Тиф, достигший определенной стадии, далее (за редкими исключениями) развивается своим чередом, и никакие препятствия, на сей день известные медицинской науке, не в силах изменить ход болезни.

Ричард Миллар. «Клинические лекции об эпидемии заразительного тифа в Глазго и окрестностях», 1833 год

Отправив Уэсткотту записку с просьбой прислать ему смену одежды и другие необходимые вещи, Рэдфорд вернулся в спальню леди Клары. Дэвис сидела у ее постели с вязанием.

Кровать была современная, в античном стиле: балдахин поддерживали резные полуобнаженные красавицы. Что ж, Кларе это подходит. Пусть пара кариатид охраняет храм богини. С каминной полки тоже смотрели разные античные безделушки. В центре — изящные часы в виде погребальной урны, с циферблатом, врезанным в ленту, обвивающую урну, а рядом Купидон на пьедестале, указывающий на циферблат. По обеим сторонам от часов — другие греческие урны, более привычные на вид, а рядом с ними знакомые фигурки героев древнегреческих мифов.

Теперь, когда горничные отдернули плотные синие шторы, впустив в комнату свежий воздух и свет, он сразу заметил, в каком беспорядке постель. Должно быть, в лихорадочных метаниях пациентка сбила все перины, сбросила с себя одеяло… и открыла Рэдфорду прекрасный вид на свою ночную сорочку от талии и выше. Простенькая девичья сорочка, без кружев, всего с несколькими оборками; ничто в этом наряде не отвлекало от ее красоты. Даже сейчас, бледная и больная, Клара посрамляла всех богинь и нимф в этой комнате.

Впрочем, теперь было ясно: корсет не создавал фигуру Клары. Только ее поддерживал.

Можно было бы сказать, что в такой момент не время думать о ее фигуре; но таких глупостей Рэдфорд себе говорить не стал. Во-первых, он славится наблюдательностью. Во-вторых, он попросту мужчина.

Не говоря уж о том, что сейчас ей от него никакая опасность не угрожает. Единственная опасность здесь — зараза, что скрывается внутри.

Все улики указывали на то, что ранее больная была беспокойна; однако сейчас она, судя по всему, мирно спала.

Он подошел к кровати, осторожно взял ее за запястье. Ресницы у нее затрепетали.

— Это не вы, — сказала она.

— Конечно я, кто же еще, — ответил Рэдфорд. — Пульс сильный.

— И вы держите меня за руку, — сказала Клара и улыбнулась.

Рэдфорд положил ее руку на постель и отпустил, хотя желал совсем не этого. Он предпочел бы держать ее, не отпуская, и не давать умереть. Питать ее своей жизненной силой. Попросту боялся отпускать, боялся, что она ускользнет от него навсегда.

Но это иррациональная, суеверная фантазия. Нужно оставаться отстраненным. Эмоции ведут к панике, а паника заставляет делать ошибки.

— Расскажите, как вы себя чувствуете, — попросил Рэдфорд.

— Все время сплю, — ответила она.

— Это от лауданума. — Не лучшее средство на этой стадии болезни; но Дэвис не знала другого относительно безопасного способа облегчить боль.

— Вы правда думаете, что я серьезно больна? — спросила Клара. — Сейчас, кажется, не так уж плохо. А что со мной было? Я была противной?

— Абсолютно отвратительной, — согласился Рэдфорд. — Невыносимой. Я с криком выбежал из спальни и поклялся в следующий раз ухаживать за какой-нибудь другой, не настолько противной девицей!

— Значит, вы за мной ухаживаете?

— Никто больше не захотел, — объяснил он. — Особенно доктор.

Клара рассмеялась тусклым, почти беззвучным смехом.

— Есть хотите? — спросил он.

Она хотела покачать головой, но поморщилась и остановилась.

— Не хочу.

— Пошлю-ка за бульоном, — сказал Рэдфорд. Среди прочих симптомов тиф вызывает сильную диспепсию. Разумеется, сейчас она не хочет ни есть, ни пить; но что-то влить в нее необходимо, иначе болезнь фатально лишит ее сил.

— Я об этом позабочусь, — предложила Дэвис. Она отложила вязание, встала и вышла из комнаты.

Секунду поколебавшись, Рэдфорд сел на ее место.

— Нужно попробовать что-то съесть, — сказал он своей пациентке. — Делайте все, как я говорю, и поправляйтесь. Я ведь обещал, что вы поправитесь, и если вы меня подведете, буду опозорен, а моя…

— Знаю, знаю. Ваша карьера рухнет. Вы просто душка!

— Все так говорят, — ответил он.

