— Ну чего ты совсем скуксился? — Добрынин с сочувствием глядел на меня. — Жалеешь девчонку?

— Жалею. Знаешь, в ее судьбе будто сошлись судьбы миллионов наших людей. Она ведь последняя в семье. Всю родню съела война. И новая война, уже тайная, сгрызла и ее саму. Пускай цепкая, себе на уме, но девчонка не заслужила этого. Простая, пусть с амбициями, все еще было впереди. И за что ей такое?

— Да ни за что, — пожал плечами Добрынин. — Просто попала в жернова. И нет ничего хуже.

— Жернова, — кивнул я.

Да уж, кому, как не сотрудникам госбезопасности, лучше всего знать о том, каково это — попасть в жернова. Выражение давно у нас стало крылатым и с жутковатым смыслом. Ничего хуже нет — будь то жернова истории, или спецслужб, или борьбы верхов за власть. Судьба кидает туда, и людей просто перемалывает в порошок вне зависимости от их моральных качеств, убеждений и поступков. И ее перемололо. И это было не просто неправильно. Это было позорно. Особенно для меня.

— Как же мы опростоволосились, — покачал я головой.

— В первый раз, что ли? — отмахнулся Добрынин, широко зевнув.

Он обладал редкой способностью — гнать все дурные мысли от себя так, что они боялись к нему приблизиться на расстояние пушечного выстрела.

— Думаю, и не в последний, — кивнул я.

— Иван, пойми, невозможно держать под контролем все. Не хватает сил на все. И сейчас мы просто не совсем правильно распределили ресурсы. Сняли наблюдение. Посчитали, что у нас все под контролем. А под контролем было все у них.

— Под контролем, — задумчиво произнес я. Этот контроль больше всего и пугал.

— Хуже всего, что все замыслы нам порушили. Такой шанс был выйти на Букиниста.

— Может, и не порушили, — задумчиво произнес я.

— Есть предложения? — сразу приосанился Добрынин.

— Слушай, Сашок. Мы же не ели с утра. Давай прогуляемся на обед. А то упадешь в голодный обморок на ответственном задании — и как тебя, такого верзилу, на себе тащить?

— Дотащишь. Боевой товарищ все же… Но по поводу пожрать — это я всегда за.

Наши взгляды пересеклись. В его глазах был вопрос. И я только кивнул. Мы поняли друг друга без слов.

Отправились мы неторопливой походкой в сторону ЦУМа, в приглянувшуюся там столовку. В конце января опять повалил густой снег, и мимо нас с воем пробралось несколько снегоуборочных машин — шли в ряд, как танки в атаку. А еще проплывали, как в тумане, автобусы, троллейбусы. И бесчисленные ЗИМы с «Москвичами» и «Победами» — легковых машин с каждым годом становилось все больше, и когда-нибудь они перекроют все движение в Москве.

— Боишься ушей в кабинете, — утвердительно произнес Добрынин, который верно уловил мой посыл.

— Боюсь, — кивнул я. — И с каждым днем все сильнее.

Техника на месте не стоит. И время от времени наши коллеги-надзиратели балуются тем, что устанавливают в кабинетах прослушку, дабы быть в курсе происходящего — чем дышит и живет простой чекист. И не злоумышляет ли что в обеденный перерыв. Поэтому обеденные перерывы лучше проводить вне стен. Только так можно перекинуться парой словечек. Особенно таких, от которых у руководства волосы дыбом бы встали.

— Саша, у нас утечка, — деловито сообщил я. — Они обрубают концы, которые мы находим. Свидетелей убирают, следы зачищают. Нас постоянно опережают.

— Может, мы просто нерасторопны?

— Или у нас где-то окопался агент противника. Кто бы этот противник ни был, он протащил к нам свое чуткое ухо. И это уже стоило жизни нескольких человек.

— И от кого может протекать?

— От тех, кто в курсе разработки.

— И от меня? — хмыкнул Добрынин.

— От тебя — нет.

— Это вроде дружеского комплимента?

— Это вроде логики. Она говорит, что ты не знал всего, что знали наши враги. Тут кто-то куда более осведомленный.

— А кто знал всю информацию?

— Если навскидку… Беляков.

— Ну ты сказанул, — возмутился Добрынин. — Наш, можно сказать, отец родной. Надежа и опора.

— Любую опору может подточить жучок… В курсе были и те, кто повыше. Мы не знаем, кто там имеет полный доступ к информации по делу. Может сидеть такая бумажная душонка и быть в курсе всего.

— И куда бежать? Кому телеграфировать?

— Никому. Есть, конечно, у меня доступ к кое-кому, кого заинтересует подобная информация. Но тут же начнется разбор полетов, и мы погубим все дело. Нам нужно поработать над этим самим.

— Я-то согласный. Только как?

— Добивать дело. Искать книгу и врагов… Ты со мной, Саша? Учти, возможно, придется пойти на многое. На слишком многое.

— Знаешь, я как-то не уверен, что смогу дальше жить спокойно с осознанием, что рядом вражий змеиный выводок… Ты же знаешь, Иван. ОСНАЗ — мы всегда идем до конца.

— Тогда следующий фортель мы провернем без согласования с руководством.

— Какой фортель?

— Вытянем Букиниста на свет божий. И в тихой обстановке зададим ему несколько вопросов.

— Контакт же его мертв. Как ты его вытащишь?

— Да просто и тупо. Как корягу из воды. Главное, зацепить крепко. А чем его зацепить?

— Так все тем же — книгой. Этим самым СС 16. Ерики-маморики, звучит-то как — СС!

— В верном направлении думаете, товарищ капитан, — и я изложил свой план.

Добрынин, подумав, постановил:

— А что, может сработать… Действуем на свой страх и риск?

— На мой страх и риск. Я все устрою. Ты же меня прикрываешь по возможности.

— А как будешь исполнять?

— Есть возможности, — туманно произнес я…

Потом мы продумали стандартные варианты. Какие ситуации могут возникнуть и как на них реагировать. Систему оповещения и действия при обострении обстановки. И много еще чего, что кажется перестраховкой, но, если задымилось, может спасти жизнь.

И сейчас я не видел никакого смущения или страха в Добрынине. Он был в своей стихии. И лучился энтузиазмом. Он действительно готов был идти против всего мира, если посчитает, что дело правое.

И все же перед тем, как бросаться головой в холодный омут, я ему еще раз дал возможность одуматься и отступить.

— Добрынин, игра идет очень крупная, да еще краплеными картами. И не факт, что выживем, а не сгинем, притом с опороченным именем.

— Погибнуть, — только улыбнулся он. — А, дело житейское, с кем не бывает…