Новый президент США Дуайт Эйзенхауэр отклоняет прошение о помиловании физиков супругов Этель и Юлиуса Розенбергов, обвиняемых в ядерном шпионаже в пользу СССР. По нашим официальным заявлениям дело сфабриковано реакционными маккартистскими политическими кругами Соединенных Штатов в рамках антикоммунистической охоты на ведьм. Но я по опыту работы в Проекте знаю — помогли нам эти супруги. Не то что решающе, но неплохо. И действовали не по меркантильным, а по идеологическим соображениям — резонно полагали, что одностороннее обладание США такой гигантской мощью приведет мир к катастрофе.

Так, а вот это новость так новость. Советский Союз разрывает дипломатические отношения с Израилем после взрыва бомбы на территории советского посольства в Тель-Авиве, когда были ранены два дипломата. Взрыв — это такой израильский ответ на «дело врачей» и кампанию по борьбе с космополитами. Ох, чувствую, выпустили мы джинна из бутылки, протолкнув создание национального еврейского государства. Думали, будут они нам добрые друзья, примутся ударно строить социализм. А оно вон как получилось. Моментально легли под империалистов и агрессивны до удивления — сразу же сцепились со всеми соседями, начав захват земель. Война теперь там, похоже, на столетия…

У Бурлака кипа журналов и газет. Читаю, пытаюсь анализировать, чтобы быть в форме.

День. Другой. Третий. Вот уже и февраль настал и плавно устремился вперед. Ничего не меняется в этом тихом местечке рядом с игрушечной фабрикой. Время течет неумолимо, уныло. И как-то бесполезно.

Мои враги считают, наверное, что я уже за тридевять земель. А я здесь. Под боком. Готовый нанести удар. И пока еще не имеющий ничего, чтобы его нанести.

Затворничество действовало на меня удручающе. По большому счету козырных карт у меня было на руках немного. Железнодорожник, который то ли поможет, то ли нет. И мирный профессор-филолог — который то ли узнает, то ли нет.

Одиночество и бездействие — это такие металлические провода, которые отлично проводят высокое напряжение отчаянья и тоски. Особенно когда твой мир рассыпается на куски, а ты не в состоянии ничего сделать.

Я отодвинул от себя журналы и произнес:

— Пойду воздухом подышу.

Бурлак кинул на меня быстрый взгляд и кивнул:

— Дело хорошее.

Днем я сидел безвылазно в доме. А когда приходила ночь, выходил на крыльцо, накинув полушубок.

Вдали весело свистел паровоз, таща в Москву почтово-пассажирский поезд. Дымила фабрика имени Клары Цеткин, производя игрушки, которые так ждали дети, и еще что-то хитрое, оборонное и секретное. Она работала круглосуточно, в ней тускло светились окна. Коптящий «минарет» трубы был усеян россыпью электрических огоньков и целился в низко висящую обкусанную голубую луну.

Я задрал голову. Моя измученная душа открывалась звездному небу. За время бездействия это стало таким ритуалом, а одновременно защитой и наказанием для меня.

Вид звездного неба над головой не вдохновлял меня, как великого философа Канта, а холодил, пробирая до печенок. Разум будто бы был готов сдаться перед бесконечной Бездной и Вечностью. Я вглядывался в Бездну, и она вглядывалась в меня.

Что наш миг жизни перед Вечностью? Моргнула Вечность — и нет нас всех, и нашей беготни, переживаний, идеалов и позора. Ничего нет. Есть что-то иное, такое же бессмысленно приходяще-проходящее. И еще есть «пастухи», идущие сквозь время. Которые пытаются решать все за нас и только ради себя.

— Философ доморощенный, — вслух произнес я, ощущая, что руки дрожат.

И сдалось мне это звездное небо? Никогда не отличался приверженностью к астрономии, но ковш Большой Медведицы всегда мог найти. А теперь вот высматриваю пояс Ориона.

Где он, кстати? Да вон. Яркие звезды действительно похожи на пояс. Как говорил железнодорожник: ему молятся «пастухи» — жрецы Осириса. Какая в нем сила? Да, скорее всего, никакой, кроме силы заблуждения. Но она настолько мощная, что тысячелетиями вдохновляет на поступки загадочных манипуляторов.

Правда это или нет? А черт его знает! Все может быть совершенно не так… Все может быть еще хуже.

Я зажмурился. И в этот момент на меня как никогда мощно накатило ощущение катастрофы, которым я живу уже несколько месяцев. Моя личная катастрофа уже произошла — я в бегах, против меня государство и система, которым я верно служил. Но это так, мелочи. Нас ждет что-то куда более масштабное, и совсем скоро. И ничего тут не поделаешь. Может быть, вся эта свистопляска с книгой наложилась на грядущие перемены. А может быть, и является ее причиной.

Я зажмурился. В этот момент перестал ощущать почву под ногами и смысл дальше коптить небо. Все приходит, проходит и уходит. Чего дергаться? Может, и правда дожить спокойно своей век, изменив личность?

Нет, отчаянье никуда не уйдет. Рыба, выброшенная на берег, — вот кто я такой без своего назначения.

Тогда, может, все решить проще?

За поясом заткнут пистолет — старый, надежный боевой товарищ. Одно движение пальца — все, нет больше проблем у майора Шипова… И его самого нет. И он сам уже не проблема. Сдался. Растворился. Ушел…

Стоп. Так можно далеко зайти!

— Идиот, — прошептал я, сжимая в кулак руку, которая невольно потянулась к кобуре.

Не будет самоубийственного выстрела. Я же не дезертир и тем более не трус, способный с помощью одной пули сбежать из рушащегося мира. Я из тех, кто бьется до конца. И гибнет, вцепившись зубами в глотки врагов. И я разгребу эту ситуацию… Или погибну с честью.

— Иван Пантелеевич, а ты не простудишься? — заботливо спросил появившийся на пороге Бурлак.

— Не неженка же. И в снегу, бывало, спали. Не помнишь?

— Ох, да когда это было.

— Давно. Кажется, очень давно. Как будто и не было вовсе… Ладно, завтра у нас содержательный день.

— Помню. Мне предстоит проверить метку.

— Эх, хоть я и атеист, но молюсь, чтобы она была в цвет, — произнес я нарочито бодро.

Лишь бы Бурлак не заметил мой упаднический настрой. Идти за командиром, который не ощущает под ногами земли, — это путь в никуда…