— Неправда. Никто такого не говорит. Никогда. Держу пари, за всю жизнь вам никто ни разу не сказал, что вы душка!

— Прямо так, кажется, нет, — признал Рэдфорд. — Возможно, выражались немного иначе. Ах да, припоминаю: говорили, что «в очень малых дозах меня еще можно терпеть».

— А я все равно по вам скучала, — прошептала она. — Забавно, правда?

Трудно, очень трудно оставаться отстраненным в подобной ситуации! А в такой момент, пожалуй, просто невозможно. Второе «я» пожелало вставить слово, и Рэдфорд обнаружил, что не может его остановить.

— Я тоже по вам скучал, — признался он вдруг охрипшим голосом.

— Это-то понятно, — ответила Клара. — Я ведь такая лапочка!

— Вовсе вы не лапочка, — сказал он. — Вы меня страшно бесите. Особенно когда пытаетесь командовать. Но я привык к бессовестным бандитам и полоумным судьям, а с вами чувствую себя совсем как в старом добром Олд-Бейли.

Теперь она улыбнулась почти прежней своей улыбкой.

Рэдфорд не понимал, какая свинцовая тяжесть лежала у него на сердце до этой секунды, когда она… нет, не ушла, но стала чуть полегче. Уйдет не скоро: лишь когда Клара встанет на ноги, снова станет невыносимой упрямицей, начнет пререкаться с ним по любому поводу и доводить до белого каления.

— Такое только от вас можно услышать, — сказала она. — Я тут читала о воронах. Такие умные птицы! Умеют прятаться и следить за нами исподтишка. А лучший способ наблюдать за воронами — лечь на спину и растянуться…

— Хорошая мысль, — одобрил он. — Только, пожалуй, вам стоит чуть больше… растянуться.

— Ворон никогда не летает по прямой, совершает сложные маневры, и его почти невозможно поймать… — Глаза у нее начали закрываться. — Ворон, я устала!

— Потому что слишком много болтаете, — откликнулся он. — А у самой нет сил проглотить даже несчастную ложку бульона.

Клара закрыла глаза.

— В самом деле. Как глупо…

Она задремала, а он сидел и смотрел на нее, пока не вернулась Дэвис.

Потом отошел в дальний угол, к окну, и смотрел в сад, слушая, как у него за спиной горничная уговаривает свою подопечную выпить хотя бы ложку бульона:

— Всего один глоток, миледи! Ну-ка… вот молодец! А теперь еще капельку. Вот так! И еще. Кушайте-кушайте. Скоро вам полегчает, обещаю!

В этот миг на него огромной океанской волной обрушилась усталость. Тревога, дни без еды, ночи без сна — все разом рухнуло на него, и Рэдфорд пошатнулся и осел под этой тяжестью. Упал на ближайший стул и в тот же миг уснул.

Разбудила его Дэвис.

Рэдфорд не знал, сколько проспал. Должно быть, несколько часов. За окнами было темно. В спальне горела лишь одна свеча: свет резал больной глаза.

— На время ей полегчало, сэр, — вполголоса сообщила Дэвис. — Но потом страшно разболелся живот. Я боюсь снова давать ей лауданум. Он усмиряет боль и помогает уснуть, но я слышала, от него бывают спазмы в кишечнике.

Рэдфорд подошел к кровати.

Положил ладонь Кларе на лоб. Горячий. Клара накрыла его руку своей и прижала крепче. Ладонь у нее тоже горячая. Лихорадка усиливается.

Она что-то сказала, но Рэдфорд не понял.

— Что с головой? — переспросил он. Наклонился, приставив ухо почти к самым ее губам. Голос у нее сейчас был шелестящий, едва слышный.

— Отрежьте, пожалуйста, голову, — попросила она.

— А спина болит? — уточнил он.

— И спину заберите.

— А ноги?

— И ноги тоже.

О собственных мучениях в тифозном жару у Рэдфорда остались очень спутанные воспоминания. А вот страдания отца навеки отпечатались в памяти. Все болит. Каждое движение вызывает боль. Невозможно найти удобную позу.

Джордж Рэдфорд никогда не жаловался, но скрыть свои страдания не мог. В память Рэдфорду врезалось отцовское лицо, бледное, осунувшееся, вмиг постаревшее, плотно сжатый рот, глубокие морщины вокруг глаз. Хорошо помнил он и то, какой холод и пустоту ощущал при мысли, что может потерять отца.

— Леди Кларе нужно поспать, — сказал он Дэвис. — И вам тоже. Уверен, с тех пор как она заболела, вы от нее не отходите, и за это время едва ли сомкнули глаза больше чем на пять минут.

— Можно ли прохлаждаться, когда моя госпожа лежит в таком состоянии? — всплеснула руками Дэвис.

