БАРРИСТЕР …1. Размышляя о своем долге по отношению к клиенту, барристер взвешивает и оценивает уместность своих действий, сопоставляя их с образом действий и с лицом, в интересах коего их предпринимает.

«Юрист», том третий, 1832 год

Клара знала, как должна поступать истинная леди, если джентльмен позволяет себе недопустимые вольности: сопротивляться и всеми силами защищать свою честь.

Но тот, кто придумал это правило, определенно, никогда не целовался с Вороном Рэдфордом!

Губы его прижались к ее губам — и в голове, а затем и во всем теле началось что-то невообразимое. Чуждые, неведомые прежде чувства охватили Клару мощным потоком, подняли и завертели, как былинку; и толстый том «Правил поведения истинной леди», золотыми буквами записанный в ее мозгу, в этом смерче рассыпался на листочки, закружился в водовороте и исчез.

Клара не оттолкнула Рэдфорда. О нет! Вцепилась в него, как утопающая в спасательный круг. И ответила на поцелуй со всем пылом, доступным при ее недостатке опыта.

Точнее, при полном его отсутствии.

То, что прежде сходило у нее за поцелуи, рядом с этим было все равно что игра в оловянных солдатиков рядом с Ватерлоо.

Выпустив лацканы его сюртука, она подняла руки и обхватила его за шею, привстала на цыпочки, чтобы прижаться теснее.

С каким-то хриплым горловым звуком он скользнул ладонями по ее плечам вниз, вдоль пышных рукавов. Хотел отстраниться, но она была еще не готова. Она прильнула теснее — и, секунду поколебавшись, он положил руки ей на талию и притянул к себе. Поцелуй стал решительнее, пламеннее, словно Рэдфорд решил раз и навсегда изгнать из ее памяти воспоминания обо всех предыдущих поцелуях и запечатлеть свой. И в памяти, и в теле, в коем неведомые и чуждые ощущения стремительно переплавлялись в восторг… блаженство… жажду чего-то большего.

Странные чувства. Наверняка очень, очень неправильные, по крайней мере, для юной леди.

Но она окунулась в них так же, как в детстве, сбежав из особняка к пруду, с головой окуналась в запретные воды. Качалась на волнах его дыхания, учащенного, как и ее собственное. Плыла в жаре, исходящем от его мощного тела, в тепле сильных рук, в море безопасности, вовсе не безопасной. Где-то вдали, за горизонтом, лежала неведомая земля, к которой Клару несло необоримым течением.

«Ох, это опасно, очень опасно!»

Но Клара больше не хотела безопасности. За всю предыдущую жизнь наелась ею досыта.

Она желала опасности такой, как сейчас; желала оказаться в плену его рук, прижиматься к его сильному телу. Хотела вовсе ни о чем не думать, лишь остро сознавать его присутствие, близость, все, что происходит с ними в эти мгновения. Ощущать шерсть и лен, слышать тихий шорох, с которым ее пальто трется о его сюртук, чувствовать запахи угля в камине, мокрой шерсти, влажной ткани, смешанные с ароматом мужчины, этого мужчины. Зарыться в него поглубже. Целоваться еще жарче и все сильнее ощущать это странное беспокойство в теле и в крови, все сильнее хотеть… чего? Ясно одно: чего-то большего.

Подняв руки, она зарылась пальцами в его волосы, густые, черные, такие красивые! Как крылья ворона.

«Мой Ворон!»

Он хрипло застонал и теснее прижал ее к себе.

Миг спустя она ощутила, что он напрягся.

А потом услышала какой-то звук. В комнате стояла такая тишина, что негромкий стук оглушительно загрохотал по нервам. Она пыталась не обращать внимания, но стук не умолкал. Рэдфорд замер и неохотно отстранился от нее.

В дверь снова постучали, теперь сильнее.

Из-за закрытой двери раздался приглушенный голос Тилсли:

— Мадам и сэр, я тут хотел доложить, что чай готов, только не хотелось бы врываться в неподходящий момент и нарушать ваши… э-э… ход ваших мыслей.

