Они считают, что я зарылся в песок. Залег на дно, как подводная лодка. Есть в этом резон. В моем положении лучше не делать лишних движений, не звенеть люками и затворами и вообще не дышать. Полная неподвижность. Тогда сонары просто не обнаружат меня.

Лежать на дне — вещь, конечно, надежная. Но от службы меня никто не освобождал. Поэтому сейчас я иду по родному городу, а не отлеживаюсь в логове.

Москва. Этот город мог быть опасным — когда мы работали по бандам и в любой миг я мог получить финку в живот, а то и пулю. Мог быть чудесным — особенно когда я только что поселился здесь и впитывал всем своим существом обаяние старинных горбатых переулков, величие новых прямых проспектов, историческую грандиозность стен старого Кремля. Сейчас он стал враждебным.

Теперь, идя по нему, мне приходилось постоянно оглядываться и опасаться. Ловушки, западни могли ждать везде. Поэтому нельзя зевать и терять бдительность. А как же иначе, когда тебя ищут и чужие, и свои.

Хотя, конечно, не все так напряженно и фатально, как кажется на первый взгляд. Ты находишься в розыске, тебя мечтают поймать в прицел, и сперва кажется, когда выбираешься в город, что каждый метр заминирован, каждый шпик или милиционер уже смотрит на тебя. На самом деле Москва очень велика. Четыре миллиона человек и еще масса приезжих. Вычленить в этой толпе человека, да еще со стандартной внешностью, которую он чуть-чуть изменил небольшим гримом и стилем одежды, и с полными карманами поддельных удостоверений — задача не такая легкая. Практически неподъемная.

Когда ищут системно и наступательно, то, конечно, перекрывают вокзалы, входы и выходы, аэропорты, трассы. Но реальный результат бывает, когда ищут по контактам. И когда бьют по уязвимостям.

Единственная серьезная уязвимость у меня — это семья. Родители и братья разбросаны по всему СССР, затерялись и появляются лишь изредка на горизонте. А вот дочка — это да. Живет в Ленинграде с бывшей женой.

Все же надеюсь, что противники не будут делать совсем уж резкие телодвижения. Мне все же кажется, что провокация против меня, чего бы мне там ни вменяли, держится на наглости и на каком-то властном ресурсе, который далеко не бесконечен. Они попытались засунуть меня в мясорубку системы, но одна ошибка — и эта мясорубка втянет и их самих. Так что грань переходить не будут… Надеюсь. Не хотелось, чтобы семью брали в заложники.

И еще одно: если меня нет на радаре, то заложников захватывать бесполезно — все равно не выставишь требования. Но присматривать за бывшей женой и дочкой они будут в расчете, что я появлюсь там.

Мне деваться некуда. Я вынужден мерить шагами этот город. Если я еще в игре, то должен встречаться с людьми. И должен учитывать, что за ними могут приглядывать. В плюс тут то, что все мои связи они просто не знают. А те, что знают, просто физически не могут взять под контроль.

А к человеку, к которому я направлялся, они, надеюсь, придут в последнюю очередь…

— А ведь я знал, что вы придете. Точнее, ждал. — Агент Ивер пододвинул ко мне плетеную корзинку с щедро обсыпанными маком бубликами. — Свежие. Знаю места, где они лучшие и всегда горячие.

— Спасибо, — я взял бублик. Пригубил чай, который мне налили из самовара.

— Значит, снова понадобился? — спросил бывший путеец-инженер со смесью опасения и надежды.

— Понадобился, Павел Афанасьевич. Как насчет того, чтобы снова поработать. Не за страх, а за совесть.

— Так мы завсегда, товарищ майор, — с плохо скрываемым энтузиазмом воскликнул железнодорожник. — Только прикажи.

— Дело нелегкое. Может быть опасным.

— Все тот же привет от Полесского?

— В корень зришь.

— Тогда можешь мной располагать. Все сделаю… От того незаконченного дела у меня до сих пор кошки на душе скребут. Пропустили тогда наши органы что-то очень нехорошее. Как змею в доме не заметили. И даже не предполагают, что она свернулась за ванной.

— И не заметят, пока змея не укусит.

— А она укусит. Змеи для этого яд и копят… Только вот чем помочь могу? Давно не у дел.

— Будем искать «разноглазого».

— Каким образом? — заинтересовался железнодорожник.

— Совершенно тупым и прямолинейным способом. Будешь как на работу ходить на Казанский вокзал. И высматривать его в толпе. Потом проводишь до адреса. Справишься?

— Да дело-то знакомое. И не таких ухарей на пальце вертели. Только если он там появится.

— Ты его утром же видел, по приезде. Скорее всего, лежка у него в ближнем Подмосковье… Ну это если нам повезет.

— Я вообще-то везучий.

— Я тоже. Иногда… Так что работаем, Павел Афанасьевич.

— Работаем.

Я выложил из портфеля бумаги, которые заготовил заранее, еще будучи на легальном положении. Железнодорожник не должен ни на миг усомниться во мне. Я использую его втемную, и он просто обязан быть в уверенности, что я действую от имени нашей организации. А наша организация — это бумаги. И он это прекрасно знает. Бумаги успокоят его. И придадут ему должное воодушевление.

Взял с него несколько расписок. Он мне расписался в бумаге о возобновлении связи с негласным сотрудником под оперативным псевдонимом Ивер. Я отслюнявил ему деньги в точном соответствии с приказом об оплате негласного аппарата — из собственных запасов, конечно, но куда деваться. На то этот запас и лежит.

Теперь существенный момент — средства связи, взаимное информирование, тревожные каналы оповещения.

Выслушав все, железнодорожник внимательно посмотрел на меня, откинувшись на спинке стула. И вдруг произнес совершенно четко и ясно:

— Хорошо конспирируешься, товарищ майор.

— Ну как учили, — усмехнулся я.

— А ты ведь действуешь без дозволения руководства, — уверенно произнес он. — На свой страх и риск.

Я напряженно смотрел на него, пытаясь уловить, что у него на уме. Старый лис почуял непорядок и почти раскусил меня. Ну конечно, ведь никто его никогда не загружал такими мерами конспирации. Никто не ставил такие условия работы.

— Что тебе на это сказать. И страх есть. И риск запредельный. И немножко вышел за дозволенные рамки, — кивнул я, понятное дело, не объясняя, что нахожусь в бегах — так, всего лишь чуток вышел за пределы полномочий, что бывает все время, когда тянешь серьезное расследование. — Смущает? Отойдешь в сторону?

— Э, нет… Я ведь знаю, кто наш враг. И чтобы порушить его планы… Ну это как со связкой гранат броситься под танк. Вроде почти безнадежно. Наверняка погибнешь. Но танк подбить надо, пусть и ценой жизни. Иначе он раскатает в блин все укрепления. Так?

Я посмотрел на него, пытаясь понять — лукавит он, притворяется, а стоит мне уйти, побежит названивать в мое ведомство? Или искренен? В его глазах горел лихорадочный огонек. То, что мучило его четверть века, вернулось, и он готов на все, чтобы поставить точку в той старой истории.

Помолчав, я кивнул:

— Именно так.

— Тряхнем стариной, майор! — широко улыбнулся железнодорожник.

У меня была четкая уверенность, а подобные чувства меня никогда не подводили — он меня не сдаст…