— А какая от вас будет польза, если от усталости вы ни думать, ни даже смотреть толком не сможете? — парировал Рэдфорд. — Я уже отдохнул. И смогу сделать все, что нужно. Я не неженка, и мне уже случалось ухаживать за больными. Уэсткотт прислал мои вещи?

К немалому его удивлению, Дэвис ответила, что все вещи здесь, рядом. Рэдфорд думал, его изгонят в какую-нибудь тесную комнатку на верхнем этаже, куда хозяйки обычно селят холостяков скромного звания. Но вместо этого леди Экстон отвела ему спальню рядом с комнатой Клары. Эту привилегию он наверняка получил благодаря отцу, в свое время раскрывшему для леди Экстон трудное дело. Сам старик называл эту историю любопытной задачкой; средний адвокат, скорее всего, увидел бы в ней головоломную загадку, разрешить которую не в силах человеческих.

Ни на минуту Рэдфорд не поверил, что сердце леди Экстон смягчили его извинения. Уэсткотт много раз ему говаривал: «Ты так извиняешься, что лучше уж совсем никак!»

Не считая нужным оправдываться, Рэдфорд не видел и никакого смысла этому учиться.

Нет, удобное расположение его комнаты не имеет ничего общего с вежливостью (или ее отсутствием). Скорее всего, лишь из уважения к его отцу почтенная леди не приказала здоровякам-лакеям вышвырнуть его за дверь.

Но об отце Рэдфорд сейчас думать не мог. С ним мама — добрая, любящая сиделка. Не говоря уж о том, что при последней встрече он выглядел немного бодрее обыкновенного. Или Рэдфорду так показалось. В родительский дом он забежал и тут же убежал, на ходу в двух словах объяснив, куда и зачем так спешит. И то, что отец просиял, ему, быть может, просто показалось.

Неважно. О родных он подумает позже.

Сейчас его единственная задача — удержать леди Клару на краю бездны, откуда не возвращаются.

— Попросите, пожалуйста, принести мне медицинский саквояж, — попросил он. — И поспите сейчас, пока есть время. Дальше вы мне понадобитесь.

Дэвис вышла, на мгновение задержавшись у постели больной и погладив ее по голове.

Прежде чем за Дэвис закрылась дверь, Рэдфорд услышал, как она вполголоса отдает кому-то указания. Через несколько минут молодой лакей Уильям появился в дверях с медицинским саквояжем.

— Я тут в двух шагах, в коридоре, сэр, — сообщил он. — Ежели что понадобится ее милости, буду рад помочь. Дежурю до рассвета, потом меня сменяет Том. Мисс Дэвис приказала, чтобы кто-то из нас всегда был рядом.

Поблагодарив его, Рэдфорд взял медицинский саквояж, который отец приучил его брать с собой в любое путешествие. Достал походный заварочный чайник, заварил щедрую порцию отвара ивовой коры. В кои-то веки достал карманные часы и сверился со временем, чтобы не передержать.

Когда вернулся к постели Клары, глаза ее были закрыты, но тяжелое дыхание и беспокойные движения рук поверх одеяла подсказывали, что она не спит.

— У меня для вас вкусное питье, — сказал он.

Клара с трудом приоткрыла глаза.

— Мне уже ничего не вкусно, — пожаловалась она.

— Ясно, — сказал он. — Вы дошли до стадии «больной киснет и куксится».

— По-моему, вам пора домой, — сообщила она.

— Обычно я жажду услышать ваше мнение, — ответил он. — Вы умеете взглянуть на вещи с неожиданной стороны. Но сейчас несете какую-то унылую чепуху. Такое я и слушать не стану. Я собственными нежными ручками приготовил вам отвар из ивовой коры, и вы его сейчас выпьете. А на то, что я уйду, пока вам не полегчает, даже не надейтесь. Ни единого шанса. И, пока вы болеете, у вас нет сил меня прогнать.

Она отвернулась.

— Клара!

Она снова повернулась к нему, блеснула сердитым взглядом. Этот воинственный блеск в голубых глазах напомнил Рэдфорду ту девушку, что он знал.

— Для вас — леди Клара. Или «миледи». Или «ваша милость»… мистер Рэдфорд.

Рэдфорд прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Ему вдруг вспомнилась первая встреча со взрослой Кларой. Эта безумная шляпа. Платье, похожее на торт, приготовленный сумасбродным французским поваром. А как высокомерно она приказала ему пойти в полицию!

Больше всего на свете он хотел, чтобы эта Клара вернулась.