Мистер Рэдфорд поднял голову и взглянул на Клару так, словно не узнавал. Потом убрал руки и, как ни в чем не бывало, отступил на шаг. Она застыла на месте; мир ее перевернулся вверх дном, и теперь Клара пыталась собрать разметанные обрывки своей жизни, как ребенок собирает разбросанные игрушки.

Годы тренировок в искусстве быть леди помогли ей не закричать, не рухнуть в обморок, даже не окаменеть от потрясения. Все это не вырвалось наружу.

Клара никогда еще так не целовалась. Пять минут назад думала иначе, но теперь понимала: то были никакие не поцелуи. Никогда прежде она не знала желания. То, что принимала за желание, было лишь приятной душевной щекоткой от сознания, что нарушает правила. Да и полно, что она там нарушала?

Клара считала себя искушенной в любовных играх, а оказалась самой зеленой из всех новичков.

Стоя на дрожащих ногах (к счастью, их никто не видел), она подняла взгляд — и встретилась с глазами цвета грозового неба. Долгие тренировки помогли сохранить внешнюю невозмутимость; однако сердце ее билось о ребра, словно желая выпрыгнуть из груди, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Я совершила ошибку, страшную ошибку…» Или нет, еще одна: «И наплевать!»

— Да-да, Тилсли, входи! — громко сказал мистер Рэдфорд. — Чего ждешь?

Дверь чуть приотворилась.

— Ежели позволите, сэр, — послышался голос из-за двери, — вы мне приказывали не врываться, когда мистер Уэсткотт или мистер Рэдфорд заняты с клиентом, сэр, но еще говорили, что надо смотреть по срочности дела, сэр. Что, примерно сказать, негоже с Ньюгейтской тюрьмой равнять какой-нибудь сарай, сэр. Что одно дело, коли от этого жизнь человеческая зависит, и совсем другое, ежели какие-нибудь житейские неурядицы, сэр. Правду сказать, никто не помрет от того, что чай остынет, однако, если позволите, сэр, смиренно прощения просим…

Мистер Рэдфорд прикусил губу.

— Хороший парнишка, — сказал он, — но до чего же любит поговорить!

Уверенным шагом (не то что Клара: она не понимала, как до сих пор держится на ногах) он подошел к двери и ее распахнул.

Тилсли, красный как рак, едва не упал через порог, однако умудрился не уронить большой поднос с чаем.

Поднос он аккуратно поставил на ближайший к камину стол. Подбросил в камин углей, ловко пошуровал в нем кочергой. Ни на нее, ни на мистера Рэдфорда не смотрел.

Затем попросил его позвать, как только еще что-то понадобится, пообещал, что будет неподалеку, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Наступило короткое молчание. Свет свечей и камина мерцал на шкафах, заполненных книгами, на стенах, столах и стульях, отбрасывал тени на лицо мистера Рэдфорда. «Что же мне теперь делать? — думала Клара. — Что мне с ним делать?»

— Не стану спрашивать, закончили ли вы истерику, — сказал он наконец. — И последнему глупцу было бы ясно, что все это копилось в вас много лет и неизбежно будет время от времени прорываться. Извиняться за поцелуй тоже не стану. Мне не за что просить прощения. Факты просты и очевидны. Вы были в порыве страсти. Леди Клара Фэрфакс в порыве страсти весьма привлекательна. А я мужчина. Я поддался нормальному, естественному мужскому желанию. — Он встретился с ее вопросительным взглядом. — Не стану и обещать, что это больше не повторится. Если вы продолжите меня преследовать, возможно, когда-нибудь и повторю. Самообладание у меня выше среднего, но все же я не автомат, и внутри у меня не шестеренки.

— Во-первых… — дрожащим, охрипшим голосом начала Клара.

Рэдфорд поднял ладонь, призывая остановиться.

