Яков Бурлак пришел сам, добровольно. Его никто не гнал к дверям районного отдела НКВД. Подняв руки, он остановился перед часовым и равнодушно произнес:

— Я из УПА. Десятник отряда Зеленого. Пришел с повинной. Веди к командиру, солдат.

Как раз в тот день я приехал в этот район из Киева. Организовывал мероприятия по этой самой банде Зеленого. Так что визит с повинной его десятника оказался просто подарком свыше.

С интересом смотрел я на жилистого, невысокого, широкоплечего, с могучими руками человека. Его удлиненное лицо с крупными чертами было совершенно равнодушным, но в черных бездонных глазах плескалось какое-то мне непонятное чувство.

— Надоело по лесам бегать? — сочувственно осведомился я.

Таких, которые сдавались, я сотнями видел. Некоторые были сломлены и ни на что не годны, другие — самоубийцы, которым хотелось, чтобы все побыстрее закончилось, пусть даже и виселицей. Третьи готовы были биться за свою жизнь и будущее, от таких была польза. Были и засланные — как же без них. И вот теперь предстояло определиться еще с одним.

— Да могу еще сто лет бегать, — ответил сотник без бахвальства, просто озвучил факт. — Мне не в тягость.

— Тогда почему пришел?

— Помощь.

— Тебе нужна помощь? — удивился я.

— Вам нужна. Мне нужна. Помощь всем нужна.

Меня этот необычный заход заинтересовал. Обычно сдающиеся бандеровцы начинают клясть свое командование, напирать на то, что их заставили взяться за оружие, обещают весь остаток жизни быть тихими и послушными. Здесь был совершенно другой случай.

— И в чем тебе нужна помощь?

— Убить Живоглота.

— Предводитель отряда в Кремецких лесах?

— Он, сволочь. Кровные счеты у нас. Он… В общем, многих моих убил, — он глубоко вздохнул и потупил взгляд, в котором я успел различить темную и неподъемную ненависть.

Он утверждал, что в банду пошел добровольно, рассчитывая добраться до Живоглота. Но это дело у него не заладилось. К цели так и не приблизился, зато участвовал в разных карательных рейдах и в итоге возненавидел борцов за свободную Украину, их предводителей, да и себя самого, что с ними связался.

— ОУН. Они не люди, — вздохнул десятник, заканчивая с уже третьей чашкой чая за наш оказавшийся длинным и тяжелым разговор.

— А кто же?

— Они нелюди. Нечистая сила. Живут в лесах, прячутся под корягами. И убивают, убивают, убивают. И все не напьются кровушки. Жажда их душит.

— И ты решил идти к нам?

— Да. Я помогу вам выводить эту нечисть. Вы поможете разделаться с Живоглотом. По-моему, это будет честно.

— А если не поверим, не возьмем тебя? Ты же бандит. Руки в крови.

— Ну тогда расстреляйте. Я и к этому готов. Потому что несправедливо все выходит. А зачем такая жизнь, в несправедливости?

По разговору я уже понял, что кадр ценный. Знает о бандеровцах, схронах, связных, порядке связи достаточно. И упускать его я не собирался.

— Отработаешь кровью, — вынес я свое решение. — Будет тебе потом и амнистия. И мирная жизнь.

Эти мои слова он пропустил мимо ушей, только подался вперед и прохрипел:

— И Живоглот.

— И Живоглот, — согласился я. — Мне он тоже костью в горле.

Вот тут он встрепенулся. И спросил с надеждой:

— Тогда договор?

— Договор.

Конечно, это могла быть бандеровская провокация. Эти лесные черти время от времени засылали к нам своих агентов. Игра была во все ворота. Нас их агенты тоже заманивали в ловушки, в засады. Мы тоже несли потери. И было немало фанатичных националистов, которые готовы были жертвовать жизнями, лишь бы москалям свинью подложить.

Потом Бурлака еще не раз проверяли в деле. Он успешно внедрялся в городское подполье и лесные отряды. Сдал руководителей Провода ОУН, карательную ячейку Безпеки. С его помощью разгромили две банды, после чего он стал моим заместителем в подчиненной мне агентурно-боевой группе, состоящей из раскаявшихся бандеровцев, искупающих вину кровью — и хорошо искупающих.