— Если хотите уважения, давайте-ка принимайте лекарство как мужественная аристократка, — посоветовал он. — Вспомните французских аристократов: как они шли на гильотину, бесстрашно подняв двойные подбородки!

Губы у нее дернулись.

— Честно говоря, сейчас мне вспомнились далеко не французские подбородки моего кузена, — продолжал он. — Видели когда-нибудь старую карикатуру Гилрея на принца Уэльского? «Сластолюбец и ужасы чревоугодия» — так она озаглавлена. Создана во времена вашей бабушки. У моего отца в кабинете, на стене, висит копия в рамке. Принц развалился в кресле и ковыряет вилкой в зубах. Брюхо у него такое, что на нем не сходятся бриджи, половина пуговиц расстегнута. Жилет тоже растянут до предела и застегнут всего на одну пуговицу. За спиной у него мы видим переполненный ночной горшок. Еще дальше столик, заставленный сластями. Под ногами валяются пустые бутылки. В последний раз, когда видел кузена, сразу вспомнил эту картинку.

— Кузена? Вы про жирного Бернарда? — Тут она, кажется, сразу проснулась.

— Ни одной забавной истории не расскажу, пока не выпьете лекарство, — пригрозил Рэдфорд.

Клара вздернула подбородок. Хоть ее голова в измятом ночном чепце и покоилась на подушке, ей удалось хотя бы отчасти достичь нужного эффекта.

— Что ж, — сказала она. — Вы душите меня скукой и отказываетесь уходить. А теперь еще и отравить решили? Ладно, для разнообразия попробуем яд.

Он поставил отвар на столик у кровати. Затем остановился в нерешительности.

Рэдфорд прекрасно знал, что и как делать дальше. Много раз он помогал своему отцу сесть в кровати, чтобы его накормить. Получалось быстро, аккуратно, совсем без боли. Вот только Клара не его отец.

Она — уязвимая молодая девушка в одной ночной сорочке.

И надо же было именно ему, Ворону Рэдфорду, вдруг об этом задуматься!

Точнее сказать, внезапно сойти с ума.

Клара больна. Он прогнал от нее всех, кроме горничной, всю заботу о ней взял на себя. Превратился сразу во врача и в сиделку, поскольку никому больше не доверяет: другие из самых добрых намерений запросто могут прикончить больную. И прежде чем ей станет лучше, Рэдфорду придется провести с ней еще много интимных, даже очень интимных процедур.

Не то чтобы он никогда прежде не видал неодетых женщин. Да и к этой женщине уже прикасался. Держал ее в объятиях. Она сидела у него на коленях…

Надо было ей написать! Она предложила это шутя, тем легкомысленным тоном, которым неизменно взрывала ему мозг, но стоило принять это предложение всерьез и согласиться.

А теперь слишком поздно для посланий, любовных или иных.

Рэдфорд приподнял ее, обхватив за плечи, и осторожно подсунул под них еще одну подушку. Клара не вскрикнула, даже не застонала, но судорожно сжала губы.

Как хотелось обнять ее и пообещать: все будет хорошо! Он о ней позаботится. Скоро она снова будет здорова…

Но он сказал только:

— Потерпите, если приподниму вас еще повыше? Или просто подержать вам голову? Не хочу, чтобы вы захлебнулись. Обвинение в убийстве серьезно нарушит мои планы на должность лорда-канцлера.

Этим Рэдфорд заслужил слабую улыбку.

— Лучше еще подушку, — сказала Клара с глубоким вздохом. Грудь ее тяжело вздымалась и опускалась. — Мне лучше, когда… голова повыше.

Он нашел еще одну подушку и подсунул ей под плечи.

Подождал, пока она соберется, поднес чайную чашку и ложечку.

— Ваш кузен… — с трудом проговорила Клара. — Расскажите про кузена.

И он начал Сагу о жирном Бернарде.

Клара была напугана.

Никто толком не объяснял, что с ней. Уже это тревожило. Она слышала, как Рэдфорд спорит с доктором; но чувствовала себя отвратительно, в голове стоял густой туман, и понять, о чем они говорят, не удалось. Запомнился лишь сердитый голос доктора Марлера и бесстрастный — Рэдфорда. Ясное дело, он и доктора довел до белого каления!

Однако Клара понимала, что, по всей видимости, опасно больна, раз никто ее не навещает, даже бабушка Дора перестала заглядывать, да еще (и это самое пугающее) чтобы ухаживать за ней, мистер Рэдфорд примчался сюда из Хартфордшира.

Нельзя сказать, что Клара желала чего-то иного. Смотреть на встревоженное лицо бабушки Доры ей не хотелось. Слушать, как суетится вокруг мама, не хотелось еще сильнее. Впрочем, мама за ней ухаживать не будет. Никогда не ухаживала, даже в детстве. Она понятия не имеет, как это делается.