— Сейчас расстегну ваше пальто. А вы, пожалуйста, приложите все силы, чтобы воспротивиться желанию завизжать, нанести мне телесные повреждения или снова начать дискуссию.

«Я вовсе вас не преследую!» — хотела сказать она. Но это была бы ложь.

Разумеется, преследовала. С самого начала. Легко было объяснять самой себе, что всего лишь хочет сделать доброе дело, помочь девушке, которая так старается жить честно и достойно. Но правда в том, что Клара в этой истории не нужна. Просто очень хочет быть нужной. Вот и таскается за мистером Рэдфордом, так же как в детстве таскалась за братьями, пока ее мать не положила этому конец.

«Вот что случается, когда ей позволяют делать все, что вздумается! — бушевала ее мать через пару дней после происшествия в Воксхолле, обнаружив, что у Клары сломан зуб. — Вот плоды этой беготни с мальчишками! Она себя изуродует, никогда не научится прилично себя вести: и что с ней станет, когда она войдет в брачный возраст? Вырастет мужеподобной девицей, синим чулком, и никто никогда на нее и не взглянет!»

Клара так никому и не рассказала, где и как пострадал ее зуб.

Она не жалела о том, что сделала. И из-за зуба не огорчалась. В кои-то веки она сделала хоть что-нибудь!

Явно что-то стоящее, судя по тому, что с тех пор ей не разрешали делать почти ничего.

И сейчас не собиралась извиняться за то, что хочет быть нужной. Ей двадцать два, она полна сил, но жизнь ее пуста: как тут не прийти в отчаяние?

Она вздернула подбородок, не показывая, что ее все еще трясет, и больше всего хочется присесть.

— Хорошо, можете расстегнуть на мне пальто. Я постараюсь вам не навредить, но обещать не могу. Разве только вы как-то сумеете сделать свое дело молча.

Уголок его рта дернулся в легком подобии улыбки.

Напомнив Кларе о том, что мистер Рэдфорд делал с ней этим ртом несколько секунд назад.

Она подавила вздох.

Мистер Рэдфорд приблизился, расстегнул на ней пальто, спустил одеяние с плеч и бросил на ближайший стул.

— Итак, во-первых?… — поинтересовался он.

— Неважно, — ответила Клара.

Ей требовалась новая тактика; однако поцелуй затуманил мозг, и сейчас ничего не шло в голову. Но надо что-то придумать! Найти какой-то выход, чтобы он не сказал: «Вы мне только мешаете» — и не отослал ее домой.

Клара пыталась найти ключ в его словах, но мозг отказывался сотрудничать. Ясно было лишь одно: мистер Рэдфорд — единственный человек на свете, способный разразиться такой речью после такого поцелуя!

Твердым (насколько могла) шагом она подошла к столу, на котором стоял поднос.

— Есть вещи, которые я точно умею. Например, разливать чай.

— Обувь у вас насквозь промокла, — сказал мистер Рэдфорд. — Надо снять.

Клара взглянула на свои ботинки с высокой шнуровкой. Десяток или даже больше пар крохотных отверстий для шнурков на каждом ботинке, расположенных самым неудобным образом: не снаружи, а внутри.

Она подняла глаза.

— В теории я знаю, как это делается. На практике… по-моему, тут надо иметь гуттаперчевую гибкость. — Не говоря уж о том, что внутри у нее все пылает от одной мысли показать ему свои ноги в чулках. — Просто поставлю ноги на каминную решетку, пока буду пить чай. Вообще-то я никогда не простужаюсь, но вы, похоже, вбили себе в голову, что от малейшей сырости я испущу дух. Как видно, не я одна в этой комнате подвержена истерии! Быть может, я леди и потому в большинстве случаев бесполезна, но все же не так хрупка, как вы думаете.

Клара села и сосредоточилась на подносе с чаем. Прекрасным черным чаем. Ни пирожных, ни бутербродов, только свежий хлеб, нарезанный и аккуратно разложенный, и масло. И еще молоко, как подсказывал аппетитный запах, густое и свежее.