За Живоглотом мы бегали больше года. И все-таки достали его. И пристрелили, когда он хотел устроить образцово-показательную казнь заезжим москалям. Тогда и профессора Листратова спасли.

Когда я переводился в Москву, агентурно-боевая группа уже была расформирована. Бурлак, как и было обещано, получил амнистию и полную свободу. Но представить себя в мирной жизни никак не отваживался. Да, честно сказать, не могло у него быть мирной жизни. Слишком сильно его затронула война.

— Оставаться тебе здесь нельзя, — сказал я, когда уже были собраны чемоданы.

— А куда мне? — с какой-то горечью произнес Бурлак. — Из агентурного аппарата исключен. Свободен, как птица в полете.

— Тебя здесь убьют. И официально тебя взять с собой не могу. Но есть один вариант.

— Давай, командир. Тебе я верю… Больше никому…

В общем, исключил я его из агентурной сети. Вывел из-под всех бумаг и сделал новую личность. И поддельные документы выправил на загляденье — никто не подкопается. Переселился он в ближнее Подмосковье. Вел спокойную жизнь работящего человека, вспомнив, что руки у него золотые, да еще тяга к художественному ремеслу.

И теперь он был моим последним резервом на самые крайние случаи. Случаев таких было три. И во всех трех он фактически вывез ситуацию на своих плечах.

Иногда он напоминал мне мое отражение в зеркале — человек, который не мыслит себя без войны. Я знал, что могу на него положиться, будто на самого себя. Было дело, закрыл меня своим телом от бандеровской пули — в груди дырка зажила, но тогда он был на волоске от смерти. Это была моя пуля, предназначенная именно мне, которую он без раздумий принял на себя. А вместе с пулей и часть моей судьбы, так что наши судьбы теперь переплетены до самого конца.

И сейчас, как и раньше, он нужен был мне. Снова вместе в бой. Может быть, последний, но, правильно Добрынин сказал — это дело житейское…

— Сейчас закончу. Пусть краска сохнет, — сказал Бурлак, широкой кистью закрашивая огромный бумажный лист.

Я аж залюбовался его работой. Да, в своем деле он мастер. И афиши выходят — загляденье.

В горле запершило и нос зачесался от едкого запаха краски.

— Ты хоть иногда проветриваешь? — спросил я.

— Иногда, — Бурлак сделал широкий мазок. — Почти готово.

Низкий подвальный потолок. На полу деревянный щит, где раскладываются афиши. В рядок стоят банки с красками, кисти. Возвышаются огромные рулоны бумаги. И пропитавший все этот проклятый запах химикатов.

Кинотеатров в Москве все больше. Афиши новых фильмов делаются вручную. Они стали определенным видом искусства. Некоторые были корявые и страшные. Некоторые в классическом, другие в авангардном стиле. И жили афиши, пока не появится новый фильм — тогда беспощадно сдерут старую и повесят новую.

В кинотеатре «Юпитер» Бурлак подрабатывал художником. И он делал прекрасные афиши. В классическом стиле, с выражениями лиц и тщательно прорисованным фоном. Ему это дело нравилось — не одно поколение его предков расписывало богатые дома в деревнях всякими лебедями и пасторальными сценами, бывало, и до церквей доходили. Такое семейное дело, к которому он был приобщен с детства. И стиль оттуда же — кропотливо-детальный. Зрителям и начальству нравится.

Место это я выбирал долго и тщательно. И оно отлично подходило для некоторых наших дел. Такая идеальная точка для оперативных комбинаций. Именно тех, в которые не обязательно посвящать мое руководство.

Нанеся последний штрих и удовлетворенно посмотрев на результат своих трудов — афишу к новому фильму «Джамбул», Бурлак отложил кисть и повернулся ко мне:

— Картинка готова… А что по вашим картинкам делать будем, товарищ командир?

— Ловить на живца, — коротко сообщил я.

— А что за зверь-то?

— Порода пока не определена. Но зверь хищный. Клыкастый. И очень опасный.

Бурлак даже обрадовался:

— Это же просто песня. Дело знакомое. А то застоялся я в последнее время…