До появления Дэвис за Кларой присматривали няньки.

Да и не болела она уже много лет.

И надо же было, чтобы именно теперь ее свалила с ног какая-то мерзкая хворь! Не холера. От холеры она бы уже умерла, верно? Кстати, сколько уже болеет?

Хотя какая разница?

Рэдфорд приехал — и остался. Веселил ее историями о жирном Бернарде. Смеялась она тихонько, про себя. Смеяться вслух было больно, а после приступов боли накатывала мучительная слабость, пугавшая Клару. Даже несколько глотков лекарства, которое, как обещал Рэдфорд, должно было облегчить боль и жар, страшно ее утомили.

И все же пока он говорил, страх отступал. Не только потому, что Кларе нравились рассказы о его юности. Нравился ей и сам его низкий голос с такой привлекательной легкой хрипотцой. Этот голос будил в ней чувства, которым Клара не могла подобрать названия. Знала только, что при его звуках внутри у нее все дрожит, и не от холода.

Он говорил, а сам заливал в нее ложку за ложкой какой-то растительный отвар. Клара предпочла бы пить сама, но не могла. Сейчас она была слаба, как младенец. Даже голову держать тяжело. Как отвратительна эта беспомощность, особенно рядом с ним! И все же она радовалась, что он за ней присматривает. Ее Ворон. Резкий, желчный. И бесстрашный. В отличие от нее, всегда говорит то, что хочет: неважно где, неважно с кем.

А ей приходится заранее продумывать каждый свой жест, каждое слово, каждое действие: не нарушают ли они неписаных правил истинной леди? Со всеми, кроме него.

Он — Ворон, непохожий ни на одного другого мужчину. Ни один мужчина на свете не подвергал ее разум таким испытаниям. Даже общение с Кливдоном не требовало такой сообразительности и остроумия.

И никогда, ни с одним мужчиной она не испытывала то же, что с Вороном.

Он даже ничего для этого не делал. Ей достаточно было взглянуть на него. А ему — взять ее за руку. Или заговорить.

История Бернарда начиналась с первого дня в Итоне, где они и познакомились. Вскоре одноклассники прозвали Рэдфорда Вороном: прозвище ему понравилось, хотя им он этого не показывал. Как ни больна была Клара, даже сквозь липкий туман в голове хорошо понимала, насколько занудство юного Профессора и его манеры всезнайки должны были бесить туповатых однокашников.

— Вы, похоже, сами напрашивались на тумаки, — заметила она.

— А какой у меня был выбор? Шакалить при кузене Бернарде? — ответил тот. — Зато, когда меня колотили, я всегда думал: по крайней мере, есть за что! И приобрел бесценный опыт, который потом очень пригодился мне в суде.

Однако в школе Рэдфорд не только терпел насмешки и побои. Ему случалось веселиться: и теперь он рассказывал забавные случаи из жизни Бернарда, который уже тогда не отличался большим умом, других учеников и учителей.

Слушая его, Клара незаметно для себя допила отвар. От лекарства стало заметно лучше: спал жар, утихла ноющая боль во всем теле. Когда она допила и Рэдфорд убрал лишнюю подушку, Клара прошептала:

— Говорите еще! Пожалуйста, говорите!

И под звуки его голоса уснула крепким сном.

Шли дни и ночи; Рэдфорд и Дэвис не жалели сил, стараясь накормить леди Клару, избавить ее от боли и жара. Основным лекарством оставался отвар ивовой коры; он чередовался с сенной и имбирным чаем. В пищу шли бульон, овсянка-размазня, поссет[15]: все, что Клара соглашалась проглотить. Важнее всего было поддерживать в ней силы, которые стремительно высасывала болезнь.

Вместе с Рэдфордом и Дэвис за жизнь Клары боролся весь дом. Входили и выходили горничные с подносами, полными самых соблазнительных лакомств. Повар употреблял все свое мастерство, чтобы сделать легко глотаемые блюда как можно более приятными на вид и на вкус. Экономка лично обыскивала рынки в поисках самых свежих ингредиентов. Леди Экстон тайно заказывала в теплицах своих подруг внесезонные овощи и фрукты. Все, что угодно — лишь бы возбудить у пациентки аппетит!

Каждый день служанки помогали Дэвис сменить постельное белье и проветрить спальню. Однако обмывала и одевала пациентку Дэвис сама, не доверяя это никому другому.

Болезнь продолжала осаду; постепенно адвокат и горничная разделили обязанности между собой. Дэвис дежурила днем, Рэдфорд заступал на пост ночью.