Мистер Рэдфорд сел на стул напротив.

— Вы, кажется, сказали, что здесь вас будет ждать горничная?

— Возможно, она наткнулась на мистера Уэсткотта, их охватила взаимная страсть, и сейчас они предаются пороку. Было бы любопытно. Представляете, выходит она растрепанная, в небрежно застегнутом платье…

Мистер Рэдфорд улыбнулся, и у нее сжалось сердце.

Подобие улыбки, мелькнувшей и исчезнувшей в мгновение ока, поразительно изменило его лицо. Как будто Клара увидела в мистере Рэдфорде другого человека, второе «я», которое он никому и никогда не показывал.

Клара принялась разливать чай. С этим проблем не было: обязанности хозяйки она могла бы выполнять с завязанными глазами посреди артиллерийского обстрела.

Мистер Рэдфорд взял себе большой кусок сахара. Молоко подливать не стал. Быстро и эффективно умял две трети хлеба с маслом.

Никогда до сих пор Клара не задумывалась о том, как он ест. О том, что бывает голоден. Кажется, вообще не думала о нем как о человеке, если не считать воспоминаний о том мальчишке в Воксхолле.

И еще минуту назад, когда Рэдфорд до нее дотронулся, когда начал целовать.

Страстно.

По крайней мере, так казалось. А на самом деле откуда ей знать?

Ей хотелось страсти. Однажды она уже отвергла мужчину — казалось бы, по всем параметрам созданного для нее — просто потому, что страсти между ними не было. Но она сама толком не понимала, что же это такое. И, кажется, теперь ей представилась возможность выяснить.

Клара пила чай, но, чтобы как ни в чем не бывало есть, ее способностей к притворству недоставало. Так что она предложила мистеру Рэдфорду доесть хлеб и масло. Тот так и сделал, и, бог знает почему, Клара следила за ним с болью в сердце.

— Я, похоже, совсем оголодал, — заметил Рэдфорд, когда закончил. — Всю ночь возился с нашим юным правонарушителем. Тот упирался до последней минуты: страшно боялся повешения, но еще сильнее того, что, если он проболтается, сделает с ним Фрим. Или, вернее, кто-то из подручных Фрима. Потом пришлось уговаривать судью: он был твердо настроен в этот раз отправить Дэниела Прайора на виселицу. Убеждать его не делать этого пришлось дольше, чем я рассчитывал, а времени у нас и так мало. Но на Боу-стрит готовы выдвигаться, ждут только моего сигнала. Так, что завтра с утра, вскоре после рассвета, мы двинемся за Тоби Коппи, а с ним, если повезет, задержим еще целую шайку уголовников.

Мистер Рэдфорд сделал паузу. Сейчас, подумала Клара, холодно и обстоятельно перечислит все причины, по которым ей с ними нельзя.

«Во-первых…»

Но он сказал:

— Если пообещаете, всерьез пообещаете беспрекословно подчиняться моим указаниям, то можете пойти с нами.

Это была ошибка № 7.

Ошибка № 5: привезти леди Клару к себе, а не сказать кэбмену, чтобы отвез ее туда, где она села.

Ошибка № 6: начать с ней целоваться. Как это вообще вышло? Что это такое было? Почему?! Просто он был… взбудоражен. Или нет, не стоит себя обманывать: возбужден. И укротить свой порыв ему было куда сложнее обыкновенного.

Видимо, этим и объясняется ошибка № 7.

Вся кровь отхлынула от ее лица, и Рэдфорд едва не бросился к ее стулу, думая, что она вот-вот упадет в обморок.

Но в следующий миг леди Клара снова порозовела, даже ярче обычного. Открыла рот — мелькнул чуть сколотый резец. Снова закрыла.

Чудесный, сладкий, такой неискушенный в поцелуях рот…

Второе «я» заскрипело зубами.

