Мы подобрали пункт наблюдения заранее. Деревянная вышка, откуда в свое время вохровцы осматривали периметр предприятия, ведя бесконечную войну с несунами. Похоже, вышка себя не оправдала, и ее забросили. Но с нее открывался вид и на точку встречи, и на дорогу. Хорошее место, где полно путей и развилок в разные стороны. Идеально для контроля.

Мы честно промариновали профессора сорок минут. Он ходил кругами, поглаживал ладонью свою черную старомодную машину, будто успокаивая и ее, и себя. Потом огляделся растерянно. Завел мотор. И двинул в сторону жилых районов.

Мы его проводили чуток. Не заметили и намека на слежку. А потом перекрыли дорогу. Все необходимо было делать быстро и неожиданно — на случай если мы все же прошляпили наблюдение. Надо отсюда быстрее сматываться.

Я выскользнул из фургона, бросился к эмке, бесцеремонно ворвался в ее салон, хлопнув дверцей, велел ошалевшему профессору:

— Трогай. По пути переговорим.

Листратов послушно тронул машину, объезжая подавший назад и освободивший дорогу фургон.

— Ну, майор, сегодня ты превзошел сам себя, — с нервным смешком оценил ситуацию профессор. — К чему такие выкрутасы?

— Это работа такая.

— Это мания преследования.

— Полезная штука, кстати. Когда тебя действительно преследуют… А скажи-ка, чем тебя пугали мои коллеги? Или подкупали?

— Пугали, — лишь на секунду запнувшись, произнес Листратов. — Хорошо так пугали.

— Чего такого страшного наплели про меня?

— Что ты, еще когда сидел по молодости в польской тюрьме, был там завербован англичанами и все годы двурушничал.

— Сказочники, — хмыкнул я. — Но без фантазии. У них везде английские шпионы.

— Были очень убедительны. Особенно когда говорили, что если я им не сообщу о твоем появлении, то буду арестован за измену Родине… И расстрелян.

— А как подкупали?

— Обещали беспрепятственное участие в зарубежных симпозиумах. Ну и другие мелочи. За твой скальп, товарищ майор. Интересно, дали бы?

— Могли и дать, — усмехнулся я. — Но ты не поддался. А ведь были такие мысли, признайся.

— Были, — смущенно кивнул Листратов. — Но знаешь, у меня мыслей всегда много, и самых разных. Но мысль и поступок — это разное. Есть такое в жизни, что я не сделаю никогда. И в числе этого звонок по телефончику, который мне оставили.

Он вздохнул и задумался. А ведь когда к нему пришли те самые люди и выложили все, он уже тогда наверняка знал — ни при каких обстоятельствах не сдаст Шипова. Пусть даже на него обрушатся все кары. И нервы он зря тратил, обмусоливая выбор. Свой выбор он сделал давно. Когда задолжал майору долг жизни. Но дело даже не в этом. Он просто не поверил, что майор — предатель, это было невозможно. Шипов правильный, на таких все держится. А не поддерживать тех, на ком все держится, — это же и есть настоящее предательство Родины.

— Какой телефон дали? — спросил я.

Профессор продиктовал на память номер для доноса. Точно, телефон нашей организации. Ищут меня. Волнуются. И до профессора добрались. Но всерьез его не восприняли, иначе все же установили бы за ним наблюдение.

— Хорошо, теперь к нашим баранам, товарищ литературовед, — улыбнулся я. — Что узнал? Надеюсь на сенсацию.

— Какая там сенсация! Скучная проза бытия… Узнал я, кто опекал твоего Калюжного.

— И кто же таков?

— Да фигура такая непонятная и неоднозначная. Вроде и за кадром, а вроде и чем-то рулит. Аркадий Сагадеев.

— Сагадеев, значит… Журналист? Редактор?

— Многогранная личность. Главное занятие по трудовой книжке — член Союза художников. Не из сильно известных, но из крепких. И в театральных декорациях себя пробовал. И с центральными журналами, с тем же «Огоньком», долгое время работал. Кстати, и статьи у него выходили.

— Еще и пишет?

— В войну был военным корреспондентом. Демобилизовался из армии в звании капитана. Знаешь, очень занятная личность. У него связи везде. И среди военных, и, наверное, твоих коллег. И журналистов, художников. Недавно книгу издал. «Голубые пути».

— Про речной флот никак?

— Точно так.

— Действительно, широкий диапазон. В каждой бочке затычка.

— И как-то умело втирается ко всем в доверие. Со всеми вась-вась, всем друг и собутыльник.

Еще теплее. Отличное качество для приспособленца… Или шпиона… Или просто характер такой — гипертрофированно общительный.

— А с Калюжным как он сошелся? — спросил я.

— Да кто ж их знает. Но пригрел змею на груди. Притом странно как-то. Старался не афишировать свое покровительство, но исподволь толкал его, где только можно. Филигранно так. Я бы и мимо прошел, но одного моего знакомого такое насторожило. Поделился со мной…

Ох, как эти пляски с возвышением Калюжного напоминают ввод агента в сферу разведывательного интереса и расширение его разведвозможностей. Только зачем, вкладывая столько сил в продвижение, тут же палить его на несерьезной антисоветской организации? Да черт его знает!

— Где он проживает? — поинтересовался я.

— Узнал, все узнал. — Профессор протянул листок, на котором был написан адрес — почерк неразборчивый, но с трудом я понял, что там. — Это его художественная мастерская.

Ну что. Теперь уж терять все равно нечего, так что работаем предельно грубо и нагло, без оглядки. На завтра запланируем визит. Присмотримся на месте. Да и нагрянем с вопросами к этому самому художнику-журналисту, автору «Голубых дорог».

Тем более фургон для перевозки мебели есть — грех не воспользоваться. Так что можем и прокатить художника немножко — до укромного места и для откровенного разговора. Такой вот теперь пассажирский транспорт у нас для фигурантов…