Чтобы не засыпать на дежурстве и не тратить время попусту, он работал. Передвинул письменный стол Клары так, чтобы сидя за ним, видеть больную, но одинокую свечу на столе оставил вне поля ее зрения. От света у нее по-прежнему болели и слезились глаза.

В четверг, на седьмую ночь в Экстон-хаусе, Рэдфорд сидел за столом и делал заметки по делу о клевете. Тишину в спальне нарушал лишь скрип пера по бумаге, тиканье часов на каминной полке да отголоски ветра, шуршащего осенними листьями за окном.

— Новый сезон, новый сезон… — донесся до него едва различимый голос. — Кончено. Клара, как ты могла? Даже она… Да, мама, лучше она, чем я.

Рэдфорд отбросил перо и поспешил к ней. Клара мотала головой из стороны в сторону, отталкивала обеими руками что-то невидимое.

— Клара! — позвал он.

Она перевела взгляд на него.

— Нет, я должна! Неужели ты не понимаешь? Не дай Гарри его убить!

— Клара, проснитесь!

— Уеду в Аравию, буду жить с бедуинами в шатре…

Он осторожно взял ее за руки.

— Клара, это сон. Просыпайтесь!

— Тот мальчишка… Я ему покажу! Устрою «гильотину»… Нет, нет, нет. Не знаю. Портсмут в той стороне… — И она забормотала что-то совсем бессвязное.

Клара не спала. У нее начался бред.

Ночь тянулась бесконечно. Жар возрос до опасной степени. Обтирать губкой лицо, шею и руки Клары стало сложно: она не желала лежать спокойно. Еще труднее было заставить ее проглотить хоть что-то, например прохладительное питье. Порой она затихала, и казалось, что рассудок к ней возвращается. Но вдруг посреди нормального разговора снова начинала бессвязно лепетать бессмыслицу. В какой-то момент вообразила, что ее кровать — карета, и попыталась ею править. Лишь ближе к рассвету наконец утомилась и уснула.

Когда вошла Дэвис, Рэдфорд рассказал ей о ночных событиях вкратце, избегая неприятных деталей. Он подозревал, что теперь Клара проспит весь день (у некоторых пациентов на этой стадии день и ночь меняются местами), однако хотел подготовить Дэвис на случай, если бред возобновится.

Оставшись один, Рэдфорд сказал себе, что бред Клару не убьет. Да, не очень хороший признак, особенно при столь сильном жаре, но это вовсе не значит, что она обречена. Тем не менее, хоть он и очень устал за ночь, далеко не сразу смог уснуть.

Когда снова настал его черед дежурить, Рэдфорд вернулся в спальню к больной, и Дэвис доложила, что ничего необычного с ее госпожой не происходило. Как он и предполагал, Клара проспала большую часть дня. Иногда просыпалась, съедала несколько ложек бульона и снова засыпала.

Ранний вечер прошел относительно спокойно, но затем Клара снова начала бредить. Села в кровати и принялась кого-то распекать низким, звенящим от ярости голосом.

— Негодяй! — говорила она. — Вы лжете! Почему всегда я? Не смейте! Почему? Это нечестно! Нет-нет, абсолютно нечестно!

— Клара, это я.

Она сердито взглянула на него.

— И вы тоже? И вы как все? Все как один! Как вы могли? Клара, как ты могла?

— Клара — это вы, — терпеливо напомнил он. — А я Ворон.

Она смотрела на него, но Рэдфорд понятия не имел, кого или что она видела.

— Ложитесь, — приказал он. — Вам надо отдохнуть.

— Хочу поступить в цирк Астли наездницей. Буду скакать, стоя на лошадиной спине, и махать флажками. Круг за кругом, круг за кругом, все быстрее и быстрее, пока не оторвется голова!

— Завтра, — пообещал Рэдфорд. — Если не будет дождя. Но сначала отдохните.

Он хотел уложить ее обратно на подушки, но Клара его оттолкнула.

— Не хотите ложиться? — сказал он. — Ну ладно. Тогда как насчет прохладительного?

Он отошел от кровати, чтобы налить ей лимонаду из кувшина, охлаждавшегося на подоконнике.

— Ворон!

Он повернулся к ней. Клара откинулась на подушки и смотрела в потолок.

Он подошел к постели со стаканом лимонада. Клара перевела на него взгляд.

— Это вы, — сказала она.

— Надеюсь, — ответил он.

— Ворон… — повторила она и улыбнулась.

Он выдохнул, только в этот миг осознав, что до сих пор задерживал дыхание.