Если бы Тилсли не начал колотиться в дверь и орать…

Впрочем, что толку в «если бы»?

Тилсли их прервал. Пожалуй, очень вовремя.

— Когда вы говорите… — Голос ее прозвучал на октаву выше обычного. Она остановилась, вздернула подбородок и продолжила уже нормальным тоном: — Когда говорите, что я должна пообещать вам подчиняться…

— То именно это и имею в виду, — ответил Рэдфорд. — Если не готовы дать мне слово чести…

— Допустим, вас кто-нибудь убьет, — перебила Клара. — И как мне тогда вас слушаться?

— Со мной лучше не крючкотворствовать, — предупредил он. — Крючкотворством я зарабатываю на жизнь, а тренироваться начал еще в пеленках. От вас я требую того же, что и от любого своего клиента. Если клиент не соглашается делать то, что я скажу, если начинает пререкаться, спорить, отказывается сотрудничать, за последствия я не отвечаю.

— Хорошо, обещаю, — сказала она. — Но…

— И никаких «но», — оборвал он. — Просто не могу поверить, что сам предложил взять вас с собой! Но слово не воробей. Вы сожрали мой мозг, я сделал глупость, и, если возьму свое слово назад, вы опять разрыдаетесь, а с меня на сегодня уже достаточно.

В этом Рэдфорд был не вполне искренен.

К плачущим женщинам он привык. Как правило, женщины обращались к нему, когда попадали в беду. А женщине в беде свойственно лить слезы ведрами.

То, что встревожило его на самом деле, было куда серьезнее слез.

По-настоящему встревожила ее яростная, отчаянная речь. От нее не удавалось отстраниться, затолкать на задворки сознания. Она продолжала маячить на виду и больно ранить. Словно острый нож, который, без сомнения, леди Клара не отказалась бы в него воткнуть.

Ему вспоминалась маленькая девочка, сообразительная, отважная, полная жизни. Теперь он видел: жизнь «истинной леди» для нее как клетка. И понял — был слишком умен, чтобы не понять — что в этой клетке она задыхается.

«Так вот почему, — думал Рэдфорд. — Вот почему я совершил ошибку № 7».

— Прошу вас! — сказала она. — Обещаю делать все, что вы скажете!

«Прошу вас»? Час от часу не легче! Вслед за ударом в голову — удар в сердце.

— Ладно, — сказал он. — Во-первых, горничную с собой брать нельзя. Довольно и того, что там будет одна женщина. Две женщины — это даже не обсуждается.

Леди Клара открыла рот, явно готовая спорить. Но глубоко вздохнула, сложила руки на груди и кивнула.

— Во-вторых…

Тут он прервался, потому что из приемной донеслись голоса.

— Какого черта вы творите? — на повышенных тонах спрашивал Уэсткотт. — Это мой кабинет!

— Да, сэр, но…

— Убирайтесь с дороги!

Леди Клара, по-прежнему скрестив руки на груди, бросила короткий взгляд в сторону двери и слегка приподняла брови — истинная леди, ставшая свидетельницей чужого промаха.

Дверь отворилась, и в кабинет широким шагом вошел Уэсткотт, а за ним Дэвис.

— Говорю тебе, Рэдфорд, это переходит все границы! Этот несчастный мальчишка встал у двери — у моей двери — и сказал…

— Миссис Фэксон, вы, должно быть, помните мистера Уэсткотта, — вставил Рэдфорд.

Леди Клара царственно кивнула. Волосы у нее были распущены, платье измято, однако мокрая одежда подтверждала вину не Рэдфорда, а стихии. Ни взглядом, ни вздохом не выдала она правду о том, что произошло здесь совсем недавно; даже Уэсткотту не пришло бы в голову, что его друг и коллега только что целовал эту даму самым непристойным образом, запросто мог бы пойти и дальше — гораздо дальше, чем позволяют приличия и здравый смысл, и даже сейчас еще не вполне пришел в себя.

