— О, какой фраер залетный. Ну что, считай, сам пришел, мы не звали. В картишки с нами перекинешься или как? — ерничал уголовник.

Их было трое — все как на подбор в телогреечках и ушанках, обильно татуированные, и все радостно щерятся. Двое — те, что помоложе, годочков по двадцать — двадцать пять, привычно сидели на корточках. Третий, самый татуированный, широкоплечий, злобный и со ртом, полным фикс, лет сорока, похоже, главарь, по-царски устроился на троне, точнее, на двух поставленных один на другой деревянных ящиках. Еще один ящик служил игровым столом — почти как в казино, только зеленого сукна не хватает. На него смачно шлепались засаленные карты.

Я с недоумением посмотрел на них. Какого черта их сюда занесло? Обычно здесь тихо и пусто. И надо же было им, убогим, заявиться именно в этот день именно в эти развалины.

— Ну, чего рот раззявил? Подь сюды, черт веревочный. Нашепчу что-то на ушко, — продолжал глумиться фиксатый главарь. — Ласковое.

— А ничего пальтишко-то. И шапка меховая. И лопатник точняк на кармане, — уже приценивался вовсю подпевала — мордатый и кряжистый. — Удачно, дядя, ты сюда зашел. Себе на беду — нам на радость.

Я доброжелательно улыбнулся, демонстративно отдернул рукав своего дорогого зимнего пальто, посмотрел на ценные часы.

— О, и котлы уже приготовил. Чтобы сразу снять! — восхитился главарь.

Ну почему они так любят ржать над жертвами, демонстрируя свое превосходство. И почему так любят ныть, когда жертва вдруг становится охотником. Урки. Низшая стадия развития человека. Считают себя волками, но это потому, что настоящих волков не видели. По сути так, мелкие грызуны, впрочем, порой весьма опасные и способные наделать бед. Но все равно — всего лишь крысы. А крыс не грех и передушить.

— Нет, сявка, — произнес я спокойно и весомо. — Просто время отмечаю. Вам тридцать секунд исчезнуть и молиться, чтобы я о вас забыл. Время пошло.

— Че вякнул? — У мордатого, как по волшебству, возникла в руке заточка — в цирке ему с такими фокусами выступать.

— Товарищи не понимают, — вздохнул я, у меня для таких непонимающих припасены свои фокусы.

Не его одного погубила самонадеянность хищника, якобы загнавшего дичь. Я сделал стремительный шаг вперед. И мой ботинок впечатался в широкую морду. Да так, что урка пролетел с метр, распластался на земле, угомонился, надежно отключившись, будто лампу из розетки выдернули. Что показательно — заточку не выпустил. Или руку судорогой свело?

Тут остатки стаи пришли в движение. Главарь стал приподниматься — быстро, но недостаточно. Пуля быстрее.

Он еще стоял в полусогнутом положении, рука за пазухой, а ему уже в лоб смотрел ствол пистолета.

— Ну, давай. Умри как мужчина, ласковый ты наш, — хмыкнул я. — Не разочаровывай.

Главарь застыл, и радостная гримаса с его лица сползла.

— Перо на землю, — велел я. — На колени.

Главарь ощерился прям по-собачьи, как ему казалось — грозно, но меня только развеселил. Увидев, что мой палец напрягся, готовый дожать спусковой крючок, он медленно разогнулся, вытащил финку и бросил на землю. Встал на колени.

— А ты, вошь лагерная, за спину мне тихой сапой не ползи. Давай к своему пахану, — кинул я третьему — самому худому и с самой злой мордой истощенного туберкулезника. — Ну! Или стреляю!

Главарь кивнул. «Туберкулезник», удрученный и еще более злой, встал рядом с ним — тоже на колени. Все же решил, что лучше жить на коленях, чем умереть стоя.

А тут завозился и отключенный мной широкомордый урка, жалобно застонав.

Вот же незадача. Эта троица наверняка в бегах и в розыске. Сейчас бы их в отделение, да по этапу обратно, с приличным довеском к сроку. Вот только я и сам в розыске.

— Ну, расхлопать вас, дураков, за неуважение? — лениво осведомился я.

— Чего сразу волыной махать?! Сказал бы, что деловой, мы бы и вякать не стали, — буркнул главарь обиженно.

— Ладно, живите, жертвы ГУЛАГа. Еще раз пересечемся — сложу штабелем и даже закапывать не буду. Канайте отсюда… А перышки оставьте. Они вам без надобности…

Двое подхватили третьего, еле передвигающего ноги, и исчезли.

Ненавижу уголовный сброд со всеми их законами и понятиями. Только бандеровцы хуже их. Будь моя воля, решил бы с ними вопрос кардинально. Но с ними почему-то принято цацкаться — сперва они были жертвы царского режима, а теперь — неправильного воспитания. Кто придумал, что эту шушеру можно перевоспитать?

Вот я и остался в гордом одиночестве. Теперь главное — придет ли человек.

Хорошо, что я прибыл на место раньше — присмотреться, прицениться, нет ли посторонних глаз. Заодно зачистил местность. Не дай боже мой человек нарвался бы на этих мразей. Лишили бы его жизни, а меня — жизненно важных сведений.