И в следующие дни все шло по-прежнему. Днем Клара спала, ночью просыпалась. Некоторое время рассуждала разумно, но дальше ее ум начинал блуждать. Большую часть времени в эти периоды бреда она болтала бессвязную ерунду, но вела себя спокойно. Так проходила ночь за ночью. Однако в воскресенье после нескольких минут тихого бреда Клара впала в сильное волнение.

Такое случалось и прежде, и обычно ему удавалось ее успокоить. Но в эту ночь Клара становилась все беспокойнее: вертелась из стороны в сторону, потом вдруг села в кровати и принялась, бурно жестикулируя, спорить с каким-то невидимым собеседником. Смысла в том, что она говорила, было немного. Звучало это примерно так:

— Это не то, чего я хотела! Ты переменился. Что с ними сталось? И как только я могла ревновать? Разве ты не понимаешь? Просто смешно! Нет, нельзя, не смей, он мне дорог! Да, бренди. Только бы мне отсюда вырваться, и я узнаю… мама, если ты не прекратишь, я… я… о, я не знаю, что делать!

— Клара!

Но она, похоже, его не слышала. Яростно с кем-то ругалась, угрожала бежать, клялась, что никто никогда ее не найдет. Потом вдруг расхохоталась.

— Да, разумеется, с горничной! Как же иначе! Я ведь сама ни чулки натянуть, ни ботинки зашнуровать не смогу! Нет! Убирайся!

Клара отчаянно металась в кровати. Ясно было: еще немного — и она полностью истощит свои силы и сведет на нет все, чего они добились за последнюю пару недель.

— Клара, перестаньте! — Он попытался взять ее за руку. Иногда это ее успокаивало.

— Нет! — Она начала вырываться. Он удерживал ее мягко, как только мог, а она сопротивлялась. Нужно привязать ее к кровати, думал он; она ничего не понимает и в таком состоянии может себе навредить. Но сама мысль об этом была невыносима.

— Клара, прошу вас! Постарайтесь успокоиться. Это я, ваш Ворон. Ну же, милая…

— Надо бежать. Я сяду в лодку. Скорее, пока нет Гарри. Да что с вами, Дэвис? Что вы там копаетесь?

Клара раскачивалась взад-вперед. Когда он пытался успокоить ее, коснувшись руки или плеча, она отшатывалась.

Рэдфорд сел на постель с ней рядом.

— Пожалуйста, ложитесь, — попросил он. — Ложитесь и отдохните. Здесь вы в безопасности. Я никому не позволю вас обидеть.

— Мальчик! — вскрикнула она. — Его бросили! Бросили на верную смерть!

— Миледи, с ним все хорошо, — успокаивал ее Рэдфорд. — Тоби в безопасности, как и вы.

— Он ни в чем не виноват. Он просто глупенький. Как Гарри. Хотя Гарри совсем не такой дурак, он только вид делает. Они и не знают, какой он… Неужели не понимаете? Они не такие, как вы! Почему я все делаю не так? Отпустите, дайте мне его найти!

Клара отталкивала его, пыталась вскочить. Она не понимала, насколько слаба, а Рэдфорд боялся применять к ней силу, опасаясь ей навредить. Но Клара не успокаивалась и не желала ложиться.

Мягко, успокаивающе он повторял, что у Тоби сейчас все хорошо. Даже лучше, чем у нее: ведь Тоби лечит не Ворон Рэдфорд, а настоящие доктора и сиделки. Пытался шутить. Иногда она замирала, как будто прислушивалась, но минуту спустя снова пыталась встать с кровати. Один раз, когда он встал у нее на пути, отпрянула и попробовала спрыгнуть на пол с другой стороны.

Он успел поймать ее за запястье, но Клара начала вырываться.

Рэдфорду оставалось только бросить ее на постель и удерживать обеими руками. А когда она попыталась откатиться, он навалился на нее сверху.

Клара ахнула и, широко распахнув глаза, откинулась на подушки.

На миг все затихло. С необыкновенной остротой Рэдфорд ощущал под собой мягкое, теплое женское тело.

Но в следующий миг он включил мозг и заставил его работать.

Хриплым голосом, более хриплым, чем хотелось бы, сказал:

— Лежите спокойно, ладно? Стоит кому-то войти и нас застать, нам крышка. Моя карьера будет погублена. Не бывать мне ни лордом-канцлером, ни даже судьей в дурацком парике — моя заветная мечта!

— Ворон? — переспросила она.

— Ну да, а вы как думали? Что, вернулись в ряды нормальных людей?

— Мы с вами любовники? — спросила Клара.

Пауза.

— Ну нет, не настолько же вы сумасшедшая, — ответил он наконец и приподнялся, опираясь на локти.

— А-а, — сказала она. — Совсем забыла. Я болею.