— Дэвис, я уже начала за тебя тревожиться, — сказала леди Клара. — Я думала, ты будешь ждать меня здесь.

Уэсткотт не дал Дэвис шанса ответить. Быть может, сочтя ее клиенткой, он перешел в «режим адвоката» и принялся отвечать за нее:

— Мисс Дэвис добралась бы сюда за несколько минут, но помешала толпа на Олд-Бейли, где только что закончилось заседание суда, — объяснил он. — Как часто бывает, кэбмен поехал кружным путем, чтобы избежать столкновения. Но близ Флит-стрит произошла авария. Кто-то пострадал, а экипаж разбился вдребезги.

— Я этого не видела, — добавила Дэвис. — Ничего не могла разглядеть в это грязное оконце, да еще и под дождем. Кучер объяснил, почему нам пришлось остановиться. Вокруг собралась толпа. Нам пришлось ждать.

— А ты тоже ехал в объезд? — поинтересовался Рэдфорд у своего друга. — Я тебя ждал гораздо раньше.

— Я решил переждать ливень в кофейне, — объяснил Уэсткотт. — Когда дождь немного утих, я достал зонтик, который ты любезно мне прислал, и двинулся в путь. Мисс Дэвис встретил у ворот.

— Наконец-то все в сборе! — сказала леди Клара.

— Да, миледи, и нам уже пора, — откликнулась Дэвис. — Леди Экстон, должно быть, гадает, куда ваша милость запропастилась.

— Леди… то есть миссис Фэксон останется еще на некоторое время, — объявил Рэдфорд. — У нас с ней есть дело, которое нужно обсудить. Мы собираемся выручить Тоби Коппи, и мне потребуется ее помощь.

Горничная широко открыла глаза и рот. Но тут же захлопнула рот и сжала губы в тонкую линию.

Уэсткотт, не будучи слугой, не видел нужды сдерживаться.

— Ты совсем рехнулся? — поинтересовался он. — Нельзя же тащить ле…

— Миссис Фэксон для нашей миссии абсолютно необходима, — твердо ответил Рэдфорд, бросив быстрый взгляд на дверь.

Насколько он знал, Тилсли нечасто подслушивал. Да и в любом случае, дверь была внушительная: через такую много не услышишь. Однако то, что уже услышал здесь Тилсли, могло пробудить в нем любопытство.

Рэдфорд подошел к двери и плотно ее закрыл, а затем сказал вполголоса:

— Давайте пока обойдемся без нашего клерка. Чем меньше людей знает, тем лучше. — Он повернулся к Дэвис. — Даю слово, вашей госпоже никто не причинит вреда. Ни она, ни я не будем непосредственно участвовать в облаве. Это дело полиции, и полицейским вовсе не нужно, чтобы под ногами у них путались дилетанты. Но все пройдет более легко и гладко, если ваша госпожа будет рядом и сможет сразу опознать Тоби. А если он будет упираться, она заверит, что мы не желаем ему зла.

— Дэвис, бояться нечего! — добавила леди Клара. — Вокруг будет толпа полицейских с дубинками.

— Что ж, миледи, коли вы так говорите…

— Если позволите высказать свое мнение, я убедительно посоветовал бы леди… миссис Фэксон в это не ввязываться, — вставил Уэсткотт. — Если вдруг что-то пойдет не так…

— Я понимаю, что операция может пойти не по плану, — ответила леди Клара. — Так что захвачу с собой оружие. А если этого не хватит, мистер Рэдфорд будет рядом и заговорит злодеев до смерти!

Хорошо, что Рэдфорд был по натуре диктатором. Ему не составило труда просто всех заткнуть, хоть и не сразу.

Горничная была в ярости оттого, что ее на облаву не возьмут. И он не слишком радовался, что приходится Дэвис отказывать, но понимал: там не место еще одной женщине. Тем более такой, которая при первом намеке на опасность бросится защищать свою подопечную. Он и так все усложнил намного больше, чем следовало бы.

