Помещение было тесное, прохладное, так что приходилось накидывать на плечи пальто. На просторном столе могло уместиться значительное количество папок, бумажных дел, книг. Спецкомната для чтения секретных материалов в нашем архиве.

Допуск к документам мне пришлось у Белякова выбивать.

— Вместо того чтобы организовывать розыск, ты бумажки истлевшие читаешь, — ворчал он.

— Ищу вашу книгу-ключ.

— Тумаков хороших ты ищешь. Волокитишь. Ни книги, ни террористов. Кроме горы убитых фигурантов и свидетелей, у тебя ничего нет.

Но все же все запросы подписал. И вот теперь я погружаюсь в игрушки взрослых, но так и не повзрослевших дядей и теть под названием тайные общества.

Мне принесли в кабинет несколько папок с оперативными материалами о различных орденах, кружках, ритуалах, даже дореволюционные среди них были. Масоны, розенкрейцеры, сатанисты, поклонники восточных учений. И во всем этом ощущение балаганности. Все это было картинно и несерьезно. Те же масоны, подогревавшие в свое время Французскую революцию и закладывавшие основы Соединенных Североамериканских Штатов, выродились в какую-то ни на что не влияющую рыхлую секту, влажно мечтающую о мировом господстве и не имеющую ни малейших способов достижения этой в принципе недостижимой цели.

Всех этих борцов за мировое счастье и всемирное господство, бестолковых и беспомощных, после революции было как грязи после снежной зимы.

С первых лет советской власти наши органы не упускали их из виду. Оно и неудивительно. Было понятное желание тайное сделать явным — иначе случаются перевороты и революции. Кого-то прихлопнули, кого-то повязали. Кого-то просто припугнули. Но ни одну такую организацию мы не использовали — ни на территории СССР, ни за рубежом. Из-за их картонности? Или еще из-за чего-то?

Я листал архивные страницы. Столько там всякой мути было — мистической и идеологической. Столько безумных фантазий об обустройстве человечества. Но нигде, ни в одном месте не упоминались «пастухи». Само слово встречалось, мол, мы, продвинутые — розенкрейцеры, масоны и прочие, прочие — должны пасти неразумные бессловесные стада. Но это речевой оборот. Организация «пастухов» нигде не звучала.

А Полесский в своей статье упомянул — правда, вскользь. Как казус — собрались «пастухи», считают, что правят миром. Хотя что они, против исторического процесса?

Что за статья? Да вот она, в материалах на видном месте. Начало 1929 года. Журнал «Безбожник» — был такой печатный орган Центрального Совета Союза воинствующих безбожников. Там выходит фельетон за подписью Полесского, где он описывает ликвидированные ОГПУ масонские «Братство Святого Грааля» и «Братство истинного служения». А также разносит в прах все тайные общества, ратующие за светлое будущее. «Светлое будущее строят на свету, на всеобщем обозрении. А во тьме пребывают лишь тараканы. Замкнувшись на своих идеях и дутых авторитетах, они обречены жить под полом и ходить кривыми дорожками».

Дальше довольно остроумно мешает с грязью масонов. Они заявляли о том, что поддерживают революцию. Но вот только нуждается ли революция в поддержке тех, главная забава которых таиться и считать себя вольными каменщиками?

Кстати, после этой статьи его и запихнули в ссылку в Древоградск. Почему? Наказали за то, что сболтнул лишнего? Или спрятали от неприятностей — тогда как раз разгоралась политическая борьба, и Полесский с его неоднозначным прошлым и непонятным настоящим вполне мог попасть под лавину?

А вот вывод статьи был неожиданный. Все эти старые отжившие тайные формы — ныне клубы по интересам, где собираются трепачи или вредные насекомые, живущие в щелях. Ну а если появятся те, кто знает, как надо, осененные великим марксистским учением, являющиеся каркасом общества и партии? Будет ли это плохо? И будет ли это естественно? Покажет время и она, историческая необходимость.

Странная статья. Странно, что ее пропустили, особенно в момент обострения внутрипартийной борьбы. И странно, что последовало после нее.

«Пастухи», «пастухи». Есть ли вы на самом деле или всего лишь плод расшалившегося публицистического воображения Полесского, которым он заразил своего помощника и нашего агента Ивера?

Ладно, все это высокая поэзия. А нас ждет грубая проза. Пятница же. Пора в кино. Точнее, в подвал кинотеатра…

Когда я приехал, Бурлак уже с час был там. И работать ему не давал поток звонков — гораздо полноводнее, чем в прошлый раз. Оно и понятно — близится к концу рабочая неделя, народ жаждет развлечений.

— А есть еще билеты на вечерний сеанс? — опять тупой вопрос.

— Есть! — раздраженно отвечал Бурлак.

— А если мы устроим культпоход в воскресенье, можно нам заранее заказать двадцать билетов? Мы с фабрики «Большевик».

— Звоните позже.

Опять звонок. Билеты, сеансы? Что опять кому-то нужно?

В трубке зазвучал бархатный мужской голос:

— Здравствуйте. Это Семен Парамонович?

— Парамонович, — отрывисто ответил Бурлак.

— Я по поводу книги Полесского. Вы ведь давали объявление?

— О, вы первый! — обрадовался Бурлак. — Завалялась у меня такая. Лежала и лежала, всю войну пролежала. А тут газету почитал — оказывается, это ценность.

— Ну не столько ценность, сколько редкость, — с ходу начал выстраивать переговорные позиции незнакомец.

— Это мы еще поторгуемся, — заверил Бурлак. — Где редкость, там и ценность — как художник вам говорю. На дешево не рассчитывайте.

— И вы на слишком дорого тоже.

— Вижу практичного человека, — усмехнулся Бурлак. — Сговоримся… Может быть. Как вас зовут?

— Антон Антонович… Когда мы встречаемся?

— Если не затруднит, давайте в воскресенье. Часа в четыре. Я как раз буду здесь.

— Вот и отлично. Жду с нетерпением нашей встречи.

— Готовьте денежки. И не жадничайте — вещь и правда редкая. — Бурлак повесил трубку и перевел дыхание. — Клюнул все-таки карась.

— Бери больше. — Я не смог сдержать победной улыбки. — Щука. А то и акула.

Это точно Букинист. Собственной персоной. Голос был вкрадчивый, интеллигентный и обволакивающий — все, как и говорили свидетели.

Теперь главное — чтобы пришел он лично, а не прислал посыльного.

А что потом?

Глянем, как разговор пойдет. Но я намерен его взять…