— Вот именно. Жар у вас растет, и нужно заварить еще ивовой коры, но я не могу ни на секунду вас оставить.

Клара быстро заморгала: кажется, в глазах блеснули слезы. Потом сглотнула и сказала:

— Постараюсь лежать тихо.

Рэдфорд напряженно старался что-то придумать.

— Помните, как произносится то слово?

— Какое слово?

— Комната-калейдоскоп. С зеркалами, деревьями, извивающимися змеями.

Клара нахмурилась. Секунду спустя начала:

— Гепта… — Остановилась и закусила губу, показав чуть сколотый резец.

Сердце билось так, что Рэдфорд едва не задыхался.

Он слез с нее, встал с кровати, ощущая, что дрожит всем телом, и надеясь лишь, что Клара этого не заметит.

— Ладно, неважно, — сказал он, махнув рукой. — Вы же всего лишь женщина. Где девчонке такое запомнить!

Голубые глаза Клары сверкнули.

— Я помню! — воскликнула она.

— Конечно, нет. Столько слогов не поместится в крохотном женском мозгу. А я так старался вас научить! Собаку, говорил я себе, можно научить служить и приносить вещи. Обезьяну можно научить танцевать под шарманку. И только девчонку…

Она опасно прищурилась.

— Ах вы… Профессор!

— Не то слово.

— Гептаплоп… о черт!

— Пока пытаетесь заставить ту горошину, что у вас вместо мозга, работать на более или менее приличном уровне, — сказал Рэдфорд, — я пойду заварю ивовую кору.

Клара упорно пыталась произнести заветное слово. Перепробовала с десяток разных вариантов. Бормотала себе под нос, но выглядела вполне разумно и больше не пыталась вскакивать.

Отвар уже почти вскипел, когда она торжествующе вскричала:

— Гептаплазиесоптрон!

— Правильно!

— Гептаплазиесоптрон! Гептаплазиесоптрон! Гептаплазиесоптрон! Что, съел, Профессор?

— Для вас «профессор Ворон», — ответил он тем же высокомерным тоном, какой уже слышал от нее. — Или «сэр». Впрочем, «гений» тоже сойдет.

— А может быть, «самый невыносимый человек на свете»?

— Можно подумать, вас легко вынести!

— Со мной тоже бывает сложно, — признала Клара. — Но вам же это нравится, сэр гений. Великий Бог-Ворон со своих недоступных интеллектуальных высот взирает на жалкую смертную… и улыбается. Не спорьте, это правда! Я вижу, как у вас подергиваются губы. Вижу, как блестят черные бусинки птичьих глаз. Почему вы не умеете смеяться, как нормальный человек?

— Потому что я не нормальный человек, — ответил он. — Я неизмеримо выше нормальных.

И, налив отвар в чашку, поднес к постели.

Рэдфорд снова приподнял Клару, обложив подушками: на этот раз она почти не морщилась от боли. И отвар выпила безропотно, а потом спокойно легла и скоро уснула. Жар спал, и бред прекратился, по крайней мере, на время.

Следующая ночь началась достаточно спокойно, хотя время от времени Клара и принималась бормотать что-то бессвязное.

Но около полуночи она вновь начала метаться. Потребовала, чтобы ей подали экипаж. Попробовала встать. На этот раз, когда Рэдфорд взял ее за плечи и уложил обратно, сопротивляться не стала. Но когда он начал укрывать ее одеялом, попыталась его оттолкнуть.

— Ну же, милая! Мы с вами это уже проходили. Вам нельзя прыгать по комнате. Надо лежать и отдыхать.

Клара тут же снова села.

— Вы не сможете меня остановить! Я умею править лошадьми! Мы поедем в Портсмут, а оттуда уплывем в Египет. Или в Аравию…

На этот раз она твердо решила выбраться из кровати. Рэдфорду пришлось бороться с ней всерьез. Когда он снова попытался уложить Клару в постель и лечь сверху, она принялась рваться и брыкаться. Боясь, что Клара совсем лишится сил, он встал и попробовал успокоить ее словами, но она ничего не желала слушать. Ласково, как только мог, Рэдфорд уложил ее на подушку и придержал обеими руками за плечи. С минуту она лежала спокойно, только тяжело дышала, но, стоило ему отвлечься, рванулась и перекатилась на край кровати. Он едва успел ее схватить. На этот раз она отчаянно вырывалась.

— Отпусти! — кричала она. — Отпусти!

— Клара, пожалуйста! Вам это вредно. Прошу вас, Клара, ложитесь!

Он удерживал ее, очень стараясь не переусердствовать и не причинить ей боли, как вдруг она сжала кулак и со всей силы заехала ему в глаз.