В последующий час Рэдфорд не меньше десяти раз открывал рот, чтобы взять свое решение назад. В конце концов, что такого леди Клара с ним сделает? Возненавидит? Побьет?

Он человек рациональный. Превыше всего ценит логику. А его обещание иррационально — значит, нужно просто от него отказаться. Это Рэдфорд и пытался сделать раз, другой, третий — и каждый раз в голове у него эхом отдавалась ее отчаянная речь, и слова, такие разумные и необходимые, застревали в горле.

Вместо этого он сообщил Дэвис, что ее милости следует надеть и в котором часу ее милость должна быть готова. Подсказал, как выбраться из дома, чтобы не заметили ни слуги, ни соседи. Леди не следует брать с собой никакого оружия, которым можно себе навредить (за это он получил убийственный взгляд от ее милости); однако, продолжал он, когда отправляешься в не слишком респектабельный квартал, будь то ночью или днем, вполне уместно захватить с собой трость или зонтик.

— И наконец, как верно заметила ваша госпожа: если не останется другого выхода, буду болтать, пока они не запросят пощады!

Повторив слова леди Клары, он с трудом удержался от смеха.

А Уэсткотт не засмеялся, хотя обычно шутки в адрес Рэдфорда его радовали. И после ухода леди Клары и горничной даже не улыбнулся.

Мрачный как туча, Уэсткотт последовал за Рэдфордом в меблированные комнаты.

— Ты совсем рехнулся? — поинтересовался он. — Серьезно, потащишь дочь маркиза Уорфорда с собой в полицейский рейд?

— Я ей обещал. Не могу отступить от своего слова.

— Еще как можешь! Не понимаю, как она от тебя этого добилась? Принудила? Шантажировала? Ты же знаешь…

— Не говори глупостей. Чем она могла меня напугать? Мокрой шляпкой?

Рэдфорд вошел к себе в комнату и начал снимать промокшую одежду.

— Знаю, ты готов использовать что угодно и кого угодно, если это на пользу твоим целям, — продолжал Уэсткотт, — но это не твоя война. Не твое дело — ловить главарей бандитских шаек и их приспешников. Для этого и существуют полицейские: для предотвращения преступлений!

— Мне нужно только выручить этого идиота, братца Бриджет, — объяснил Рэдфорд. — Остальным пусть занимается полиция.

Наступило молчание. Пользуясь случаем, Рэдфорд торопливо переодевался.

— Ты понимаешь, — сказал наконец Уэсткотт, — что, если с его дочерью что-то случится, маркиз Уорфорд тебя уничтожит?

— Вряд ли от меня что-то останется после того, как со мной побеседуют трое его сыновей, — откликнулся Рэдфорд.

— Я не о том, что он тебя убьет, — поправил его Уэсткотт. — Последствия будут гораздо хуже. Если в этой безумной авантюре что-то пойдет не так, например о ней пронюхают газетчики, с тобой будет покончено. С карьерой юриста можешь попрощаться. Возможно, тебе даже придется покинуть Англию.

Уэсткотт был, как всегда, прав. Второе «я» Рэдфорда уже рвало на себе волосы.

— С ней ничего не случится, — твердо ответил Рэдфорд. — И никто ничего не узнает. Если бы я думал иначе, сослался бы на временное помешательство и велел бы ей идти домой и мне не докучать.

— Вот я и пытаюсь понять, почему ты этого не сделал.

— Уэсткотт, не будь кретином! Сам-то как думаешь, почему?

— Да почему, будь ты проклят?

— Потому что она посмотрела на меня большими голубыми глазами и сказала: «Прошу вас!» — ответил Рэдфорд и накинул пальто.

— Куда это ты? — поинтересовался Уэсткотт. — Тебе на сегодня приключений не хватило?

— Съезжу в Ричмонд. Повидаюсь с отцом. А то мало ли, вдруг меня и правда завтра убьют, — сказал Рэдфорд, затем взял шляпу и перчатки и двинулся к дверям.