужестве за дурацким Бернардом.

Она приподнялась на локтях.

— По-моему, с тобой будет интереснее. Вот только герцог в вашей семье не ты. Трудновато нам с тобой придется, верно?

«Трудновато? Просто невозможно, черт побери! Рэдфорд, вот и ошибка № 11!»

— Да, пожалуй, — согласился он.

В этом большом доме, стоящем вдали от шумных лондонских перекрестков, было так тихо, что отдаленный шум с первого этажа ворвался в спальню, словно вопли бушующей толпы.

Мысленно обругав себя за беспечность, Рэдфорд вскочил с кровати, поднял с собой и Клару.

— Что такое? — спросила она.

— Кто-то идет, — объяснил он. Схватил чепчик, нахлобучил ей на голову. — Разрази меня гром, как я не подумал…

С лестницы донеслись шаги и голоса. Два женских голоса. Нет, три.

Дэвис. Леди Экстон.

И третий, незнакомый, звучащий громче всех остальных:

— «Успокоиться»? Как мне прикажете успокоиться? Вы сами были бы спокойны, будь это ваша дочь, и не знай вы, что от вас скрывают? С тех пор как получила ваше последнее письмо, я ни на секунду глаз не сомкнула! Где она, тетя Дора? Где мое бедное дитя?

Рэдфорд взглянул на Клару, а она — широко раскрытыми глазами на него.

— Да чтоб тебя! — пробормотала она, торопливо закрепляя чепчик булавками.

Леди Уорфорд не умела быть незаметной.

Она вплыла в спальню, словно корабль на всех парусах, не прекращая гневную речь. Другие две женщины тащились в фарватере.

— Корь? Как же! Что вы от меня скрываете, тетя Дора? Моя бедная Клара переболела корью в девять лет! Прекрасно помню: это случилось вскоре после того, как она сломала зу…

Увидев Рэдфорда, она остановилась на полуслове. Вздернула подбородок, подняла лорнет и продемонстрировала высокое искусство смотреть сверху вниз на человека на голову ее выше.

Осмотрев его с головы до ног, ее милость повернулась к Кларе.

— А это, видимо, доктор? — поинтересовалась она. — Не представляю, с какой еще стати в твоей спальне находится мужчина?

— Нет, мама, это не доктор, — ответила Клара. — Это мистер Рэдфорд.

— Рэдфорд? — повторила леди Уорфорд.

— Да, моя дорогая, — подхватила леди Экстон. — Кузен герцога Малверна.

На несколько секунд взгляд леди Уорфорд как бы обратился внутрь себя. Должно быть, она перелистывала свою внутреннюю Книгу Благородных Семейств, соображая, куда его отнести.

Рэдфорд не видел смысла возбуждать в ней ложные надежды.

— Я из юридической ветви Рэдфордов, — пояснил он. — Из барристеров, миледи.

Смерив его ледяным взглядом, леди Уорфорд обратилась к дочери.

— А ты, Клара, участвуешь в каком-то судебном процессе? — холодно поинтересовалась она.

— Нет, мама, — ответила та. — Мистер Рэдфорд просит моей руки. И я решила не продлевать более его страдания.

Ледяной взгляд потеплел ровно на один градус.

— Правильное решение, Клара. Разумеется, ты не станешь попусту играть чувствами джентльмена…

— Напротив, мама, не откажусь поиграть с его чувствами. Поэтому и ответила «да».

— Да ты не понимаешь, что говоришь! — вскипела леди Уорфорд. — Ты долго болела и, очевидно, не вполне еще поправилась, иначе помнила бы, что не можешь никому отвечать «да» без позволения своего отца! — Она повернулась к Рэдфорду. — Лорд Уорфорд приехал со мной в Лондон. Прошу вас обратиться к нему, как полагается.

«И, как полагается, попусту потратить время!»

Рэдфорд поблагодарил, пообещал так и сделать и распрощался с такой изысканной вежливостью, что любой его знакомый пришел бы к выводу: со стариной Вороном что-то неладно.

Рэдфорд все сделал как полагается. Написал маркизу Уорфорду и попросил о встрече. Его милость незамедлительно ответил согласием, поскольку, разумеется, родители Клары жаждали поскорее избавиться от такого жениха. Рэдфорд неукоснительно явился точно в назначенное время, был неукоснительно препровожден в кабинет его милости и там получил столь же неукоснительный отказ. В точности как и ожидал.

Тот день, пасмурный, ветреный и промозглый, очень подходил к его настроению.

Домой он возвращался пешком: от Сент-Джеймс по Пелл-Мелл через Чаринг-Кросс… вот и то место, где он впервые с ней встретился, кажется, целую жизнь назад. Задерживаться там он не стал, но свернул на Стрэнд, как и в тот день. Прошел мимо Сент-Клемента и наконец добрался до своего мира — до Темпла, шумного улья законников.

Проходя через ворота Темпл-Бар, увидел мальчишку-газетчика.

Две мысли разом всплыли в его сознании — и связались между собой.

Рэдфорд зашагал быстрее, а, выйдя на Иннер-Темпл-лейн, перешел на бег. Ворвался в Вуд-ли-билдинг и, прыгая через две ступеньки, взбежал к себе в меблированные комнаты.

Через несколько минут Уэсткотт смотрел на него, открыв рот, и на лице его явственно читалось: «Да ты совсем спятил!»

— Просто сделай, как я сказал, — попросил Рэдфорд.