— Да вон он. Сидит за столом. Дрыхнет, — азартно описывал свои наблюдения Бурлак.

— Устал, бедняга, от творческих трудов, — кивнул я. — Замаялся.

— От выпивки он устал. — Бурлак подкрутил резкость в бинокле и вдруг озадаченно произнес: — Что-то сильно устал. Не нравится мне это…

Затягивать дело мы не стали. На следующий же день после получения информации отправились на оперативную установку — присмотреться, где живет Сагадеев, какие подходы к месту.

Надо было определяться, как с ним работать. Основной план оригинальностью не отличался — в фургон и на беседу. Вариант рабочий. Подвал, дыба и чистосердечное признание с искренним раскаяньем — все в стиле какого-нибудь семнадцатого века. И вопрос к нему будет главный: где книжка? Ну и второстепенные: на кого работает, зачем нужна была организация «Истинные коммунисты»?

Образ жизни у Сагадеева богемный. Спит допоздна. Потом трудится по мере сил, когда они есть. Вечером выдвигается на культурную программу — в дом литераторов, журналистов, кинематографистов или просто в театр на модную премьеру. А то и в общество, в богемные салоны, где пленяет окружающих игрой на гитаре, перемежая старинные романсы с песнями собственного сочинения. Везде пролезает. Везде есть доступ. Везде у него знакомые, связи. Притом все больше не для удовольствия, а для расширения круга общения.

Пункт наблюдения мы оборудовали в подъезде пятиэтажного, с выносными лифтами, дома напротив, который выселялся под капремонт. Отсюда были видны и окна мастерской, и даже что за окнами — ограниченно, правда. Но Сагадеев как раз сейчас попадал в поле зрения — он крепко дрых мордой в стол.

— Ну что, насмотрелся? — подгонял я Бурлака.

Моя душа рвалась в полет. Пора было принимать решение. Мы имели двух фигурантов — это очень много по сравнению с нулем, который был у нас совсем недавно. И желание взять за хобот обоих распалялось в моей душе все горячее.

— Подожди. Еще минуту. — Бурлак напряженно вглядывался через бинокль, все подкручивая окуляры.

Неожиданно он разогнулся, со стуком поставил бинокль на подоконник и сообщил:

— Он мертв.

— Что? — подался вперед я, хватая бинокль.

— Уже сколько времени сидит мордой в стол. Перед ним газета — хоть бы шелохнулась от дыхания.

Присмотревшись, я согласно кивнул:

— Твоя правда.

— И вопрос каверзный напрашивается — он сам скопытился? Или добрые люди помогли?

— Вот сейчас и узнаем.

— Ты что, предлагаешь ломиться в квартиру, как домушники? — удивился Бурлак.

— Предлагаю.

— Предложение доброе, — подумав, согласился мой помощник.

— Замок вскроешь?

— Попытаюсь… В крайнем случае дверь сломаем…

Вскоре мы стояли перед той самой дверью. Она была массивная, крепкая, дореволюционная, сработана на совесть. Такая от простого нажатия плечом не вылетит.

Бурлак вытащил небольшую связку отмычек. Не великие мы мастера взлома, повозиться придется.

Неожиданно на лестничной площадке заскрипела, полоснув лезвием по нервам, дверь напротив. И открылась.

— Что вы, товарищи, здесь делаете? — осторожно, но с напором поинтересовался вышедший на лестничную площадку невысокий бородатый мужичок с ноготок в клетчатой рубахе, пузырящихся на коленях штанах, теплом овчинном жилете и в валенках. Прямо домовой.

— А вы кто будете? — максимально сухим и официальным голосом поинтересовался я.

Тут выяснилось, что я был недалек от истины — это домовой и оказался. Почти домовой.

— Мы тут домуправы, — сообщил мужичок с ноготок. При этом отошел от своей двери ровно настолько, чтобы при обострении ситуации успеть юркнуть в свое жилище и закрыться.

Домуправ. Сколько же я их видел по службе, этих трудолюбивых и въедливых существ, тащащих на себе домовое хозяйство с протекающими трубами и искрящим электричеством. Вон недавно с таким же любовались на гору трупов, оставшихся от революционной организации «Истинные коммунисты». И все они были чем-то похожи, будто родственники. Большинство жильцов у них проходило по разряду вредных насекомых, реже — стихийных бедствий. Как есть домовые.

— А вы кто сами будете? — подозрительно разглядывал нас «домовой».