Да, глупо, если бы все сорвалось из-за троих беглых уголовников. У молодых оперативников присутствует эйфория — они же контрразведка, борются со шпионами, их сфера вращения — дипломаты, рауты, военные секреты, большие проекты. Они ведут разработки, от которых порой зависит баланс сил в мире. И все это великолепие может рухнуть из-за какой-нибудь упрямой вахтерши, оказавшейся не к месту и невовремя, или из-за жалкого воришки, залезшего в карман. Поэтому оперативник не только не должен превозноситься над обыденностью, а наоборот — должен необычно чутко ощущать ее движение. И всегда стараться просчитывать максимальное количество вариантов, особенно неблагоприятных. Включая плохую погоду, задержку троллейбуса или землетрясение.

Я поднялся на разрушенную стену, откуда открывался вид на пустырь. За ним шоссе, по которому ходят автобусы и возвышается будка остановки «Птицефабрика» — вроде еще не Москва, но уже считается окраиной, а не деревней. Дальше простирались новые московские районы.

Посмотрел на часы. Время встречи близилось. Плюс-минус полчаса в расчете на задержки транспорта.

Это место в народе называли барскими развалинами, хотя никаких усадьб здесь сроду не бывало. Здесь еще до революции теснились склады и мастерские. Приземистые кирпичные строения образовывали запутанные лабиринты. А во время войны возводились укрепления на случай немецкого прорыва — огневые точки, ДОТы, траншеи. С того времени даже парочка противотанковых ежей осталась. И все здесь было перепахано немецкими бомбами и артиллерией. Но издалека перепахивали, поскольку враги так сюда и не дошли.

Со времени бомбежек ничего здесь к лучшему не изменилось. Уродливо и бестолково сгрудились изуродованные здания, строительный мусор, везде ямы, траншеи, колдобины. Даже местная шпана и пацаны сюда не любили забредать. Вот только беглые урки добрались, чтобы получить по морде от злого оперативника.

Расчистить и восстановить эту площадку у Мосгорисполкома руки никак не доходили. Хотя облагораживание окрестностей все же внесли в план реконструкции, но это когда будет.

Присмотрел я это место для совсем уж крайних встреч. Когда сильно припрет. Здесь все подходы издалека видать. А ходы, переходы, подвалы — в них легко затеряться и уйти хоть от облавы, хоть от наблюдения — благо маршруты заранее проработаны. Дивизия нужна, чтобы всю местность перекрыть. Так что если мой человек под контролем — я это замечу. И уйду — никто меня не удержит.

Но что-то он задерживается. Контрольные полчаса уже прошли…

А, нет, вон через пустырь движется одинокая фигура. Черная, в бушлатике и кепочке.

Человек приблизился. Растерянно огляделся. И тут я — из развалин, как тень отца Гамлета.

— Ну привет, Павел Афанасьевич.

Железнодорожник пожал протянутую руку и посетовал:

— Еле добрался. Ну вы горазды места для встреч выбирать.

— Мастерство не пропьешь, — хмыкнул я.

Комбинация была простая. Доска объявлений в переулке у Белорусского вокзала. Там народ лепит что ни попадя. Идешь и видишь объявление самого глупого содержания, типа продаются щенки овчарки, семь штук. Оно означает — есть улов, пора встретиться. Лепишь свое объявление — там забито заранее условленное место и время. Очень удобно. И практически никто никогда не проконтролирует такие вот почтовые ящики.

Бурлак, прокатившийся к Белорусскому вокзалу, увидел объявление от железнодорожника, означавшее, что он что-то выведал, и запрос на срочную встречу. Прикрепил в ответ свое. И вот мы здесь.

— Ну, давай новости, — велел я.

— Я его нашел, товарищ майор. Он появился на вокзале.

— И?..

— Я его уложил в адрес.

Я аж сжал кулаки от нахлынувших чувств. Сработало!

— Он в Еловом окопался, в частном дачном доме с верандой. Это по Казанскому направлению, рядом с очистными сооружениями. Скорее всего, жилье съемное. Как и положено, на самом отшибе, чтобы пути отхода и контроль местности были. Обустроил гнездо по науке.

— Ты к нему не совался?

— Нет, конечно…

Несколько лет, еще до войны, железнодорожник оттрубил агентом в наружке, там только часть штатных сотрудников была, остальное — агентура. И, похоже, хватку не потерял. Незаметно проводить матерого шпиона и уложить в адрес — это мастерство.

— Отлично сработал, — похвалил я. — Тогда пошли на оперативный простор.

Мы выбрались из развалин, по пути железнодорожник чуть не сломал ногу, провалившись под снег, под которым были осколки металла и кирпича.

Когда мы выбрались за пределы развалин, как по волшебству возник Бурлак. Да, маскировочные навыки он не утратил. Контролировал периметр и не лез на глаза, но при обострении всегда был готов лечь грудью на пулемет.

— Знакомьтесь. — Я представил их друг другу.

Они пожали руки, внимательно вглядываясь и оценивая нового соратника.

— Ну что, братцы. Вот и наша агентурно-боевая группа. В полном составе, — объявил я.

— Не маловато нас? — скептически спросил Бурлак.

— На нашу войну должно хватить. Работа у нас будет ювелирная и горячая.

— И горячее видели, — отмахнулся Бурлак.

Я посмотрел на железнодорожника, прикидывая ситуацию и принимая решение.

— Павел Афанасьевич, ты же человек не сильно занятой. Тебе домой срочно не надо, дети на лавках не ждут. Надо бы доработать объект. Как насчет стационарного поста наблюдения?

— Надо так надо, — кивнул железнодорожник с удовлетворением. Я его отлично понимал — когда возвращаешься к хорошо знакомому делу, ощущаешь себя снова живым.

— Тогда все вместе двигаем до Елового, — постановил я. — Прям сейчас. Присмотримся. И определимся…