— А мы тут милиция. — Я продемонстрировал удостоверение, которое домуправ, все же приблизившись, внимательно изучил.

— Власть мы уважаем, — говорил он о себе исключительно «мы» — может, что-то королевское было в крови. Или правда домовой… Господи, ну что за мысли на нервной почве. — А что случилось?

— Да вот не выходит на свет божий ваш жилец Сагадеев. На стук не отвечает. Как бы чего не случилось с ним.

— Да и не жалко! Бездельник! Художник от слова «худо»! Только и знает, что жалобы писать — мол, лампочки в подъезде не горят. Тьфу! — выразительно сплюнул домуправ. — Да еще не пойми кто к нему ходит. Патефон с дамами изволят слушать. Тьфу и еще раз тьфу!

Так он весь пол заплюет.

— Давно у него гостей видели? — напирал я — источник информации нужно выжимать досуха, пока он сам все выкладывает.

— Да сегодня и видел. В щелочку дверную в почтовом ящике гляжу — а там ходят. Такая у нас беда — вечно ходят всякие. Лампочки скручивают… Но этот не из таких. Вальяжный. В возрасте. И в шляпе. Зимой — и в шляпе!

Зимой — и в шляпе… Я перевел неожиданно сбившееся дыхание, задал для верности пару уточняющих слов. Мы переглянулись с Бурлаком. А ситуация-то накаляется. Притом резко. Тут и до взрыва недалеко.

— Как будем дверь вскрывать? — спросил я домуправа.

— Зачем имущество портить? Есть же ключ.

— Даже так.

— А что! Это же художественная мастерская, а не квартира. Арендаторы по правилу обязаны сдавать ключи в домуправление. У меня две мастерских. Одна Штейна, скульптора — он человек приличный, понимающий. Зайдешь к нему — рюмашечку нальет завсегда. А этот, — домуправ набрал воздуха, но не плюнул. — Лампочек ему не хватает!

Он энергично нырнул к себе в квартиру, захлопнув дверь и заперев на два оборота, да еще и на щеколду.

— А дедуля не забаррикадировался? — встревоженно спросил Бурлак.

Вопрос острый. Вот сейчас домуправ начнет названивать в милицию. И пойдут сплошные проблемы.

Но через минуту послышались звуки. Опять два поворота замка. Щелчок щеколды. И деловитый управдом возник на пороге. В его руках была загнутая в кольцо алюминиевая проволока, на которой висело штук сто ключей с бирками. Он нашел среди них один и вцепился в него крепко пальцами:

— Вот он, ключик к замочку!

И решительно направился к запертой двери мастерской. Для порядка побарабанил в нее ногой. А потом ловко отпер замок.

Картина русских передвижников «Приплыли». В просторном помещении круглый стол, стулья с высокими спинками. На столе остывший чай и еще не успевшее засохнуть песочное пирожное на газете. И еще стол давит бледная физиономия.

— Это кто? Сагадеев? — спросил я.

— Ну ясен перец! — кивнул ошарашенный, но от того не менее деловой «домовой».

— Готов, — заключил я, пощупав пульс на шее и для надежности поднеся к безжизненным устам зеркальце — оно не запотело, дыхания нет.

Домуправ перекрестился и опасливо посмотрел на нас. Засуетился мелко:

— И как же это? И что же это теперь?

— Разберемся, — уверенно и невозмутимо произнес я. — Вы не переживайте сильно, а лучше поподробнее расскажите, что за человек приходил, о чем они говорили, что делали…

Картина складывалась ну очень интересная. Управдом услышал, что дверь заскрежетала. Глянул по привычке в щелку. Увидел, как вальяжный гость в пальто с меховым воротником и в шляпе выходит из квартиры. Закрывает дверь. И проворачивает ключ в замке.

— Удивило меня это сильно, — сказал домуправ. — Получается, у этого гостя свои ключи.

— Или забрал у Сагадеева, — произнес я. — Что у него в руках было?

— Да ничего не было… Ну книжка какая-то была. Он еще к стене прислонился. Пролистнул ее. Закивал. И вниз по лестнице. И все — больше я его не видел.

— А раньше видели? — спросил Бурлак.

— И раньше не видел.

— Что за книжка? — Внутри у меня все подвело от ожидания, стало даже как-то зябко. — Солидная хоть?

— Толком не рассмотрел. Серенькая какая-то. Невзрачненькая. Уж не фолиант в Ленинке и не церковный требник. Тьфу, а не книга…